СЕРГЕЙ МАКОВСКИЙ. ВЕЧЕР (Вторая книга стихов. 1918–1940). Париж, 1941
Посвящаю эту книгу моей матери
«Возлюбленная тишина…»
Возлюбленная тишина…
Ломоносов
Возлюбленная тишина, вечернее очарованье, виденьями какого сна овеяно твоё молчанье? В прозрачном омуте небес какие призраки роятся, прообразы каких чудес тобой встревоженные снятся? Печаль земного бытия, благословение заката, неизреченные края, покинутые мной когда-то. Слилось грядущее с былым, неизмеримое с ничтожным, и кажется пережитым всё, что казалось невозможным… ARS POETICA
Памяти Иннокентия Анненского
I. «Когда в тебя толпой ворвутся…»
Когда в тебя толпой ворвутся слова, которых ты не ждал, и звуки спящие проснуться, которых ты не пробуждал; когда на землю с безучастьем вдруг взглянешь, и во тьме души повеет холодом и счастьем и вечностью — тогда спеши, спеши облечь мгновенный трепет в пылающие ризы слов, души внимая волшебный лепет, журчанье тайных родников, и пусть на зов творящей муки ответит лирная строфа, словами вызывая звуки, невоплотимые в слова. II. «Сначала, невесть откуда…»
Сначала, невесть откуда, не слова, а призраки слов позовут, и веяньем чуда взволнует невнятный зов. Но образы брезжат смутно, не умею выразить их, забудется болью минутной едва озаренный стих. Лишь после долгой разлуки, иногда через год и два, вдруг той же услышу я муки забытые мной слова. Невольно за хором темным унесешься в канувший бред, по дебрям скитаешься дрёмным, утерянный ищешь след. За словом возникнет слово, увлекая печаль назад, душа возвращается снова в покинутый райский сад. А там на ветвях, как звезды нерожденных еще аиров, мерцают волшебные грозды созвучных печали слов. Париж, 1940
III. «Принять, как схимы чин, удел печали…»
Принять, как схимы чин, удел печали, отречься суеты, презреть гордыню; смиренью научась, благословляя дали, от ближнего уйти в свою пустыню; почувствовать, что ты один на свете, но говоришь устами всех живущих, что позвала тебя мечта тысячелетий и слышать призраки в веках грядущих; Заворожить себя самим собою, вверяя стих размерности певучей; сопричастить весь мир божественному строю исторгнутых из сердца тайнозвучий; от звука к слову и от слова к звуку, от мысли тайной к тайне воплощенья — отдать всего себя за сладостную муку, за горькое безумье вдохновенья. Париж, 1940
Полдень («Пылает небо над пустыней…»)
Е.А. Жарновской
Пылает небо над пустыней, слепят полдневные лучи, далеко — море, в котловине лепечут горные ключи. Туда, в лесную тень, по скалам иду тропинкой не спеша. Каким-то счастьем небывалым томится певчая душа. Жук прожужжит иль свистнет птица, или в траве прошелестит — всё, всё земное будто снится и вечность тайную сулит, нездешней правдой сердце дышит и чутко замирает вдруг и в каждом звуке слышит, слышит неслышный уху, тайный звук. О, миг прозрения чудесный! Преображается земля, и дрёмой кажется небесной непостижимость бытия, всеозаряющим рассветом сияет полдень надо мной, и нет границы между светом, бессмертием и тишиной. Cannet, 1931
«Уходят года, невольно…»
Уходят года, невольно подводишь итог судьбе. Душе признаваться больно, больней — молчать о себе. Уходят года, с годами прозрачней она, светлей, и жаль не сказать словами того, что таится в ней. На сердце одна усталость, но горько век не дожить. Так много вспомнить осталось, так много надо забыть. Женева, 1939
«Я пришел к водоразделу…»
Я пришел к водоразделу: все тропы отныне — вниз к заповедному пределу стремниной в сумрак разбрелись. Впереди — пустая вечность, непостижный путь земной. Призрачная бесконечность, все тот же морок и за мной. Но светла небес дорога в даль немыслимую, ввысь… Дух мой, созидатель Бога, в свое бессмертье вознесись! Вечер («Все слезы к старости да сны воспоминанья…»)
