Помоги проекту - поделись книгой:
В. Д. Сиповский
Родная старина Книга 1 Отечественная история с IX по XIV столетие
Откуда знаем мы наше прошлое
Более тысячи лет прошло с той поры, как первый русский князь утвердил свою власть на берегах реки Волхова. Много с той поры до наших дней совершилось крупных дел, и хороших, и дурных; немало за это время бед и горя пережил русский народ; были у него и светлые дни радости; было немало и людей, память о которых дорога всякому русскому сердцу. Есть о чем порассказать, есть что и послушать.
Откуда же нам узнать о том, что было за несколько сот лет до нас? Откуда нам взять сведения о стародавних временах?
Кому не случалось замечать, как любят рассказывать о своем прошлом пожившие на свете, бывалые, видавшие, как говорится, виды, — особенно старики. Рассказывают иной раз они подробно, плавно, спокойно — так хорошо, что можно их заслушаться. Чего только они не припомнят и не порасскажут: много пожили, много и видели. Память у стариков бывает нередко и богата, и торовата. Были бы только охотники слушать их, а за охотою рассказывать дело у них не станет.
Такая охота у старых людей была во все времена. Не будь ее в ту пору, когда у наших предков не было еще грамоты, не много бы мы знали о нашей глубокой старине.
Рассказывают старики про старое, про бывалое. Слушают стариков дети их да внуки; западают глубоко в память их эти рассказы. Пройдут два-три десятка лет; деды уже сошли в могилу; внуки их и сыновья сами стали отцами и дедами. Рассказывают и они своим детям и о старой дедовской были, и о том, что сами на своем веку видели. Так из рода в род передаются рассказы о недавнем прошлом и о глубокой старине. Называются такие рассказы —
Да беда в том, что как ни хороша бывает память у старых людей на прошлое, а все-таки всего не удержит: выпадают из нее имена людей, спутывает она события, забывается и время, когда что случилось. Притом и говорится обыкновенно не обо всем, а о том, что ближе к сердцу, что посвежее сохранилось в памяти.
Иной рассказчик говорит о чудесном подвиге, о силе необычной какого-нибудь витязя, о событии, да невольно и прикинет от себя словцо-другое или спутает что-нибудь; смотришь — с былью уже и сплелась небылица. Прошел такой рассказ через уста нескольких поколений — предание уже и в сказку обратилось; и трудно уже в ней распознать быль от небылицы. Кроме того, жизнь не стоит: года идут за годами, являются новые люди, совершаются новые дела. У каждого поколения есть свои радости, свои заботы; зарождаются новые предания; новые песни складываются. Чем больше живет народ, тем больше накопляется их; а со временем наберется их столько, что самая крепкая память всего не удержит: они либо смешиваются между собою, либо вытесняются одни другими. Хоть и говорит пословица, что старики сказывают «по старой памяти, как по грамоте», да все память не грамота — всего не удержит. Не много мы знали бы о нашей старине, если бы не явилась грамота в подмогу памяти.
В древности, когда еще предки наши и не думали о том, что можно читать и писать, в нашу страну заходили грамотные иноземцы (арабы, греки и другие); они разносили известия о ней по своим землям; многое из их рассказов было и записано; кое-что сохранилось и до нашего времени. Записки иноземцев много помогают нам узнать наше прошлое.
