История жизни Черного Ястреба, рассказанная им самим

«Вот я, — заявил он, — никогда и не хотел этой войны. Прежде американцы никогда не убивали наших людей и не вторгались в наши охотничьи угодья. Я решил, что никогда более не причиню им вреда!»

Я ничего не ответил на эти речи — мой собеседник был очень стар и рассуждал, как ребенок.

В честь поттоватоми мы устроили праздник. Я подарил Уош-е-оуну хорошего коня, мои воины сделали то же самое для каждого из отряда поттоватоми и на прощание те пожелали, чтобы и мы заключили мир с американцами. Этого мы им не обещали, но дали слово, что не будем нападать на мирные поселения.

Спустя короткое время после отъезда поттоватоми, к нам из Мирного лагеря на Миссури пожаловало тридцать воинов, принадлежащих к нашему племени. Они показали пять скальпов, снятых ими на Миссури, и исполнили на них пляску, к которой мы охотно присоединились. С интересом выслушали мы обстоятельства, при которых они сняли эти скальпы, а затем показали им те два, которые мы добыли на Квивере, и рассказали, чего нам стоило их заполучить, и что побудило нас к этому.

Потом они дали нам подробный отчет обо всем, что происходило у них, и сообщили сколько убитых на счету у их отряда. Это далеко превосходило число убитых нашими воинами, когда они сражались на стороне англичан. Отряд этот собирался примкнуть к англичанам. Я посоветовал соплеменникам вернуться к мирным занятиям и передал то, что мы узнали от поттоватоми. Они вернулись на Миссури и с ними отправились те наши воины, чьи семьи находились в мирном лагере.

Весной, когда закончилась варка сахара[20], я посетил деревню фоксов неподалеку от свинцовых копей. Они не участвовали в войне и не оплакивали убитых. Я провел там несколько дней, принимая участие в их празднествах и плясках. Затем отправился в деревню поттоватоми на реке Иллинойс и там узнал, что Са-на-ту-ва и Та-та-пак-ки находятся сейчас в Сент-Луисе. Гомо сказал мне, что поттоватоми заключили мир с американцами и семь воинов его отряда остались у американского военачальника, чтобы мир был прочнее. Он также сообщил мне, что Уош-е-оун был убит. Старик отправился в форт, чтобы обменять немного дичи на табак, трубки и провизию. Получив табак и муку, он на закате вышел из форта, но не успел пройти и нескольких шагов, как был застрелен офицером, притаившимся у дороги. Труп его был утоплен в озере, где впоследствии Гомо и нашел его. Чтобы не нарушать заключенного мира, ему пришлось отдать родственникам старика свое ружье и двух лошадей. Только тогда они согласились не мстить за его смерть.

Я провел в деревне несколько дней и вместе с Гомо ходил к командиру форта. Он принял меня за поттоватоми, так как я хорошо говорю на их языке. Американский военачальник встретил нас очень дружелюбно и сказал, что он очень огорчен убийством Уош-е-оуна и обязательно найдет и накажет убийцу. Он задал несколько вопросов о моем племени, и я с готовностью на них ответил.

По возвращении на Рок я узнал, что вверх по Миссисипи отправился отряд солдат для постройки форта в Прери-дю-Шейен. Они остановились неподалеку от нашей деревни и были настроены вполне миролюбиво. Наши люди отвечали им тем же.

Мы занялись починкой своих вигвамов и расчисткой кукурузных полей. Поля тех, кто находился на Миссури, мы поделили между всеми желающими с условием, что они возвратят их владельцам, когда те вернутся. В нашей деревне царили мир и спокойствие: женщины с радостью трудились на полях и ничто не омрачало нашу жизнь.

Спустя некоторое время на реке появилось шесть лодок с солдатами, направлявшимися в Прери-дю-Шейен для пополнения гарнизона. Они вели себя вполне дружелюбно и мы приняли их по-доброму. Военачальника их мы пригласили на свой совет. У нас не было ни малейшего намерения причинять вред ему или его отряду — в противном случае мы бы без труда перебили их всех. Солдаты провели у нас весь день, поглощая изрядное количество виски и щедро угощая нас. Ночью пришел отряд англичан (они спустились по реке Рок) и принес нам шесть бочонков пороха! Мы узнали, что англичане захватили форт в Прери-дю-Шейен, и настаивают, чтобы мы снова вступили в войну на их стороне. Мы последовали их призыву и я стал собирать воинов, чтобы начать преследование американских солдат, отплывших незадолго до этого. Случись все днем раньше, мы бы с легкостью захватили весь отряд, так как их начальник совершенно не думал об осторожности.

Мы стали догонять их берегом в надежде, что Великий Дух поможет нам, если ему угодно, чтобы американцы были захвачены и убиты. Миновав пороги, вскоре увидели лодки, на всех парусах летевшие вверх по реке. Я сразу заметил, что одна из них управлялась довольно худо и ее прибивало ветром к берегу. Вскоре она с силой врезалась в песок, и солдаты спустили парус. Остальные лодки прошли мимо. Сам Великий Дух послал нам эту лодку! Мы осторожно приблизились и открыли огонь по высадившимся на берег. Те бросились к лодке, но никак не могли столкнуть ее, так как она врезалась далеко в береговую линию. Укрываясь за деревьями, мы высыпали на берег и начали палить по лодке. Пули наши, видимо, достигли цели — оттуда послышались крики. Я приказал воинам продолжать стрельбу. С лодки также прогремело несколько выстрелов, не причинивших, впрочем, нам вреда. Я стал готовить лук и стрелы, чтобы поджечь парус, лежавший в лодке. После двух-трех попыток мне это. удалось.

Скоро всю лодку охватило пламя. К этому времени одна из ушедших лодок вернулась и, бросив якорь рядом с горевшей лодкой, стала забирать оттуда людей. Им удалось снять всех, кроме убитых и тяжело раненых. Покидавшие лодку солдаты служили нам отличной мишенью и мы успели перестрелять многих из них. При этом был ранен их военачальник. Тут подошла еще одна лодка и бросила якорь, однако он не удержался и лодку вынесло на берег. Подошедшие в первой лодке обрубили концы и пошли на веслах вниз по реке, не сделав ни малейшей попытки помочь своим товарищам. Мы обстреляли оставшуюся лодку, несколько раз перезаряжая ружья. Нам не ответили. Решив, что они испугались или их слишком мало на борту, я отдал приказ захватить лодку. Но когда мы приблизились, они-таки открыли огонь и убили двух воинов, чем и ограничились наши потери в этой схватке. Несколько солдат выпрыгнули на берег и столкнули лодку в воду. Так им удалось уйти, не потеряв ни единого человека. Очевидно, военачальник у них оказался лучше, чем у тех других. Я бы с удовольствием пожал ему руку.

Не успели мы загасить огонь на захваченной лодке, чтобы спасти груз, как на реке показался ялик. Воины мои стали кричать, что это курьер из Прери-дю-Шейен. Мы подняли английский флаг, но ялик не пристал к берегу. Развернувшись, он стал удаляться вверх по реке. Мы послали ему вдогонку несколько выстрелов, но он уже был вне досягаемости наших пуль.