Георгию Раевскому
Все слезы к старости да сны воспоминанья, душа утихшая — как озера вода в завороженный час, когда своё мерцанье отдаст ей нехотя вечерняя звезда. День отсиял давно, уж ночи тени реют, уплыли дымами далекие луга, былое ожило, и призраками веют в сон утонувшие, слепые берега. Всё тише, всё темней… Но глубь воды зеркальной угаснуть не спешит: в лазури озерной, покинув небеса, клубится остров дальний и озаряется последней тишиной. Париж, 1938
«Мою любовь, земное бремя…»
Георгию Иванову
Мою любовь, земное бремя, всеисцеляющее время сожгло на медленных кострах, какой-то срок предельный дожит, Теперь ничто уж не встревожит любви испепеленной прах. Воспоминания туманней, и каждый день обетованней в душе хранительный покой, и призрак вечности лазурной — как ангел над могильной урной с благословляющей рукой. Париж, 1924
Зов («Не о своей судьбе немилой…»)
Не о своей судьбе немилой, не о себе моя печаль. Я вспоминаю все, что было, невозвратимого мне жаль… Ах, этой грусти первородной не умолкает темный зов, звучит, как благовест подводный из потонувших городов. И знаю: душу к мертвой дали не тщетно призывает он, не только сон моей печали — минувшего заклятый сон. Пусть в жизни времени земному себя на гибель отдаю, послушен я и здесь иному неузнанному бытию, и то, что было или будет, преображенный мой двойник уж видит там, где все пребудет и вечностью предстанет миг. Женева, 1939
«Стонет ночь, куда-то манит…»
Стонет ночь, куда-то манит, вся слезами исходя, в окна мелко барабанит дробь осеннего дождя. Стонет ночь о неизбывном, нерушимом в мире зле, о каком-то счастье дивном, недоступном на земле, о далёком, безвозвратном, где-то бывшем так давно, что на языке понятном не расскажешь всё равно. Сердце маятное дремлет, слушая родную жуть, безысходным слёзам внемлет, не дает уснуть. Париж, 1940
Собор («Кочуя по сводчатым хорам…»)
Кочуя по сводчатым хорам, качается бронзовый звон. Плывут серомраморным бором стволы полуколонн. Дышу тишиною собора и слушаю колокола. От строгости Божьего взора душа изнемогла. Молюсь о любви чудотворной, не помню ни злобы, ни зла. Веригами вечности черной гремят колокола. Прага, 1922
Сон («В горах скалистых, по земле…»)
Памяти Максимилиана Волошина
В горах скалистых, по земле песчаной, солнцем обожженной, бреду я в предрассветной мгле и вдруг, высоко на скале, остановился, пораженный. Безлюдна древняя земля, к пустынным далям кругозора плывут кремнистые поля. Как острова из хрусталя, в тумане горные озёра. И разгорается восток, светлеет небо понемногу, ложатся тени на песок. Над розовым холмом — дымок, алтарь неведомому Богу. Париж, 1930
«Дремлют древние развалины…»
Дремлют древние развалины, плющ повис над крутизной. Мысли небом опечалены, тишиной и глубиной. Облаков пещеры дальние отражаются волной, дышать омуты зеркальные надо мной и подо мной. А в душе — виденье тайное, небо вечности иной, снится ей необычайное — сон земной и неземной. Прага, 1922
Отражения («О, мир двоящийся, волшебство отражений…»)
Графу П.А. Бобринскому
О, мир двоящийся, волшебство отражений, вечерней памяти благословенный яд, час невозвратности и вечных возвращений, в воде зарей небес пылающий закат! Две глуби сонные… Какой из них поверим? Где загорался луч непризрачной звезды? Лазурь всевышнюю озёрный манить терем, подводные леса — как райские сады. И ближе, ближе ночь. Гореть заря устанет, растают в сумраке туманные холмы, и дымный Серафим с мечом на страже станет непостижимости, молчания и тьмы… Париж, 1938
Капитель («Как тело у девушки розов…»)