К предкам же нашим книжное искусство пришло в десятом веке вместе с христианством, и потому первыми грамотными людьми у нас были священники да монахи. Между ними нашлись такие, которые стали записывать известия о событиях в Русской земле. Обыкновенно записывали не подробно и не связно, а делали только небольшие заметки: выставят год и запишут под ним коротко, что случилось в это время; затем следующий год обозначат и под ним сделают короткую запись, а ничего особенного не произошло, то ничего и не запишут, год пустым оставят. Такие короткие записи по годам, иначе сказать, по летам, называют
Немало у нас было летописцев, но особенно много пришлось потрудиться тому, который составил первую известную нам летопись «Повесть временных лет». Он не только отмечал в ней то, что на его памяти совершилось, но захотелось ему начать с самых древних времен: пришлось ему собирать старые сказания, заимствовать известия из других книг, записывать рассказы стариков. Темное предание о первых князьях, благочестивое сказание о первых христианских подвижниках на Руси, сказочный рассказ бывалого человека о диковинах Русской земли — все дорого для него, все это старательно записывает монах-летописец в свою книгу. Отрекся он от света, заперся в свою тесную келью, гонит он от себя всякие помыслы о мирских делах и утехах, — хочет думать только о Боге да о спасении своей души, да не оторвет он от сердца своего привязанности к родной земле; сильно хочется ему знать, что на ней творится и творилось; хочется и другим поведать о том, что сам знает. И вот, помолясь Богу, принимается он усердно за труд. В поход ли князь пошел, враги ли напали на землю Русскую, новая ли церковь основана, знамение ли какое явилось на небе — все старательно записывает он в свою летопись. Скорбно повествует он о неурядицах в Русской земле, о княжеских усобицах, о злодеяниях; с умилением сердечным заносит он сказание о подвигах христианского благочестия. Смотрит он на свой труд как на благочестивое дело: будут читать летопись князья, бояре да монахи, узнают, сколько зла творилось нечестивыми, как Бог карал их за это, узнают и хорошие дела лучших русских людей, и легче будет добрым людям избирать правые пути в жизни и от зла сторониться. Нелегко было написать целую книгу, когда не умели еще скоро писать и приходилось букву за буквой вырисовывать; но усердно трудится летописец: он надеется «от Бога милость прияти», надеется, что и люди прочтут его летопись и добрым словом помянут его.
Великое дело совершил смиренный монах, составивший «Повесть о первых временах русской истории». Из летописи этой мы и узнаем про нашу древнейшую старину.
Вслед за первым летописцем стали и другие монахи вести летопись. Почти во всех древнейших монастырях были летописцы.
Кроме летописей, от старинной письменности осталось немало отдельных сказаний о достопамятных событиях, житий, княжеских грамот, договоров и прочего, — все это — письменные следы древней русской жизни.
Со временем в древних монастырях все больше и больше накоплялось разных рукописей. Целые груды их лежали в монастырских книгохранилищах в полной неизвестности. С XVI века стали у нас печатать книги; да долго никто и не думал печатать древние летописи. Для того чтобы разобрать старинные рукописи, отличить важные от неважных, нужны были не только труд и усердие, но и знания и умение, а этого-то и недоставало у наших предков. Не умели они даже и беречь рукописей: много их погибло и от пожаров, и от сырости да пыли.
Только с прошлого столетия в нашем отечестве стали являться настоящие знания, настоящая наука. Нашлись и ученые люди, которые понимали цену древним рукописям. Сначала ученые у нас были из немцев, а потом принялись за науку и русские. Рукописи стали старательно собирать, разбирать, изучать, печатать. Довольно труда пошло на это дело. Затем нашлись и такие, которые попытались написать русскую историю с древнейших времен, да написать не так отрывочно, как писали летописцы, а связно, чтобы видно было, как одно событие происходит от другого. Дорога родная старина для всякого, но дороже всего она тому, кто всю жизнь кладет на изучение ее. Историки-ученые усердно роются в грудах старинных рукописей, изучают иностранные сказания, изучают и темные предания, и сказки народа, изучают древние здания, церкви, старинные вещи, даже могилы древние раскапывают; всюду ищут следов старины, как золотоискатели золота.