На борту лодки я нашел несколько бочонков виски. Выбив у них днища, я вылил на землю всю эту отраву! Еще я там обнаружил ящик, полный маленьких бутылочек и коробочек. Это, вероятно, тоже была отрава, с помощью которой лекари убивают белых людей, когда те заболеют. Я выбросил все это в реку. В лодке были также ружья, одежда и полотняные палатки. Все это я раздал своим воинам. Похоронив убитых, мы возвратились в деревню фоксов на Рок-Айленде, где раскинули свои новые палатки и водрузили английский флаг. Многие из наших воинов обрядились в захваченную одежду и наша стоянка стала напоминать военный лагерь бледнолицых. Расставив дозорных, мы начали пляску на добытых скальпах. Вскоре мимо нас вниз по течению прошло несколько лодок и среди них одно большое судно с пушками. Наши юноши преследовали их некоторое время, но пули их не достигали цели, и солдаты отделались легким испугом. Мы поняли, что форт в Прери-дю-Шейен был захвачен, так как на судне находились те самые солдаты, которые строили форт.

Днем на реке появилась маленькая лодка англичан. Они преследовали большое судно в надежде, что оно застрянет на порогах и им удастся захватить его. Ранее они предложили экипажу сдаться, но те отказались. Теперь же, когда судно благополучно миновало пороги, все надежды захватить его растаяли.

Англичане выгрузили на берег пушку и вставили при ней трех солдат. Они похвалили нас за храбрость, проявленную при захвате лодки, и рассказали, что произошло в Прери-дю-Шейен. Преподнеся нам бочонок рома, они вместе с нами праздновали победу и танцевали. Мы отдали им кое-что из захваченного в лодке, в частности, бумаги и книги. На следующее утро англичане покинули лагерь, пообещав вернуться через несколько дней с подкреплением.

По их отъезде мы принялись за работу и, руководимые оставшимися солдатами, вырыли ямы для пушки и тех, кто будет из нее стрелять. Разведчики, посланные вниз по течению реки, донесли через гонца, что к нам приближается несколько лодок с солдатами. Нам еще не приходилось сталкиваться с американцами в открытом бою и мы горели желанием сразиться с ними. Построившись, мы ожидали их приближения. Лодки показались только вечером и пристали к небольшому острову, поросшему ивой, как раз против нас. Ночью мы перекатили пушку вниз и на рассвете открыли огонь. С радостью мы отмечали, что чуть ли не каждый наш выстрел достигает цели. Наблюдая, с какой поспешностью солдаты отчаливали от острова, я с нетерпением ждал начала боя. Трудно передать, как я был раздосадован, когда увидел, что все лодки устремились вниз по реке. Несколько воинов последовало за ними, чтобы посмотреть, где они пристанут, но они не останавливались до самого Де-Мойна и высадились уже за порогами, где и приступили к постройке форта[21].

С небольшим отрядом воинов я выступил в том направлении. Строительство форта в этих местах могло помешать нашей зимней охоте: в Двуречье находились лучшие охотничьи угодья, и осенью мы как раз собирались отправиться туда. Вечером мы добрались до форта и заночевали на вершине высокого холма. Костер не разводили из страха быть замеченными. Всю ночь наши юноши по очереди стояли в дозоре. Изрядно устав за день, я вскоре заснул. Во сне ко мне явился Великий Дух и повелел спуститься к подножью холма и подойти к ручью. Там я найду поваленное дуплистое дерево, в вершине которого прячется большая змея. В той стороне, куда смотрят ее глаза, и будет находиться безоружный враг.

Утром я рассказал своим воинам о повелении Великого Духа. Вместе с одним из них мы спустились в лощину, которая вела к ручью, и вскоре вышли к строящемуся на холме форту. Я увидел там множество людей. Со всей возможной осторожностью мы проползли, скрываясь в траве, под самым холмом и достигли берега ручья. Там лежало поваленное дерево и у его вершины я увидел змею, которая, подняв голову, смотрела на противоположный берег ручья. Я осторожно приподнялся и увидел, что на той стороне, почти против меня, прогуливаются под руку два безоружных офицера. Они пошли было в сторону форта, однако вскоре вернулись и зашагали к тому месту, где скрывались мы, но не дошли до него. Пройди они чуть дальше, участь их была бы решена наши винтовки были наготове. Перейдя ручей, мы спрятались в кустах на берегу. Я снова поднялся, чтобы посмотреть, не идут ли они обратно, но они направились в форт и тем самым спасли себе жизнь.

Мы снова перешли ручей и я стал возвращаться той же лощиной. Мой же товарищ двинулся вниз по течению ручья. Поднимаясь на холм, я мог видеть работающих солдат, а у подножья холма, там, где ручей впадал в реку, прохаживающегося часового. К нему подбирался мой воин, и я, затаив дыхание, стал следить за ними. Часовой все время ходил из стороны в сторону, но вдруг остановился и посмотрел туда, где скрывался воин. Тот замер и лежал, не шелохнувшись, в траве, но как только часовой отвернулся, чтобы продолжить свой путь, раздался выстрел и он упал. Я посмотрел в сторону форта и увидел, что там царит смятение, — солдаты забегали в разных направлениях, некоторые бросились вниз по крутому берегу к лодкам. В это время мой товарищ присоединился ко мне и мы вместе вернулись к отряду. Сразу же снялись мы с места и вскоре благополучно возвратились в свою деревню на реке Рок. Там я повесил свой амулет и убрал подальше ружье и копье — мне больше не хотелось затевать войну с белыми, пока они сами не вызовут меня на это. До весны не случилось ничего примечательного, кроме того, что форт за порогами был покинут американцами и сожжен.

Вскоре после моего возвращения с зимней охоты мы получили известие, что англичане заключили мир с американцами и от нас требуется то же самое, для чего нас приглашают в Портаж-де-Сиу[22]. Мнения разделились: одни советовали нам идти, другие были решительно против. На-майт, наш главный вождь, решил идти, как только с Майнса подойдут фоксы. Они пришли, и все вместе мы отправились в путь. Однако на полдороге наш вождь заболел и мы вынуждены были остановиться в селении на реке Гендерсон. Фоксы пошли дальше и мы собирались последовать за ними, как только нашему вождю станет лучше. Однако ему становилось все хуже и хуже, и вскоре он умер. Главным вождем стал его брат. Он отказался идти дальше, заявив, что опасается, как бы его не постигла судьба брата. Такое опасение было вполне обосновано, и мы решили повернуть обратно.

Фоксы, вернувшись, рассказали нам, что они выкурили трубку мира с американцами и те, вероятно, пойдут на нас войной, потому что мы так и не явились. Этому я не поверил — ведь американцы всегда терпели поражение при столкновениях с нами.

Осенью у нас в деревне появился Ла Гатри и другие английские торговцы. Он велел нам идти и заключить мир-таково было желание нашего английского отца. Он также посоветовал нам идти на зиму в Двуречье[23]: там никто не охотился уже несколько лет и дичь водилась в изобилии. Узнав, что в Рапидс-де-Мойн прибыл главный американский военачальник с войсками, чтобы построить там форт, мы решили пойти туда вместе с торговцами и объяснить, почему мы не смогли прийти раньше. У порогов торговцы оставили все свои товары и лодки, кроме той, на которой они отвезли нас к американцам. Мы посетили их военачальника (он расположился на борту судна) и рассказали ему, что нам помешало появиться раньше. Вид у него был очень рассерженный и он долго говорил что-то Ла Гатри. Я спросил у торговца, что сказал ему начальник, и узнал, что тот грозился повесить Ла Гатри на рее своего корабля.

«Но ему не испугать меня», — заметил торговец. — «Он не посмеет исполнить свою угрозу. Как британский подданный, я сделал все, что мог».