Как тело у девушки розов обласканный солнцем парос. Разбрелось по тропам откосов белорунное племя коз. Колонны обломок забытый, свирели воркующий звук. Когда-то алтарь Афродиты, сегодня — пастуший луг. Фиолетовый дождь глициний застыл над грудой камней, на листьях аканфа — синий, колючий узор теней. Да ящерица на припёке прошмыгнет и забьется в щель, Как вздох о богине далекой — коринфская капитель. Прага, 1923
LACRIMAE RERUM («Покинут старый дом, забыт…»)
Памяти князя Сергея Волконского
Покинут старый дом, забыт отломок времени и славы. Герб над решеткой величавый разросшимся плющом обвит. Лепной потрескался карниз и наглухо забиты ставни, и веет былью стародавней осиротелый кипарис. В аллеях смутно, как во сне, иду по грудам бурелома и на скамье у водоема прислушиваюсь к тишине. Заглох давно лесной родник, его струей плескавший мерно, прямоугольная цистерна — в сетях у цепких повилик. Сухие прутья и стручки устлали обнищалый мрамор, запаутиненных карамор в углах — пушистые пучки. И тут же, брошенный в кустах садовой клумбы разоренной, — обрубок статуи: замшенный, изглоданный дождями Вакх. Зияют впадины глазниц и скулы язвами изрыты, весь почернел кумир забытый, добыча прели и мокриц. Но меж кудрей еще цела тугая гроздка винограда, и хмель таинственной Эллады в припухлой нежности чела. Как не узнать тебя, Жених, веселий грозных предводитель, хоть брошена твоя обитель и нет вокруг менад твоих! О, вещий тлен! Печаль хвощей, струящихся из чаши Вакха, журчанье Леты, слезы праха, слепая жалоба вещей… В аллеях — призрак каждый куст, блуждаю долго, бесприютный, и слушаю, как шепот смутный, своих шагов по листьям хруст. О, грусть! Ушедший в вечность день и этот сон о мертвом боге, пустынный дом и на пороге моя скитальческая тень. Прага, 1923
Юг («Июлем раскаленный юг…»)
В.А. Злобину
Июлем раскаленный юг, пылающее море, вдали — туманный полукруг таврических предгорий, костёр полуденных небес, кипенье голубое, цикады знойно-звонкий треск и шелесты прибоя, да чайка: вскрикнет и нырнет, и, выгибая спины, выплёскиваются из вод веселые дельфины. Симеиз, 1919
Биот («Спит городок на холмике крутом…»)
А. Н. Гиппиус
Спит городок на холмике крутом, весь — будто с заводной шкатулки. Дерюгой пахнут, гарью и вином ступенчатые переулки. Над домом дом, ныряют тупики, как западни проходы глухи, под сводами — железные крюки и в окнах черные старухи. Часовня у разваленной стены поникла в непробудной дрёме. На перекрестке лепет тишины, струя в чугунном водоеме. Бежит-журчит, и брызги на чугун, грядущий день — как день вчерашний. И время, старенький слепой горбун, бьет в колокол на башне. Биот, 1928
Струя в водоеме («Я в земле родилась…»)
Я в земле родилась, из земли поднялась, мне родимый отец ледяной студенец, темной глуби верна, я всегда холодна, дни и ночи журчу, тишиной бормочу. Эта площадь вокруг — заколдованный круг, эти стены — как сны от моей тишины, за годами года заклинает вода, ворожит водоем ключевым серебром. Ни покоя, ни сна, только звон чугуна, ни друзья, ни враги — только чьи-то шаги, только чья-то рука прикоснется слегка, чей-то жаждущий рот осторожно прильнет. И бегу я, бегу, отдохнуть не могу, никогда не усну, не вернусь в глубину, упокоив мою студеную струю. Я в земле родилась, из земли поднялась… Биот, 1928
«Все в мире вечно и связано…»
Все в мире вечно и связано, хоть смутно светить звезда. Всему дорога указана, только не знаем — куда. Любовь коснется случайная, иль чья-то жизнь позовет, — молитва сбудется тайная, тайна любви не прейдет. Одно движенье небрежное, — судьба постучит в окно, и ты разбудил неизбежное: все навсегда решено. Париж, 1940
Стена («В окне моем неровная стена…»)
М.А. Форштетеру