И не напрасен их труд: все больше и больше набирается сведений о старине, все яснее и яснее возникает прошлое пред нами, словно оживает пред нашими глазами. На что уж, кажется, могила безмолвна, а ученому и она может многое сказать: оружие, утварь, монеты, найденные в древних могилах, иной раз очень помогают ему объяснить старину. На что уж причудлива и темна иная народная сказка. На нее сам народ уже смотрит как на выдумку, годную на потеху ребятам. Рассказывает дед малым внукам о небывалом царстве, да смеясь и приговаривает: «Я сам там был, мед, пиво пил — по усам текло, да в рот не попало». А ученые и в этих сказках открывают драгоценные следы старины, узнают из них, во что верил в глубокой древности народ, какие помыслы его занимали, чего искал он, от чего сторонился. Настоящие ученые не дают повадки своему сердцу, не говорят только о том, что им нравится, что им приятно, а всю правду говорят, как она есть, без прикрас. Правда, даже горькая и тяжелая правда, дороже для них сладкой лести, легкого обмана. У народа нашего сложились пословицы: «Правда светлее солнца», «Правда дороже золота», «Без правды не живут люди, а только маются». Как же ученым людям не ценить правды? Много они написали книг. Из них-то и узнаем мы про нашу старину, узнаем подробнее и вернее, чем из летописей, народных преданий и песен. Да беда в том, что книги эти не всякому и грамотному под силу: немало надо поучиться, чтобы понимать их.
Неграмотный же люд узнает свое прошлое до сих пор тем же способом, как предки его за тысячу лет тому назад, — из рассказов стариков, из преданий да из песен. На юге у нас до сих пор еще есть народные певцы (кобзари); теперь большей частью это — нищие-слепцы. Ходят они за своими поводырями (вожатыми) из села в село. Везде они желанные гости. Всякому хочется послушать песни о старине, о казацких временах: около кобзаря скоро собирается толпа и старого, и юного люда. Играет кобзарь на своей кобзе и под звуки ее струн поет свои песни. Поет он о том, как казаки попадали в татарскую или турецкую неволю, о муках нестерпимых, какие выносили они в руках басурман, — уныло звучит старческий голос певца, струны кобзы жалобно стонут. Тоскливо сжимаются сердца слушателей; стоят они недвижно, с опущенными головами, словно слышат они стоны предков своих, — слышат, а помочь не могут… Кончил свою песню кобзарь. Смутно у всех на душе. Но вот снова настроил он свою кобзу. Снова запел он, и запел другую песню. Поет он про степь широкую, вольную, поет о том, как по ней разливалась удаль казацкая, поет про лихие подвиги прадедов, про силу их могучую. Звонче гудят живые струны; крепнет голос старого певца, будто молодость вернулась к нему; подымаются опущенные головы слушателей, расправляют свои согнутые спины старые казаки, а у молодых и глаза блещут, — почуяли они, что и в их жилах течет казацкая прадедовская кровь…
Как жили наши предки за тысячу с лишком лет назад
Страна наша громадной равниной раскинулась от Ледовитого моря до Черного, от Уральских гор до Карпат и Балтийского моря. На Крайнем Севере большую часть года стоит лютая зима; белой пеленой снег покрывает промерзлую почву; страшной стужей веет с Ледовитого моря; ночной сумрак полгода висит над землей. Не будь тут хорошей рыбной ловли, охоты за пушным зверем и птицей да быстрого и выносливого северного оленя, нельзя было бы и жить человеку на Дальнем Севере. Край здесь совсем бесплодный: ничего ни посадить, ни посеять нельзя. Коротким летом поверхность промерзлой болотистой почвы (тундры) оттаивает лишь на несколько вершков. Расти на ней может только мох — пища северного оленя. К югу от этого дикого и бесплодного края появляются деревья, сначала — в виде мелкого кустарника, а далее идут дремучие сосновые и еловые леса. Средняя полоса нашей страны богата и теперь лесами, а за тысячу лет назад лесу было гораздо больше. На целые сотни верст тянулись непроглядные, непроходимые лесные дебри. Много тут озер и болот. В лесной глуши привольно было водиться всякому лесному зверю. Белки, зайцы, волки, медведи, лисицы, куницы наполняли их.