Тогда я обратился к военачальнику с просьбой разрешить нам и меномони[24] охотиться в Двуречье. Он согласился, но велел нам уйти оттуда до ледостава, чтобы мы не зимовали под самым фортом. Под конец он спросил, зачем с нами идут меномони. Я не знал, что ответить, и сказал, что у них много красивых скво[25] и поэтому мы хотим, чтобы они шли с нами. На это он ничего не возразил. Мы все отправились вниз по реке и оставались там всю зиму, как и намеревались вначале. Охота была удачной. Торговцы доверху загрузили лодки нашей пушниной и направились в Макинак, мы же вернулись в свою деревню.

В свое время я забыл упомянуть об одном обстоятельстве, касающемся моего друга Гомо, вождя племени поттоватоми. Как-то раз, когда он гостил у меня на реке Рок, я услыхал от него следующую историю:

«В Пеории сейчас очень хороший военачальник: он всегда говорит правду и не притесняет наших людей. Однажды он послал за мной и, посетовав, что провизия у него на исходе, попросил меня послать людей поохотиться для форта. Пообещав ему это, я сразу же возвратился в лагерь и передал нашим людям пожелание военачальника. Они с радостью согласились помочь нашему другу и вскоре вернулись с двадцатью оленями, которых и положили у ворот форта. Через несколько дней я вновь отправился в форт. чтобы узнать, довольно ли им принесенного мяса. Мне дали пороха и свинца и попросили продолжить охоту. Вернувшись в лагерь, я сказал, что военачальник требует еще мяса. Тогда Ма-та-та, один из моих лучших воинов, предложил идти за Иллинойс, где много дичи и можно хорошо поохотиться для нашего друга. Он взял с собой восемь охотников, с ними пошли также его жена и другие скво. На полпути к месту охоты они увидели белых людей, гнавших им навстречу стадо. Не подозревая об опасности (иначе они не стали бы попадаться на глаза белым), Ма-та-та свернул со своего пути, чтобы встретиться и поговорить с бледнолицыми. Как только те увидали наш отряд, они во весь опор поскакали ему навстречу. Ма-та-та отдал им свое ружье и попытался объяснить, что идет охотиться для американского военачальника и не имеет никаких враждебных намерений. Однако его речь была прервана выстрелами; которые ранили его. Чтобы не быть затоптанным лошадьми, Ма-та-та укрылся за обломившейся веткой дерева. Снова грянули выстрелы и на этот раз он был ранен по-настоящему серьезно. Ма-та-та понял, что сейчас будет убит (если уже не был смертельно ранен), и, бросившись на ближайшего к нему бледнолицего, вырвал у него ружье и застрелил его. Потом он упал, обливаясь кровью, и тотчас же умер.

Напуганные судьбой своего товарища, остальные охотники попытались спастись бегством. Белые стали преследовать их и перебили почти всех. Известие об этом мне принес мой младший брат, который был среди охотников, но получил лишь небольшую рану. Он рассказал, что белые побросали свой скот и вернулись в поселок. Остаток ночи мы провели, оплакивая наших несчастных товарищей.

Наутро я выкрасил себе лицо черной краской и отправился к военачальнику в форт. Встретив его у ворот, я рассказал обо всем, что произошло. Он изменился в лице, и я увидел, что он искренне опечален гибелью наших людей. Потом он стал уверять меня, что я, должно быть, ошибся, так как не мог поверить, что белые люди могут поступать столь жестоко. Но когда мне удалось убедить его, он сказал, что презренные трусы, убившие моих людей, будут наказаны. На это я ответил ему, что наши люди сами отомстят за все, и пусть он не беспокоится об этом — ни он, ни его солдаты ни в чем не виноваты. Мои воины отправятся на Уобаш и отомстят за смерть своих друзей и родных. На следующий день мы подстрелили нескольких оленей и оставили их у ворот форта».

На этом Гомо закончил свой рассказ. Я мог бы привести множество подобных историй, очевидцем которых мне приходилось быть, но не хочу вызывать из прошлого горькие воспоминания. Итак, я возвращаюсь к своему повествованию.

Когда главный военачальник в Сент-Луисе вновь пригласил нас подписать договор о мире, мы, не колеблясь, отправились в путь, чтобы выкурить с ним трубку мира. По случаю нашего прибытия белые вожди устроили большой совет. Они передали нам слова Великого Отца, который обвинил нас в ужасных преступлениях и дурном поведении и, прежде всего, в том, что мы не явились, когда нас пригласили в первый раз. Хорошо зная, что Великий Отец обманул нас и тем самым вынудил примкнуть к англичанам, мы не могли поверить, что это действительно его слова. Как военный вождь я не мог говорить, но другие наши вожди стали настаивать на том, что все сказанное — ложь и Великий Отец не мог вести такие речи, зная, что он сам поставил нас в затруднительное положение. Белые вожди были очень рассержены таким ответом и заявили, что если мы будем наносить им оскорбления, они разорвут договор и пойдут на нас войной.

Наши вожди и не собирались оскорблять их, они просто хотели объяснить, что все сказанное не может быть правдой. Точно так же, как это делают белые, когда чему-нибудь не верят. После того, как мы все растолковали, совет продолжился и была раскурена трубка мира.

Тогда я впервые прикоснулся гусиным пером к договору, не подозревая, что тем самым я добровольно отказываюсь от своих земель. Знай я тогда, к чему это приведет, никогда бы не подписал такого договора. И мое последующее поведение целиком это подтверждает.

Что мы знаем о законах и обычаях белых людей? Они могут купить наши тела, чтобы изрезать их, а мы подпишем об этом договор, не зная, что творим. Именно так и произошло, когда мы впервые взяли в руки гусиные перья.

У нас с белыми, как мне кажется, совершенно разные представления о добре и зле. Белые могут поступать плохо всю жизнь, но стоит им только раскаяться в содеянном перед смертью, как они получают прощение сразу за все. У нас совсем по-другому: всю жизнь мы должны поступать так, как велят нам наши представления о добре. Если у нас есть кукуруза и мясо, и мы знаем, что есть семья, у которой этого нет, мы обязательно должны поделиться с ней. Если у нас больше одеял, чем нам нужно, а у других их не достает, мы отдаем им излишек. Но о нашей жизни и обычаях я расскажу немного позже.

Расставшись с белыми вождями вполне по-дружески, мы отправились в свою деревню на реке Рок. Там мы обнаружили, что на Рок-Айленд прибыли войска и собираются там строить форт. По нашим понятиям, это противоречило тому, к чему нас призывали, и означало «подготовку к войне в мирное время». Однако мы не стали возражать против строительства форта, хотя и были порядком расстроены, так как это был лучший остров на Миссисипи, который много лет служил летним прибежищем для нашей молодежи. Там был наш сад (не хуже, чем у белых людей в их больших селениях), где мы собирали землянику, чернику, крыжовник, сливы, яблоки и орехи. На порогах, которые окружали остров, мы ловили замечательную рыбу. В юности я провел на нем много счастливых дней. Остров охранял добрый дух, который жил в пещере среди скал, как раз рядом с тем местом, где сейчас стоит форт. Наши люди часто видели его: он был весь белый, с крыльями, как у лебедя, но раз в десять больше. Мы старались не шуметь в той части острова, где он обитал, чтобы не тревожить его. Но шум при строительстве форта спугнул его, и ничего удивительного, что его место занял злой дух.