В окне моем неровная стена вечерним золотом озарена, а снизу, со ступени на ступень, по ней скользит, едва заметно, тень. Все выше, выше к трубам дымовым, все ближе к небу этот синий дым, еще немного — станет он мутней, поглотит стену и растает с ней. И всматриваясь в медленную тень, я чувствую, как умирает день, как уплывает в звездные поля усталая, вечерняя земля. Париж, 1940
Нищий («В городском саду за рекой…»)
В городском саду за рекой, под каштанами, день-деньской старый нищий сидел на пне, всякий раз попадался мне. Всякий раз минувшей зимой, через сад проходя домой, десять су я совал ему в утешительную суму. Он был очень убог и тощ, — на посту и в холод и в дождь, как заморщенный серый гриб, к придорожной траве прилип. Всё о чём-то просил старик, но в его слова я не вник; что-то шамкал беззубый рот, да понять я не мог весь год. А недавно я мимо брёл, никого в саду не нашёл, — только пень торчал сиротой над примятой слегка травой. И с тех пор, уж не первый день, мне мерещится этот пень, и на сердце комом тоска. Видно — я любил старика. Париж, 1940
Шарманка («На темный перрон полустанка…»)
Е.А. Жарновской
На темный перрон полустанка, под утро — ни свет ни заря, плетется хромая шарманка, поет, надрывается вся. Хоть голос у немощной звонок и в ней человечья душа, никто из вагона спросонок в окошко не бросит гроша. От века закон одинаков на всех перепутьях земли. И старенький вальс не доплакав, умолкнет шарманка вдали. Париж, 1940
Певица («В четверг под моё окно…»)
И.И. Жарновскому
В четверг под моё окно приходит женщина петь. Пусть ей-то уж всё равно, да жуть на неё смотреть. Во взоре не то вопрос, не то, как ножом, печаль, и грязная прядь волос бахромкой седой — на шаль. А песню поёт она такую — хоть плачь навзрыд, всю душу мою до дна призывной тоской пронзит. Любого греха страшней, нельзя никому простить. И хочется крикнуть ей: Неправда, не может быть! Париж, 1940
Луна («На соседнюю крышу…»)
На соседнюю крышу я смотрю из окна, ослепительно в крыше отразилась луна. Изумруды, алмазы весь усеяли скат, в изумрудах, в алмазах черепицы горят. Как безводный колодец — этот нищенский двор, днем все серо в колодце: люди, камни и сор. А сейчас! На часовню он похож, у дверей — как лампады в часовне огоньки фонарей. Ночь, угодница Бога, лунным дымом кадит, закоулок убогий жемчугами кропит, и над городом крылья простирает окрест, серебристые крылья озаренных небес. Париж, 1940
Сказка («Умчи меня, мой демон, в ту страну…»)
П.А. Плетневу
Умчи меня, мой демон, в ту страну, где луч небес не угасает и вечную баюкает весну, где сонь — как явь, и явь подобна сну, и солнце полночи сияет. Там вольно дышит все, что никогда не смело быть в подлунном мире. Там каждый миг рождается звезда, и возвращаются назад года, и всех морей просторы шире. Там в заросли вещун-единорог, водой болотной плещут бесы, там карлики лесные с ноготок, и папоротником цветущий лог, и в башнях пленные принцессы. Там в океане ласковая мель, где разговаривают волны, и в гавани из призрачных земель с товарами приходят и досель Синдбада расписные челны. Там — родина моя, волшебный град, где мудрые владычат феи, и за семью замками сторожат сто рыцарей заговоренный клад, кольцо с мизинца Дульцинеи. Прага, 1922
Венеция
В.В. Голубеву
I. «Ленивый плёск, серебряная тишь…»
Ленивый плёск, серебряная тишь, дома — как сны, и отражают воды повисшие над ними переходы и вырезы остроконечных ниш. И кажется, что это длится годы… Скользить луна по черепицам крыш. И где-то песнь. И водяная мышь шмыгнет в нору под мраморные своды. У пристани заветной, не спеша, в кольцо я продеваю цепь. Гондола покачиваясь дремлет. Чуть дыша прислушиваюсь: вот, как вздох Эола, прошелестит издалека виола… И в ожиданье падает душа. II. «Всю ночь — о, бред! — в серебролунных залах…»