Дикие кабаны, серны, зубры целыми стадами бродили тут. Приволье было здесь и всякой лесной птице. На севере в лесах больше всего встречаются хвойные деревья — ель да сосна, а южнее идут клен, дуб, липа и другие лиственные деревья. Здесь в изобилии роятся пчелы и кладут свой мед в дуплах старых деревьев.
К югу от лесной полосы идут по берегам рек богатые луга, поля, а дальше расстилается широкая, неоглядная степь. В древности она была совсем не заселена. Весною покрывалась она густыми, высокими травами. Словно волны ходили по этому зеленому травяному морю, когда вольный степной ветер разгуливал здесь на просторе. Раздолье было в степи травоядным животным и степной птице. Стрепеты, дрофы, дикие голуби, горлинки целыми стаями носились над степью. Рои мелких голосистых пташек наполняли воздух своим свистом и пением. Летом пестрела степь яркими цветами; запахом от них полон степной сухой воздух. Богатая пожива тут пчелиным роям.
Степи спускаются к берегам Черного и Азовского морей. Чем дальше уходят они на восток к Каспийскому морю, тем низменнее и бесплоднее становится почва; попадаются тут местами и голые пески, пропитанные солью (солончаки): в глубокой древности здесь было морское дно. Дальше на востоке наши степи сливаются с азиатскими.
Вся страна наша с ее степями, полями, лесами представляет равнину. Исходи ее всю вдоль и поперек, а гор не встретишь; разве попадутся кое-где небольшие возвышения да холмы. Внутри страны почва незаметно подымается и образует плоскую возвышенность (Алаунскую). Здесь много лесов, болот, озер. С этой возвышенности берут начало наши большие реки. С западной части ее (Валдайская возвышенность) течет на восток Волга сначала маленькой речонкой. Справа и слева к ней бегут ее притоки — ручьи и речки; все полноводнее, глубже и шире делается она, а когда сливается с рекой Камой, то становится такой широкой, что с одного берега еле-еле видишь другой. Здесь Волга поворачивает на юг, медленно и важно несет свои воды через дремучие леса, через широкие степи в Каспийское море. С этой же возвышенности берет начало и славный Днепр. Немало храбрых воителей носил он в древности на своих волнах. Немало и казацкой удали унес он в Черное море. И он начинается маленькой речкой, а потом все растет и растет, принимая в себя воды притоков, и тихо, не спеша пробирается чрез густые леса к вольной степи. В одном месте тут заслонили было ему путь камни да скалы (пороги); забурлили его воды; тесно им после приволья да простора степного пробираться по узким проходам между камнями. Пробился Днепр сквозь пороги, свободно и вольно разливается он вширь и впадает в Черное море таким широким устьем, что и не разберешь, где кончается река и где начинается море. С Валдайской же возвышенности течет Западная Двина в Балтийское море. Тут неподалеку начинаются реки, текущие в озеро Ильмень; из него Волхов идет в Ладожское озеро, а оно рекою Невою вливается в Балтийское море. От Валдайской возвышенности идет на восток к Уральским горам холмистая возвышенность (Алаунская гряда); с нее текут на север притоки реки Северной Двины, а на юг притоки Волги. Кроме этих рек, множество других пересекают страну по всем направлениям. Из средины ее они с бесчисленным множеством притоков расходятся на север и юг, на запад и восток. Многие из этих рек полноводные, рыбные, текут на целые сотни верст, текут спокойно, не спеша чрез леса, поля и степи.