Наша деревня находилась на северном берегу реки Рок в излучине между Рок и Миссисипи. Перед ней до самых берегов Миссисипи простирались прерии, а позади возвышался пологий холм. По склону холма вдоль Миссисипи тянулись наши кукурузные поля, поднимаясь вверх мили на две. Они граничили с землями фоксов, чья деревня располагалась в трех милях от нашей на берегу Миссисипи против нижней оконечности Рок-Айленда. У нас было около восьмисот акров вспаханной земли, включая острова на реке Рок. Вокруг деревни раскинулись прекрасные пастбища, поросшие мятликом. Из холма било несколько ключей, в которых мы брали воду. Пороги на реке Рок изобиловали рыбой, а тучная земля всегда приносила нам хорошие урожаи кукурузы, бобов, тыквы и кабачков. Всего у нас было вдоволь, дети наши никогда не плакали от голода и мы давно забыли, что такое нужда. Деревня наша стояла здесь уже более трехсот лет и все это время мы безраздельно владели долиной Миссисипи от Висконсина до Портаж-де-Сиу в устье Миссури на протяжении около семисот миль.

В те времена мы почти не имели дела с белыми, за исключением торговцев. Деревня наша процветала и трудно было найти в том краю более благодатное место и лучшие охотничьи угодия. Если бы в те дни к нам в деревню явился еще один пророк и предсказал то, что случилось позднее, никто не поверил бы ему. Как можно! Изгнать нас с наших собственных земель, запретив даже приходить на могилы предков, родных и близких.

Белым не понять, какое это несчастье для нашего племени. У нас существует обычай приходить на могилы своих близких и поддерживать их в порядке много лет. Мать приходит поплакать в одиночестве на могиле ребенка. После успешного похода воин является на могилу отца, чтобы заново раскрасить могильный столб. В горе мы всегда приходим туда, где лежат кости наших предков. Там Великий Дух являет нам свою милость.

Но как же изменилась наша жизнь с тех пор! Тогда мы были счастливы, как бизоны на бескрайних равнинах, сейчас же мы подобны угрюмым волкам, чей голодный вой разносится над прериями. Но я опять отклонился от темы моего повествования. Сердце мое переполняют горькие чувства, которые ищут и не находят исхода.

Возвратившись в деревню после зимней охоты, мы обычно производили окончательный расчет с торговцами, всегда приходившими в это время. Мы нарочно приберегали лучшие меха для этой сделки. Среди торговцев постоянно царило соперничество, и мы всегда получали нужные нам товары задешево. По завершении мены торговцы обычно подносили нам несколько бочонков рома, обещанных еще с осени, чтобы мы с большим желанием ходили на охоту, чем на войну. Потом, нагруженные шкурами и пушниной, торговцы отправлялись по домам, а наши старички позволяли себе немного повеселиться (в те времена молодые воины никогда не прикасались к вину). Следующим важным делом было погребение мертвых, то есть всех тех, кто умер в течение года. Это очень важный и торжественный обряд. Родственники умерших раздают друзьям все свое имущество, ввергая себя в нищету. Этим они показывают Великому Духу свое смирение, надеясь, что он сжалится над ними. Потом мы открываем свои кладовые и достаем кукурузу и другую провизию, которая лежала там с осени. После этого приступаем к починке вигвамов. Как только с этой работой покончено, начинаем расчищать поля под кукурузу и чинить ограды вокруг участков. Посадкой кукурузы занимаются женщины. Мужчины в это время пируют, угощаясь сушеной олениной, медвежьим мясом, дикой птицей и различными яствами, приготовленными из кукурузы. За едой они рассказывают друг другу, как прошла зима.

Когда женщины покончат с кукурузой, мы устраиваем праздник, на котором исполняется пляска журавля. В ней участвуют и женщины, одетые в лучшие свои наряды и украшенные перьями. На этом празднике молодые воины выбирают себе будущих жен. После юноша рассказывает о своем выборе матери, та идет к матери девушки и они договариваются обо всем и назначают время, когда юноша должен прийти в дом невесты. Он приходит в ее вигвам, когда все спят (или притворяются, что спят), зажигает спички, нарочно оставленные для этой цели, и вскоре находит место, где спит его избранница. Он будит ее и освещает свое лицо, чтобы она узнала его, а затем подносит огонь к ее лицу. Если девушка задует огонь, церемония заканчивается и утром юноша появляется в вигваме уже как член семьи. Если же она оставит огонь непогашенным, юноша покидает вигвам. Однако на следующий день он вновь появляется у ее дома и начинает играть на флейте. Молодые женщины по одной выходят из вигвама, чтобы посмотреть, для кого он играет. При их появлении юноша меняет мелодию, чтобы показать, что его игра предназначена не для них. Когда же у выхода появляется его избранница, юноша продолжает наигрывать ту же любовную мелодию до тех пор, пока она не возвратится в вигвам. Тогда он прекращает игру и ночью предпринимает еще одну попытку, которая обычно увенчивается успехом.

В течение первого года совместной жизни супруги решают, смогут ли они поладить друг с другом и жить счастливо. Если нет — они расстаются и каждый снова ищет себе друга жизни. Жить вместе и ссориться— так глупо могут поступать только белые. Даже самое необдуманное поведение не лишает женщину права жить под родительским кровом. Сколько бы детей ни привела она домой, ей всегда будут рады и тотчас же на огне весело закипит котел, чтобы накормить их всех.

Пляска журавля длится два-три дня, а затем следует еще один праздник, на котором исполняется обрядовый танец нашего племени. Для этой цели в деревне расчищается большая квадратная площадка. Вожди и старые воины садятся на циновки в верхней части площадки, барабанщики и певцы становятся рядом, а воины и женщины располагаются по ее сторонам, оставляя в середине свободное пространство. Раздается бой барабанов, и певцы заводят песню. На площадку выходит воин, двигаясь в такт музыке. Он изображает свою схватку с врагом: вот он подкрадывается к противнику, наносит удар и поражает его. Все хлопают в ладоши в знак одобрения. Потом его место занимает другой воин. Юноши, ни разу не побывавшие в военном походе, стоят пристыженно в стороне — они не имеют права войти в круг. Помню, как сам я не осмеливался даже взглянуть в ту сторону, где стояли женщины, пока не получил право входить в круг, как настоящий воин.

Какая радость для старого воина увидеть, как его сын выходит вперед и рассказывает в танце о своих подвигах. Он снова чувствует себя молодым и сам вступает в круг, чтобы еще раз пережить свои былые победы.

Танец племени воспитывает настоящих воинов. Прошлым летом, когда я плыл на пароходе по большой реке из Нью-Йорка в Олбани, мне показали место, где американцы исполняют свой национальный танец (Уэст-Пойнт). Старые воины рассказывают в танце о своих былых подвигах, побуждая молодежь брать с них пример. Это весьма удивило меня — я не ожидал, что белые воспитывают своих воинов так же, как и мы.

Когда заканчиваются весенние праздники, наступает время рыхлить и полоть кукурузу, и как только стебли поднимутся до высоты колена, все молодые мужчины племени уходят в ту сторону, где садится солнце, чтобы начать охоту на оленей и бизонов, не упуская при этом случая настигнуть и сиу, если те окажутся в наших местах охоты. Часть стариков и женщины отправляются на свинцовые копи, а остальные уходят ловить рыбу и плести циновки. Все покидают деревню и она пустует около сорока дней. Потом люди начинают возвращаться домой. Охотники приносят сушеное оленье и бизонье мясо, а иногда и скальпы сиу, если те имели неосторожность вторгнуться в наши охотничьи угодья. Бывает и так, что наши охотники наталкиваются на отряд сиу, значительно превосходящий их в силе, и тогда принуждены бывают отступить. Если в последней стычке были убиты саки, то сиу, ожидая мести, будут при встрече с ними спасаться бегством, и наоборот. Каждая из сторон знает, что противник имеет право мстить, и поэтому при встрече отступают те, кто в прошлый раз поразил врага. Только месть за родственников может побудить к смертельной схватке. Вражда между родственниками убитых и вторжение в чужие места охоты — вот основные причины наших войн.