Не будь этих рек, трудно было бы расходиться по стране первым поселенцам ее: легко было затеряться в беспредельных степях, легко было заблудиться в лесных трущобах. Да и пробираться сквозь непролазные дебри по топким болотам было очень тяжело и опасно: на каждом шагу можно было встретиться с хищным зверем. То ли дело река! Путь ровный! Сделать челн из старого дуплистого дерева не хитро. По течению реки плыть совсем легко: сама вода несет. Да и вверх подыматься не тяжело по тем рекам, которые текут тихо и ровно. Поднимешься к верховью одной реки, плыть дальше нельзя. Смотришь — не очень далеко начинается другая река. Три-четыре человека могут без особого труда перетащить челн до нее: где место гладкое, можно тащить по земле волоком, а где нет, там легкую ладью и на руках нетрудно перенести. Стоит только добраться до другой реки, спустить лодку в воду — и плыви себе иной раз целые сотни верст. Плавая по рекам, не заблудишься: они и обратный путь покажут, коли надо вернуться, да и опасности меньше. Приходится плыть сквозь темные леса; полны они рева и воя звериного да не очень-то страшны: не достанет зверь людей среди большой реки. Случается им иной раз и на берег выйти, поохотиться, раздобыться дичью; приходится тут и с большим лютым зверем встретиться. Опасно это человеку с плохим оружием в руках: не всегда осилишь зверя. Да все-таки опасность эта только на время. Это не то, что пробираться по лесам целые дни, недели, не знать покою ни днем ни ночью, быть постоянно в страхе, что вот-вот из сумрака непроглядного леса кинется лютый зверь. Не было в древности в стране нашей никаких дорог; лучшими путями были реки. По рекам наши предки славяне расходились и расселялись по великой Восточно-Европейской равнине.
Еще до славян много народов заходило сюда из Азии. Немало прошло их в Европу по степной полосе. Особенно часто заходили сюда из азиатских степей орды хищных кочевников.
Предки наши, славяне, в незапамятную еще старину пришли из Азии в Европу. Сначала поселились они по нижнему течению Дуная и заняли земли к северу от него до Карпатских гор. На Дунае жить было привольно: страны здесь были теплые, земли плодоносные, растительность богатая. Не ушли бы славяне отсюда по своей воле; да стали их теснить отсюда другие народы, — пришлось славянскому племени раздробиться и двинуться в другие земли. Одна часть их все-таки осталась на Дунае; от этих славян ведут начало сербы и болгары. Другая часть славян пошла дальше на север; от них произошли чехи, мороване, словаки и поляки, а те славяне, которые поселились по реке Эльбе да по берегу Балтийского моря, со временем затерялись среди сильных немецких племен, слились с ними в один народ — онемечились. Третья часть славян пошла на северо-восток, расселилась по Днепру и его притокам да по Ильменю и Волхову. Эти славяне и были нашими предками, от них ведет начало русский народ.
Места было тут вдоволь; тесниться было нечего; свободно можно было расходиться во все стороны. Пробирается по реке семья людей. Приглянется им какое-нибудь место на берегу — остановятся, поживут несколько времени. Коли хорошо живется, можно добыть пищу, да не очень опасно — устроят свои незатейливые жилища и живут себе; а худо — пойдет дальше искать новых мест. Где хорошо растут хлебные растения, земля плодородная, может она многих прокормить, там много семей селятся вместе большими поселками. А где леса да болота, где приходится промышлять охотою, звероловством, там селятся небольшими поселками, даже отдельными семьями. Неудобно охотиться на одном и том же месте большому числу охотников: зверь чуток и уходит из тех мест, где грозит ему постоянная опасность.
Разными промыслами занимались славяне: где охотою и звероловством, где рыболовством, а где были хорошие луга, там — скотоводством; но больше всего славяне любили заниматься хлебопашеством. Не только на юге, где тучная почва давала богатую жатву, но и на севере, среди дремучих лесов, на бедной почве, где только можно было, славянин выбирал местечко для своей пашни, бороздил лесную глинистую почву деревянным ралом, и хотя скудный плод давала северная почва, но и тут издавна наш народ чтит землю, свою «мать-кормилицу», как величает он ее.
Все славяне по языку, по нравам, даже и по виду были одним племенем; но не жили они как один народ. Не было еще такой силы, такой власти, которая сплотила бы их в один народ. В каждой отдельной семье повелителем был отец. Несколько семейств, происшедших от
Селиться славяне любили по берегам рек и озер, на высоких местах, чтобы водой не залило во время весенних разливов. За тысячу лет тому назад не умели славяне строить себе хороших жилищ, — сплетали себе жалкие лачуги из хвороста, покрывали соломой, лишь бы укрыться от дождя да непогоды, жили и в землянках. Ненастье и стужа заставили уже в древности предков наших задуматься о том, как бы получше устраивать себе жилища. Стали они свои плетенные из ветвей шалаши обмазывать глиною (до сих пор так делаются в иных местах на юге мазанки или хаты), а там, где было вдоволь лесу, научились делать стены из плотно сложенных бревен и строить себе избы. Печей и дымовых труб совсем не умели делать в древности, а устраивали среди жилищ очаги, где и разводили огонь, а дым уходил в отверстие в крыше или в стене (до сих пор еще в северных деревнях встречаются курные избы без дымовых труб и без хорошо устроенных печей). Скамьи, столы и вся домашняя утварь делалась в древности, как и теперь у нашего народа, из дерева.
Ненастье да мороз заставили наших предков, зашедших с юга, подумать и о теплой одежде. Где нужда, тут и подмога: леса полны были пушным зверем. Надо было только изловчиться, а добыть шубы можно было. Не угнаться человеку за быстрым зверьком — за лисицей или зайцем; не одолеть ему силача — медведя. Да хитер человек, смышленее он зверя, — придумал тугой лук да острые стрелы. Быстрая стрела догонит и зайца в поле, и птицу в небе. Силен лесной богатырь-медведь, да и с ним может управиться человек, коли в руках у него рогатина или копье да тяжелый топор или секира про запас. Плохо было оружие наших предков за двенадцать веков тому назад; но были все-таки у них и стрелы, и копья с железными наконечниками. (А в глубокой древности, когда не умели еще ничего из железа делать, острия копий и стрел делали из кремней и рыбьих костей.) Умели предки наши и живьем ловить зверей капканами и западнями. Из звериных шкур славяне делали себе шубы и шапки. На ноги надевали обыкновенно лапти, а потом научились делать и кожаную обувь. А летом, когда было тепло, мужчины носили только рубахи и штаны. Когда приходилось им в жаркую пору сражаться, то снимали и рубаху, бились полунагие. Вместо рубахи часто накидывали на плечи кусок грубой ткани вроде плаща. Женщины носили длинные рубахи и такие же плащи, как и мужчины. Издавна любили женщины рядиться, любили разные украшения: кольца, серьги, ожерелья.
Предки наши были крепкого телосложения, сильные, высокого роста, стройные, русые. Были они выносливы: могли долго сносить жар, холод и голод. Питались самою грубою, иной раз даже и сырою пищею — мясом животных, рыбою, молоком. Из хлебных растений возделывались просо и гречиха. Не будь у древних славян выносливости, трудно было бы им обжиться в суровых северных странах. Славяне были сильны и храбры в бою; но много приходилось им терпеть беды от врагов. На тех славян, что жили близ степей, часто нападали степные хищники на своих быстрых конях, грабили их, уводили в рабство. На славян, живших к северу по Ильменю и Волхову, нападали морские удальцы, норманны, рыскавшие на легких ладьях своих по морям и рекам. Живи славяне большими поселениями, они смогли бы дать врагу отпор и даже наказать дерзких хищников; да беда в том, что раскидались славяне небольшими поселками, — и сотня-другая степных или морских грабителей могла натворить им много зла. Жилища свои славяне устраивали иногда со многими выходами, чтобы легче было уйти от внезапного нападения. Пожитки свои и запасы пищи обыкновенно зарывали в землю, а сами уходили и скрывались в лесах. Коли мало силы, чтобы в открытом бою справиться с врагом, надо на хитрости пускаться: научились славяне хорошо скрываться в высокой степной траве, умели устраивать засады в лесу, часто нападали нежданно-негаданно на неприятеля и одерживали верх над сильным врагом; умели ловко притворным бегством заводить неприятеля в лесную глушь и там, скрываясь сами за деревьями, поражали врагов стрелами, концы которых иной раз намазывали ядом. Особенно ловко умели они плавать по рекам и нырять; могли даже по нескольку часов скрываться на дне реки: они брали в рот один конец выдолбленного тростника (камыша), а другой выставляли из воды и таким образом могли дышать на дне реки. У берегов их росло много тростника, и врагам трудно было заметить хитрость славян. Кроме копий и стрел, славяне употребляли на войне еще большие деревянные щиты; панцирей и лат сначала они не имели.