Возвратившиеся из копей приносят свинец, а остальные — сушеную рыбу и циновки для зимних вигвамов. Каждая группа преподносит другим свои подарки. Охотники дарят сушеное оленье и бизонье мясо, а взамен получают свинец, сушеную рыбу и циновки.

Наступает самое лучшее время в году, когда у нас всего бывает вдоволь: вырастают бобы и кабачки, запасены сушеное мясо и рыба. Все лето до самого созревания кукурузы мы пируем, веселимся и ходим друг к другу в гости. Некоторые семьи ежедневно устраивают празднества, чтобы почтить Великого Духа. Боюсь, что белым людям это не совсем понятно, но у нас нет на этот счет каких-то определенных правил. Чтобы восславить Великого Духа, в чьей власти находятся все живые существа, каждый может устроить свой собственный праздник. Некоторые верят, что есть два Духа — добрый и злой, и устраивают праздники для злого, чтобы умилостивить его. Ведь Добрый Дух и так их не обидит. Сам я считаю, что наш разум должен помогать нам отличать дурное от хорошего. Мы призваны следовать по тому пути, который нам кажется правильным, и не сомневаться в его истинности. Если бы Великий и Добрый Дух пожелал, чтобы мы думали и поступали, как белые, он бы с легкостью изменил наши взгляды, и мы перестали бы отличаться от них. Ведь его могущество безгранично и мы знаем об этом, и можем ощущать это на каждом шагу. Среди нас есть люди, которые, подобно бледнолицым, притворяются, будто знают верный путь, но никогда не укажут его бескорыстно. Я не верю их знанию и считаю, что каждый человек должен прокладывать свой собственный путь.

Когда подходит время созревания кукурузы, наша молодежь с нетерпением ожидает сигнала к началу сбора початков, — до этого никто не смеет прикоснуться к ним. Сбор кукурузы сопровождается большим праздником, на котором мы возносим благодарность Великому Духу.

Здесь я расскажу, как у нас появилась кукуруза. Как гласит предание, двое охотников нашего племени сидели как-то раз у костра и жарили мясо убитого ими оленя. Вдруг они увидели, как с облаков на землю слетела прекрасная женщина. Охотники были весьма изумлены ее появлением и решили, что она, должно быть, голодна и почувствовала запах мяса. Приблизившись, они поднесли ей кусок жареной оленины. Она съела его и велела им прийти на это место в конце года, и тогда они будут вознаграждены за свою доброту и щедрость. Потом она вознеслась к облакам и исчезла. Возвратившись в деревню, охотники рассказали, что с ними произошло, но люди только посмеялись над ними. Когда настало время, назначенное прекрасной женщиной с облаков для получения награды, охотники отправились к этому необыкновенному месту с большим отрядом. Там, где земли коснулась ее правая рука, росла кукуруза, там, где земли коснулась ее левая рука, росли бобы, а там, где она сидела, вырос табак.

С тех самых пор кукуруза и бобы стали нашей главной пищей, а табак мы приспособили для курения. Табак пришелся по вкусу и белым людям и они употребляют его самым различным способом — и курят, и нюхают, и жуют.

Мы благодарны Великому Духу за все блага, которыми он одарил нас. Сам я и глотка воды не выпью без того, чтобы не вспомнить о его благодеяниях.

Позже мы устраиваем большую игру в мяч — в ней обычно принимает участие от трехсот до пятисот человек с каждой стороны. Мы играем на лошадей, ружья, одеяла и иное свое имущество. Выигравшая сторона забирает заклад и все мирно расходятся по вигвамам.

У нас также бывают скачки и так мы предаемся играм и развлечениям, пока не будет собрана вся кукуруза. Тогда мы начинаем готовиться к охоте. В это время приезжают торговцы и дают нам в долг одежду для наших семей и все необходимое для охоты. Сначала мы, правда, договариваемся с ними о ценах, по которым они будут покупать нашу пушнину и продавать нам свои товары. Мы указываем им место своей предстоящей охоты и говорим, где они должны построить свои фактории. Там мы оставляем стариков и часть кукурузы. Торговцы относятся к ним с большим почтением и всегда помогают в случае нужды. Торговцы издавна пользовались уважением у нас в народе и не было случая, чтобы хоть один из них был убит людьми нашего племени.

На охоту мы ходим обычно маленькими партиями и по завершении ее приносим шкуры в факторию и остаемся там, коротая время за картами и другими играми, почти до самого конца зимы. Затем наши юноши отправляются охотиться на бобров, кто-то идет добывать енотов и ондатр, а остальные уходят варить сахар. Все покидают факторию, предварительно договорившись о месте встречи на Миссисипи. Оттуда мы все вместе возвратимся весной в деревню.

Варка сахара всегда была для нас приятным занятием. Дичи в это время бывает много и мы живем, ни в чем не нуждаясь, и даже закатываем пиры, когда на сахароварню приходят охотники. Весной мы возвращаемся в деревню, а иногда с нами туда приходят и торговцы. Вот так мы и жили год за годом. Но увы! Те счастливые времена давно прошли.

Возвратившись весной с охоты, я с радостью узнал, что мой старый приятель, торговец из Пеории, пожаловал на Рок-Айленд. Он приплыл на лодке из Сент-Луиса, но уже не как торговец, а как наш агент. Мы были очень рады его видеть. Он рассказал нам, как едва не попал в лапы Диксону. Мой приятель пробыл у нас совсем немного времени, и, дав на прощанье несколько дельных советов, возвратился в Сент-Луис.

Летом в ответ на грабительские набеги сиу мы разослали несколько военных отрядов и им удалось убить четырнадцать человек из этого племени. В течение лета я несколько раз приходил в форт Армстронг и неизменно находил там теплый прием. Однако в деревне у нас было не все в порядке. Наши люди стали больше пить. Я попытался употребить все свое влияние, чтобы остановить пьянство, но ничего не смог поделать. Чем ближе подходили к нам поселки белых людей, тем хуже становился наш народ. Многие из нашего племени, вместо того, чтобы идти на свои старые охотничьи места, где дичь водилась в изобилии, охотились рядом с поселками белых и не сохраняли добытые меха, чтобы расплатиться с торговцами за товары, а отдавали их поселенцам в обмен на виски, так что весной их семьи возвращались в деревню чуть ли не голыми и без всяких средств к существованию.

Как раз в это время заболел и умер мой старший сын. Он всегда был хорошим и послушным сыном и уже вступал в возраст взрослого мужчины. Вскоре после этого умерла и моя младшая дочь, забавная и милая девочка. Я очень любил своих детей, и для меня их смерть была тяжелым ударом. В горе покинул я нашу шумную деревню и поставил свой вигвам на холме посреди кукурузного поля. Вигвам я обнес изгородью, а вокруг посадил кукурузу и бобы. Здесь наша семья и поселилась в полном одиночестве. Я раздал все свое имущество и жил в нищете. Единственной моей одеждой была рубаха из бизоньей кожи. Оплакивая потерянных детей, я два года покрывал черной краской лицо и постился — пил только воду и на закате дня съедал немного вареной кукурузы, надеясь таким образом умилостивить Великого Духа.

В то время у нас осложнились отношения с племенем айова, несмотря на наше желание жить с ними в мире. Когда наши воины убивали кого-нибудь из айова, мы всегда преподносили богатые подарки родственникам убитого, чтобы сохранить добрые отношения с этим племенем. Но на последнем совете с ними мы дали обещание, что, если кто-нибудь из их людей будет убит нашими воинами, мы вместо подарков выдадим им того, кто в этом убийстве повинен. Несмотря на то, что мы известили об этом решении все племя, следующей же зимой наш юноша убил одного из айова.

Немедленно в нашей деревне был собран отряд, чтобы привести к айова виновного. Я согласился идти с ними. Когда мы были готовы выступить, я зашел в вигвам за юношей. Он был болен, но выразил готовность идти с нами. Однако его брат стал возражать и вызвался принять наказание вместо него, поскольку сам виновник был не в состоянии проделать такой большой путь. Семь дней мы были в дороге, пока наконец не достигли деревни племени айова. Не доезжая до нее, мы остановились и сошли с лошадей. Попрощавшись с нами, молодой воин один вошел в деревню, распевая песню смерти, и сел на площади посередине деревни. К нам вышел один из вождей айова. Мы сказали ему, что выполнили свое обещание: привели к ним брата того юноши, который убил одного из их людей. Сам виновник болен и не может двигаться, поэтому за него вызвался идти его брат. Не вступая в дальнейший разговор, мы сели на лошадей и поскакали прочь. Когда мы отъезжали, я бросил последний взгляд на деревню и увидел, как с копьями и палицами из вигвамов выбегают воины айова. Мы отправились в обратный путь и ехали, не останавливаясь, до самого вечера. Не успели мы разбить лагерь и развести костер, как послышался приближающийся конский топот. Мы схватились за оружие, ожидая схватки с врагом, но вместо этого увидели нашего молодого воина с двумя лошадьми. Он рассказал, что после того, как мы оставили его, айова сначала стали угрожать ему смертью, но потом накормили, выкурили с ним трубку, подарили двух лошадей и разные товары и отпустили домой. Когда мы приехали в деревню, все люди племени были очень рады такому исходу. Благородство и щедрость айова настолько поразили нас всех, что с тех пор ни один человек из их племени не пострадал от нашего народа.

Осенью я с небольшим отрядом направился в Молден, где нас радушно встретил наш английский отец и преподнес нам множество даров. Он также вручил мне медаль, сказав при этом, что никогда более англичане не будут воевать с американцами. Но в знак благодарности за нашу верность англичанам в прошлой войне он будет и впредь каждый год преподносить нам подарки, как в свое время обещал мне полковник Диксон.

Той зимой я охотился в Двуречье. Белые быстро заселяли эту местность. Однажды, когда я охотился в долине реки, мне повстречались трое бледнолицых. Они стали обвинять меня в том, что я убил их свиней. Я отрицал это, но они не слушали меня. Один из них выхватил у меня из рук ружье, разрядил его и вытащил кремень. Отдав ружье, они велели мне убираться и стали избивать палками. Я был весь в синяках и не мог спать несколько ночей.

Спустя некоторое время после этого происшествия один из людей моего лагеря срубил борть и принес мед в свой вигвам. Скоро появилось несколько белых, которые заявили, что это их борть и он не имел права ее срубать. Тогда мой человек отдал им мед, но этого им показалось мало и они унесли шкуры, которые он собирал всю зиму, чтобы расплатиться с торговцем и одеть свою семью весной.

Разве можно было любить людей, которые относились к нам столь несправедливо? Мы решили снять свой лагерь, чтобы с нами не произошло чего-нибудь похуже. Когда весной мы снова собрались вместе, многие жаловались на подобное к ним отношение.

Летом на Рок-Айленд приехал наш агент. Он относился к нам очень по-дружески и давал разумные советы. В течение лета я часто навещал его и торговца и тогда впервые услышал разговоры о нашем выселении из родной деревни. Торговец объяснил мне, что в соответствии с условиями заключенного нами договора мы должны покинуть земли на Миссисипи со стороны Иллинойса. Он посоветовал нам выбрать другое место для своей деревни и перебраться туда весной. Если мы останемся в своей деревне на реке Рок, нас ожидают большие неприятности. Пользуясь своим большим влиянием на главного вождя фоксов, который был его сводным братом, торговец убедил его оставить свою деревню и переселиться на западный берег Миссисипи, что тот и сделал следующей весной.

Тогда только и разговору было, что о нашем переселении. Ке-о-кука удалось склонить к согласию, и он употреблял все свое влияние, чтобы заставить народ последовать за ним. Командир форта Армстронг, наш агент и торговец с Рок-Айленда всячески помогали ему в этом. Ке-о-кук послал в деревню глашатая, чтобы тот объявил нашему народу, что он должен исполнить волю Великого Отца и покинуть западный берег Миссисипи. Новую деревню он предложил построить на Айове и настаивал, чтобы это было сделано до начала зимней охоты, так чтобы весной уже не было необходимости возвращаться на старое место.

Противники переселения стали спрашивать мое мнение — и я высказал его. Кваш-ква-ме уверил меня, что он никогда не давал своего согласия на продажу наших земель. Я решил поддержать тех, кто возражал против переселения, и мы высказались против намерений Ке-о-кука, полные решимости не покидать свою деревню. Я переговорил с Ке-о-куком, чтобы выяснить, нельзя ли будет уладить это дело с Великим Отцом, и посоветовал ему предложить любые другие земли (даже наши свинцовые копи), только бы нам разрешили сохранить за собой небольшой участок, где стоит наша деревня и простираются наши поля.

Тогда я считал, что у белых достаточно земли, и они не станут отнимать у нас деревню. Ке-о-кук пообещал договориться о замене и обратился к нашему агенту и главному начальнику в Сент-Луисе, которому подчинялись все агенты, за разрешением поехать в Вашингтон, чтобы повидать Великого Отца и все уладить. Мы успокоились на некоторое время и отправились в места охоты в надежде, что нам пойдут навстречу.

Зимой я узнал, что в нашу деревню приехали три семьи бледнолицых, сломали часть наших вигвамов и стали возводить изгороди, чтобы поделить наши поля между собой. При этом они отчаянно ссорились из-за раздела. Я немедленно отправился на Рок и через десять дней пути обнаружил, что сведения эти были верны. Мой вигвам был занят белой семьей. Я хотел поговорить с ними, но они не понимали меня. Тогда я пошел на Рок-Айленд и сообщил переводчику (агента не было на месте) то, что собирался сказать этим людям: они не должны селиться на этой земле и ломать наши вигвамы и изгороди — в этой стране достаточно других мест, где они могут обосноваться — они должны покинуть нашу деревню, потому что весной мы возвратимся в нее. Переводчик написал мне бумагу и я отправился назад в деревню и показал ее пришельцам, однако не понял, что они ответили мне. Тем не менее, я ожидал, что они внимут моей просьбе и уйдут. Вернувшись на Рок-Айленд, я имел долгий разговор с торговцем. Он опять советовал мне уступить и построить деревню на Айове, как это собирался сделать Ке-о-кук. Я ответил ему отказом.

На следующее утро я переходил Миссисипи по очень тонкому льду, однако Великий Дух сделал его таким прочным, что я вполне благополучно добрался до берега. Я проделал трехдневный путь, чтобы увидеть агента виннебагов и поговорить с ним о наших затруднениях, однако он обрадовал меня не больше, чем наш торговец. Тогда я решил идти к пророку, так как верил, что ему дано знать и понимать многое. Когда мы встретились, я рассказал ему о наших неприятностях, ничего не скрывая. Он сразу же поддержал меня и велел ни в коем случае не отдавать деревню белым, чтобы спасти могилы наших предков от разорения. Он сказал, что если мы останемся в своей деревне, белые не тронут нас, и посоветовал мне уговорить Ке-о-кука и его сторонников не ходить весной на Айову, а вернуться в нашу деревню.

После месячного отсутствия я вернулся в наш охотничий лагерь и рассказал обо всем, что видел и слышал. Вскоре мы уже подходили к своей деревне. Там мы обнаружили, что белые не только не покинули ее, а наоборот, к ним присоединились новые поселенцы и большая часть наших полей уже огорожена ими. Белые были очень недовольны нашим возвращением. Мы, тем не менее, начали чинить свои старые вигвамы и ставить новые. Вернулся Ке-о-кук и стал по-прежнему звать нас на Айову. Он ничего не добился в Вашингтоне и нам не разрешили ни остаться, ни отдать взамен другие земли. Мы больше не были друзьями. Я считал, что только трус способен так легко уступить свою деревню пришельцам. Какое право имели эти люди захватывать деревню и поля, принадлежащие нам по воле Великого Духа?

Мой разум говорил мне, что землю нельзя продавать. Великий Дух дал ее своим детям, чтобы они жили на ней и обрабатывали ее ради своего пропитания. И они имеют права на те земли, где они живут и трудятся. Если же они добровольно покинут свои земли, другие люди имеют право прийти и занять их. Продается только то, что можно унести с собой.

После того, что пришельцы сделали с нашими полями, мы с большим трудом могли отыскать свободный клочок земли, чтобы посадить хоть немного кукурузы. Несколько белых поселенцев разрешило нам засадить небольшие участки на огороженных ими полях, оставив себе все лучшие земли. Наши женщины, непривычные к их изгородям, постоянно мучались, перелезая через них, а если им случалось сбить перекладину, на них обрушивался гнев поселенцев.

Одному из моих старых друзей повезло. Его поле находилось на маленьком острове посреди реки. Он засадил его кукурузой и она дружно взошла. Но вскоре этот остров попался на глаза белому поселенцу и он, перепахав кукурузу, засеял его для себя. Старик горько плакал — ведь он знал, какие бедствия ожидают его семью, если она останется без кукурузы.

Белые люди привезли с собой виски и спаивали наших людей, выманивая у них лошадей, ружья и капканы. Их мошенничество достигло таких пределов, что я опасался серьезных осложнений, если этому не будет положен конец. Поэтому я обошел всех белых поселенцев, умоляя их не продавать виски нашим людям. Тем не менее, один из них продолжал это делать открыто. Прихватив с собой несколько воинов, я пришел к нему в дом и, выбив дно у бочонка, вылил все его виски. Я сделал это из опасения, что мои люди, напившись пьяными, могут убить кого-нибудь из белых. Белые поселенцы относились к нам очень плохо. Один из них жестоко избил нашу женщину только за то, что она сорвала несколько побегов кукурузы на его поле, чтобы утолить голод. В другой раз наш юноша был избит дубинками за то, что снял изгородь с дороги, чтобы провести свою лошадь. У него была сломана ключица и все тело покрыто синяками. Вскоре он умер.

Однако ни один белый не пострадал от моих людей, несмотря на всю их жестокость по отношению к нам. Полагаю, это было достаточным свидетельством нашего миролюбия. Мы позволили, чтобы какие-то десять человек завладели нашими полями, не давали нам сажать кукурузу, обижали наших женщин и забивали до смерти наших мужчин, не встречая сопротивления своей варварской жестокости. Белые могли бы поучиться у нас, как терпеливо сносить обиды.

Мы постоянно ставили в известность нашего агента, а через него и главного начальника в Сент-Луисе, обо всех своих невзгодах, надеясь, что они сделают хоть что-нибудь для нас. И в то же самое время белые поселенцы жаловались, что мы посягаем на их права! Они выставляли себя обиженной стороной, а нас — пришельцами, незаконно вторгнувшимися в чужие владения, и громко призывали главного военачальника защитить их собственность!

Как же коварен язык бледнолицых, если они могут добро обратить во зло, а зло выдавать за добро.

Летом я оказался на Рок-Айленде в то время, когда туда приехал очень большой начальник (мне он был известен как главный начальник Иллинойса) губернатор Коул. С ним был другой начальник, который, как мне сказали, славился своим знанием законов (судья Дж. Холл). Я пришел к ним и попросил выслушать мой рассказ о притеснениях, которым подвергался мой народ, надеясь, что они смогут помочь нам. Однако большой начальник был не склонен беседовать со мной. Он сказал, что он больше не главный в Иллинойсе, — его дети избрали себе другого отца. Я был весьма изумлен этими словами, так как всегда знал его как честного, храброго и достойного вождя. Но белые люди никогда не бывают довольны. Если у них появится хороший отец, они созывают совет (мысль об этом подает обычно какой-нибудь дурной тщеславный человек, который сам метит на это место), на котором решают, что этот или какой-нибудь другой, не менее тщеславный, человек будет им лучшим отцом, чем тот, которого они имеют. И в девяти случаях из десяти они, конечно прогадывают.

Все же я настоял, чтобы эти двое выслушали меня. Свою речь я начал с договора, заключенного Кваш-ква-ме и тремя нашими воинами, представив его значение так, как мне объяснил торговец и другие белые. Затем я рассказал, что Кваш-ква-ме и его люди начисто отрицают, что они продали нашу деревню. И поскольку я знаю, что они никогда не лгут, то решил не отдавать ее никому.

Я рассказал, как белые люди приходят к нам в деревню, сжигают наши вигвамы, ломают изгороди на наших полях, перепахивают нашу кукурузу, избивают наших людей; что они принесли с собой виски, чтобы спаивать наших людей и выманивать у них лошадей, ружья и капканы; что, несмотря на все обиды, ни один из моих воинов не поднял руку на белого человека.

Я пришел сюда, чтобы два больших начальника посоветовали мне, как поступить. Напрасно раз за разом обращался я к агенту. Хорошо зная о нашем бедственном положении, главный начальник в Сент-Луисе вместо того, чтобы искать справедливого решения у нашего Великого Отца, как велит ему долг, продолжал повторять, что мы должны покинуть свои родные места, потому что там хотят жить белые поселенцы.

Я и подумать не мог, что Великий Отец захочет, чтобы мы покинули деревню, где прожили так долго и где покоились кости наших предков. На это большой начальник ответил, что, лишившись власти, он уже ничем не может помочь нам. Ему очень жаль, но он даже не знает, что посоветовать нам. Они оба ничего не могли сделать для нас и выглядели очень опечаленными. Тем не менее, я всегда буду рад пожать им руку.

Осенью перед началом охоты я зашел к нашему агенту в надежде, что у него могут быть для меня хорошие новости. Новости, действительно, были! Он сказал, что земля, на которой стоит наша деревня, будет распродана поселенцам и после этого в соответствии с договором мы потеряем право на ней оставаться. Если мы опять вернемся, нас выселят силой!

Зимой мы узнали, что часть нашей земли уже распродана и самый большой участок куплен торговцем с Рок-Айленда. Теперь я понял, почему он так уговаривал нас уйти. Он хотел сам завладеть нашими землями. В течение зимы мы несколько раз собирали советы, чтобы решить, как поступить дальше, и на одном из них постановили возвратиться в деревню, как обычно. Мы рассуждали, что если нас станут выселять силой, в этом будут повинны торговец, агент и другие поселенцы. А в этом случае они заслуживают смерти! Торговец был первым в этом списке. Он купил землю, на которой стоял мой вигвам и находились могилы наших предков. Не-а-поуп поклялся убить всех тех, кто пытался изгнать нас из родных мест: торговца и агента, переводчика и главного начальника в Сент-Луисе, командира форта Армстронг, военачальника на Рок-Айленде и Ке-о-кука.

Наши женщины получили неутешительные вести от поселившихся в новой деревне: рыхлить мотыгой невозделанную землю прерий было очень тяжело и кукурузы удалось собрать совсем мало. Мы тоже не могли похвастаться хорошим урожаем и впервые за все времена нашим людям не хватало провизии.

Мне удалось убедить некоторых сторонников Ке-о-кука возвратиться весной в нашу старую деревню на реке Рок. Однако сам Ке-о-кук не вернулся туда. Меня не оставляла надежда, что нам разрешат пойти в Вашингтон и уладить это дело с нашим Великим Отцом. Когда я пришел к агенту на Рок-Айленд, он был очень недоволен нашим возвращением в деревню, и заявил, что мы должны убраться на западный берег Миссисипи. На это я ответил ему прямым отказом. Переводчик, которого я застал в его доме, посоветовал мне выполнить требование агента. От него я пошел к торговцу и стал упрекать его за то, что он скупил наши земли. На это он мне ответил, что, не купи их он, это сделал бы кто-нибудь другой, и если Великий Отец согласится на обмен с нами, он с готовностью вернет правительству всю приобретенную землю. Такое поведение нельзя было назвать бесчестным и я стал думать, что он не так уж плох, как нам казалось. Большая часть нашей деревни была сожжена и разрушена и нам пришлось ставить новые вигвамы и основательно чинить старые. Женщины наши отыскали маленькие клочки земли, там где белые еще не успели поставить свои изгороди, засеяли их кукурузой и трудились, не покладая рук, чтобы вырастить хоть что-то для своих детей.

Мне сказали, что в соответствии с договором мы не имеем права оставаться на проданных землях и правительство может выселить нас силой. Однако продано было совсем немного земли и, поскольку большая часть ее все еще оставалась в руках у правительства, мы требовали, чтобы нам было предоставлено право «жить и охотиться на этих землях, пока они являются собственностью правительства», в соответствии с тем самым договором, в котором предусматривалось, что мы должны освободить землю только после того, как она будет продана. Мы хотели жить на этой земле и считали, что имеем на это полное право.

Прослышав, что на Уобаше сейчас находится большой начальник, я послал туда отряд, чтобы узнать о его мнении. Мои люди сообщили ему, что мы не продавали свою деревню. Он уверил их, что если мы не продали землю, на которой стоит наша деревня, Великий Отец никогда не отнимет ее у нас.

Побывал я и в Молдене у английского начальника. Он сказал то же, что и начальник на Уобаше. Надо отдать ему справедливость — его советы всегда были разумны. На этот раз он посоветовал мне обратиться к нашему американскому отцу, который, несомненно, поступит с нами по справедливости. Позже я разговаривал на эту тему с главным начальником в Детройте и получил от него такой же ответ. Он заявил, что если мы не продавали своей земли и будем жить на ней в мире, никто нас не тронет. Его слова окончательно убедили меня в своей правоте и я решил держаться до конца, как того ожидали от меня наши люди.

Из Молдена я возвратился уже поздней осенью. Все мои люди ушли в места охоты и я последовал за ними. Там я узнал, что все лето белые всячески притесняли их, и что в Прери-дю-Шейен заключен новый договор. Ке-о-кук и еще несколько наших были там и узнали, что наш Великий Отец обменял узкую полоску земли из той, что была уступлена Кваш-ква-ме и его товарищами, на участок земли около Чикаго, принадлежащий поттоватоми. Теперь он хочет получить его обратно, для чего и заключает договор, по которому Соединенные Штаты обязуются вечно выплачивать поттоватоми по шестнадцати тысяч долларов ежегодно за небольшую полоску земли, которая раз в двадцать меньше того участка, который был отобран у нашего народа за тысячу долларов в год. Этого я никак не мог понять. Они говорят, что эта земля принадлежит Соединенным Штатам. Какой же тогда был смысл обменивать ее с поттоватоми, если она представляет такую ценность? Почему бы тогда не сохранить ее? Если же они поняли, что прогадали в этом обмене с поттоватоми, почему не возвратили себе землю по той же цене, которую они заплатили за нее нашему народу? Если за маленький клочок той земли, которую они забрали у нас за тысячу долларов в год, они готовы вечно платить поттоватоми по шестнадцать тысяч в год, то сколько же они должны нашему народу за землю в двадцать раз большую, чем этот клочок!

Образ мыслей белых людей уже не раз приводил меня в недоумение. Тогда же я впервые стал сомневаться, есть ли у них четкое представление о добре и зле.

С пророком я поддерживал тогда постоянную связь. Кроме того, были разосланы гонцы на Арканзас, Ред-Ривер и Техас. Это была секретная миссия, не связанная с нашими земельными осложнениями, о которой в настоящее время я не имею права говорить.

Мне доложили, что вожди фоксов были созваны в Прери-дю-Шейен на совет, чтобы разрешить какие-то разногласия, возникшие между ними и сиу. Девять вождей в сопровождении одной женщины отправились на место встречи, но около Висконсина на них напали меномони и сиу и перебили всех, кроме одного. Не буду подробно останавливаться на этом событии, так как о нем, вероятно, сообщалось в газетах и белые люди достаточно хорошо осведомлены об этом.

Надо сказать, что в последние два года мы забыли об играх и развлечениях. Народ наш раскололся на два лагеря. Один из них возглавлял Ке-о-кук, который готов был отречься от наших прав ради благосклонного отношения белых и трусливо уступить им деревню. Во главе второго стоял я, полный решимости отстаивать нашу деревню, несмотря на все приказы покинуть ее. Поскольку ни я, ни мои люди не участвовали в продаже нашей земли и, как утверждает договор, могли оставаться на ней, пока она принадлежала Соединенным Штатам, я был уверен, что нас нельзя изгнать оттуда силой. Поэтому я и отказывался покинуть свою деревню. Здесь я родился и здесь покоятся кости моих друзей и родных. С благоговением отношусь я к их могилам и никогда не оставил бы их по доброй воле.

Когда пред моим мысленным взором проходят картины юности и более поздних дней и я вспоминаю, что они разворачивались там, где издавна жили мои предки, которые ныне почиют под окрестными холмами, никакие доводы не могут заставить меня уступить эту землю белым.

Зима прошла в унынии. Охота была неудачной — у нас не хватало ружей, капканов и всего того, что белые люди выманили у нас в обмен на виски. Будущее не сулило нам ничего хорошего. Я стал поститься и взывать к Великому Духу, чтобы он направил меня на верный путь. Печаль не покидала меня — все белые, с которыми я дружил, давали мне советы, так сильно противоречившие моим собственным желаниям, что я стал сомневаться, есть ли у меня среди них хоть один настоящий друг.

Ке-о-кук, используя все свое красноречие, убеждал моих сторонников, что я поступаю опрометчиво, и сумел посеять среди них недовольство. Мне оставалось утешаться тем, что все женщины были на моей стороне: они не хотели уступать свои кукурузные поля.