Постоянно славянам грозила беда от нечаянного нападения; стали они на высоких берегах рек или озер, на холмах устраивать укрепленные места, городить города. Огородят небольшое пространство тыном из толстых бревен, устроят земляной вал. За такой оградой легче защищаться, чем в открытом месте. Заслышат врага, — и спешат жители окрестных поселков снести свои пожитки в город. Коли враг не особенно силен, попытаются в открытом бою сразиться с ним, коли сила его велика — можно укрыться в городе и обороняться из-за ограды. Враги сильно беспокоили славян; больше и больше городили они городов; все ближе и ближе к городским стенам ютились поселения: около городов стал собираться народ. Прежде каждый род, даже каждая семья хотели жить особняком, а тут, напротив, опасность заставляла их сблизиться. Коли жило много народу вместе, то и силы было больше: сообща можно и крепкий город срубить, — врагу труднее одолеть, и жить можно спокойнее. Сначала в каждом роде был свой старшина (называли его восточные славяне иной раз князем), а тут как вместе жило несколько родов, то приходилось, чтобы сообща какое-либо дело сделать, старшинам родов собираться на совещание, на мирскую сходку, как говорят теперь у нас в деревнях. В древности такие мирские сходы называли
Здесь уже не отдельные родовые старшины орудовали всем, как было это, когда каждый род жил особняком, а решали всякое дело сообща. Община управлялась не одним лицом, а миром, как говорит наш народ.
Нравы славян за двенадцать веков назад были еще очень грубы. Было у них многоженство: кто был побогаче, тот держал две, три жены и больше. У грубых древлян, у которых дольше держалась вражда между родами, мужчины силою уводили из других родов себе жен, похищали их, не спрашивали согласия их родителей. У полян, где уже по нескольку родов жило вместе, в союзе, мужчины брали себе жен с согласия их родителей, платили им
Когда население стало все больше и больше собираться около городов, отдельные роды входить в союзы, нравы стали смягчаться. Предки наши стали понимать, что жить вместе, общиною, миром, как говорит наш народ, гораздо лучше, чем порознь, отдельными семьями или родами. Сообща можно было порядочное войско выставить в поле и дать сильный отпор врагу. Он не смел уже беспрерывно совершать свои набеги. Между родами, которые сблизились, породнились между собою, вражды стало гораздо меньше. «В мире жить — с миром жить», — говорит пословица. Стали больше заниматься мирными промыслами, вступили с соседними племенами в мирные сношения, стали вести меновую торговлю, то есть выменивать одни вещи на другие. У предков наших было в изобилии звериных шкур, мехов; их-то и променивали славяне на оружие, разные металлические вещи и ткани, которые привозили иноземцы. Звериные меха для предков наших за тысячу лет назад служили ту же службу, какую у нас служат деньги.
Иноземцы, заходившие к славянам, очень хвалят их радушие и гостеприимство: всякого гостя они принимали ласково, старались угостить, чем только могли; даже не считали пороком, если бедный хозяин крал что-либо у богатого соседа для угощения гостя. Иноземцы чаще всего заходили к славянам с разными товарами и потому были желанными гостями для них. Хотя у славян были и суровые обычаи, но жестокость не была постоянным их свойством: с пленными обходились они дружелюбно, назначали срок их рабству, отпускали их за выкуп на родину, а если освобожденные не хотели возвращаться, то могли жить и среди славян на свободе. Любили предки наши и повеселиться: умели петь песни; были у них и гусли, и гудок, и дудка. Во время своих празднеств не прочь были они и поплясать. Пляски были, верно, такие же лихие, какие и теперь в ходу у нашего народа (вроде трепака или казачка).
К дурным свойствам восточных славян надо отнести склонность к пьянству и неряшество: пили они не в меру, да и ходить в грязной одежде было им нипочем.
До конца десятого века предки наши были язычниками: истинной веры христианской не знали, а боготворили разные силы и явления природы. Люди в глубокой древности, как дети, совсем не понимали еще, что творится вокруг них в природе: всюду чудились им могучие существа, благие и злые. Благодетельным существом считали они солнце. Оно своим светом прогоняло ночную тьму, своим теплом согревало землю. Предки наши думали, что солнце ведет, как живое существо, постоянную борьбу с холодом и тьмою. Зимой, по древним верованиям, брал верх над солнцем холод, мороз. Зимой хоть и показывается на небе солнце, да реже, чем летом; сизый холодный туман часто скрывает его. А если оно и показывается, то недолго остается на небе, хоть и светит, да не греет. Мороз гуляет по земле. Она будто костенеет от его дыхания. Вся природа словно замирает: ни травы в поле, ни листьев на дереве, — холодной снежной пеленой покрыта помертвевшая земля. Тяжело было на душе у первобытного человека, не знал он еще наверно, вернется ли снова прежнее красное солнышко на небо, отогреет ли своим теплом застывшую землю. Но вот наступает весна. Солнце понемногу снова входит в силу: дольше остается оно на небе, светит ярче, начинает пригревать землю. Мороз слабеет; лед и снег начинают таять; стекают с полей в реки ручьи воды из растаявшего снега. Входят реки в силу, взламывают подтаявший лед, что сковывал их всю зиму, и несут его в море. Входит в силу и мать сыра земля; показывается трава, разбиваются в листья древесные почки. Защебетали весело в свежей листве и лесные пташки. Повеселело у людей на сердце. Радостно встречают они песнями ясное солнце, молят его, чтобы оно побольше дало тепла и света.
Черные тучи представлялись первобытным людям страшными чудовищами, драконами, громадными птицами — врагами солнца. Страшно становилось людям, когда темная грозовая туча надвигалась на небо. Ползет это неведомое темное существо по небу, все ближе и ближе подбирается к солнцу и вдруг хватает его. Вместо ясного солнечного света какая-то мгла легла над землею. Смутно на душе у людей. Вдруг удар грома, грохот раскатывается по всему небу, огненные стрелы пронизывают тучу. То идет страшная небесная борьба; то бог-громовник разит чудовище-тучу своими молниями-стрелами. Из тучи льется дождь. Это — живая вода, которую таило чудовище, но заставил его бог-громовник пролить ее на землю. Жадно пьет земля живую воду и входит еще в большую силу. Туча разбита стрелами бога-громовника. Сильный ветер гонит своим могучим дыханием остатки тучи с неба. Снова голубое небо приветно обнимает землю; снова над нею весело сияет красное солнышко. Радуются ему люди, приносят они благодарность и небесному воителю, богу-громовнику, и могучему ветру. Но не всегда эти боги благодетельны для человека. Иногда солнце так жжет землю, что почва трескается от зноя, травы выгорают на полях, хлеба на нивах. Ветер порою задует с такою яростью, что выворачивает из земли вековые деревья, разметывает жалкие хижины людей. Но страшней всех бог-громовник, когда раздаются над землей его страшные удары, когда он разит землю своими ужасными огненными стрелами. Вековой дуб разлетается мелкой щепой от их ударов. Не щадят порой эти стрелы и человека. Велика милость богов к нему, но ужасны эти боги ему в гневе своем. В страхе падает на землю несчастный человек, умоляет грозных богов о пощаде, готов он все отдать им в жертву, показать им полную свою покорность.
Поделиться книгой: