Страхослов (сборник)

«Не глупи, – сказала тогда мама. – И вовсе они не девчачьи. Это просто нарядные башмачки. Хотя бы примерь их. Ради меня».

Я покачал головой, закрыл глаза и зажмурился.

Она бы так обрадовалась, подумал я. Я знал, что башмачки были дорогими. И тогда мама села в свою маленькую голубую машинку и поехала в магазин за тортом мне на день рождения, а я даже не поцеловал ее на прощание…

«Не хочу, не буду, ненавижу тебя!» Вот что я тогда сказал.

Одно маленькое словечко. Такая мелочь. Но теперь оно преследовало меня повсюду. Мысль о том, что если бы я примерил башмачки, если бы задержал маму, поцеловав ее на прощание, если бы все эти мелочи помешали тому, что случилось потом… Грузовик повернул на красный свет, и маленькую голубую машинку бросило прямо под прицеп, а мой торт на заднем сиденье размазало по салону…

Все это заняло всего пару секунд. Секунды – тоже мелочи. И я не понимал, как такие мелочи могут быть настолько огромными, настолько важными.

Ты можешь рассказать мне что угодно, – сказало сотканное из теней существо на ступеньках. – Позволь мне помнить ее за тебя. Позволь мне забрать маленькую голубую машинку, и голубые башмачки, и торт на день рождения. Позволь мне забрать эти мелочи. Они тебе больше не нужны.

И на мгновение мне захотелось согласиться. Захотелось этого больше всего на свете. Я уже начал открывать глаза, собираясь сказать: «Ладно, хорошо, ты можешь забрать их все», но уже тогда я понимал, что сто́ит мне взглянуть этому существу в лицо (если у него вообще было лицо) – и оно останется со мной навсегда, может быть, до самой моей смерти. И оно было голодным. Как волк, как злая ведьма, оно было голодно, и оно будет жрать, только не мою душу, как ведьма из сказки, а мои воспоминания. Существо будет жить в этом доме, приняв облик моей матери, оно будет носить ее лицо, ходить по дому из комнаты в комнату, сидеть в кресле у окна, смотреть на сад. А я позабуду о ней, буду забывать ее день ото дня, и это будет невыносимо…

И тогда я увидел, что дверь наружу приоткрыта – всего чуть-чуть. И я посмотрел на дверной проем, увидел солнечный свет снаружи и бросился к двери со всех ног, и мои голубые башмачки скользили по полу, их каучуковые подошвы оглушительно скрипели на каменных плитах – с таким звуком резко тормозит разогнавшаяся машина.

Мама за моей спиной вскрикнула – жалобно, одиноко, в отчаянии, и от этого крика у меня разрывалось сердце. В тот же миг что-то схватило меня за рукав, но я не оглянулся. Я распахнул дверь и выбежал на солнечный свет. Дверь за моей спиной захлопнулась. Все было кончено. Улицу заливали яркие солнечные лучи. И нигде не было следов Мелочей.

С тех пор миновало шестьдесят лет. Я никогда не возвращался туда, до этого самого дня. И все же мне кажется, что это было только вчера. Дверь ничуть не изменилась, не изменился и дом. И когда я смотрю на окно, то вижу мое лицо – не то лицо, что я ношу сейчас, но лицо того мальчика, которым я был когда-то. И мальчик торжествующе смотрит на меня…

Процессия доехала до кладбища. Черные машины выстроились в переулке. В церкви двенадцать раз звенит колокол – и умолкает. Я думаю о том, скоро ли и я поблекну, растворюсь, превращусь в ничто. Думаю о том, сожрут ли черви-камнееды надпись на моей могильной плите. Думаю о том, откроется ли эта дверь, белая дверь без прорези для писем, откроется ли она или теперь заперта навсегда.

Я вижу в окне спальни вазу с гиацинтами. Из всех цветов я больше всего любил гиацинты. Под стеной в церковном дворе, неподалеку от моей могилы, мой сын высадит гиацинты, и они расцветут рядом с подснежниками, каждую весну они будут цвести.

Я помню это место. Я уже бывал здесь раньше. Я помню его, как и помню лицо моей матери. Ее голубые глаза, ее улыбку. Помню, как она целовала меня в лоб. «Никто не умирает по-настоящему, пока его кто-то помнит», – сказала мне она. И теперь я понимаю, что она имела в виду. Надеюсь, поймет и мой сын. И я надеюсь, когда он найдет этот дом – а он непременно найдет этот дом, – он поймет, что оставить позади.

Я протягиваю руку к двери. Она открывается.

В коридоре пахнет гиацинтами.

Г

ГИНЬО́ЛЬ[20] (ньё), – я, м. (фр. guignol петрушка, паяц). 1. одуш. Персонаж французского театра кукол, возникшего в 18 в. в Лионе. 2. Пьеса, театральное представление, изобилующее ужасами.

Ближайшая этимология: в значении кратких скетчей, изобилующих насилием, ужасом и садизмом, слово происходит от названия парижского театра ужасов Гран-Гиньоль, работавшего на Монмартре с 1897 по 1962 год. Название театра, вероятно, происходит от имени куклы Гиньоль.

Синонимы: арлекин, гансвурст, грасьосо, паяц, полишинель, пульчинелла, пьеро, петрушка, панч.

Пример: Гиньоль становится подозреваемым в серии убийств, совершенных неподалеку от места проведения макабрических сценических постановок в Париже…

Гиньоль. Ким Ньюман

Взрезать горло… как персики с мороженым

Оскар Метенье. Луи [21]

Ким Ньюман – писатель, литературный критик, кинокритик и журналист. Его последние опубликованные произведения – критическое исследование «Классика Британского института кино: Куотермасс и колодец», мини-серия «Охотник на ведьм: тайны Пустоши» (в соавторстве с Морой Макхью) из цикла комиксов «Дарк Хорс Хаус», расширенное переиздание его знаменитого цикла «Эра Дракулы» и его последний роман, «Тайны школы Мрачноскалья». Ангелы Музыки вернутся в рассказе «Призраки над Парижем».[22]

Если бы не жонглер в маске, она бы прошла мимо тупика Шапталь. Все в этом районе казалось таким ярким, что легко было не заметить слабо освещенный cul-de-sac[23], пусть на тротуаре и были нарисованы красной краской ведущие туда следы. А ведь когда-то одного лишь намека на кровь хватало, чтобы привлечь «знатоков» в Théâtre des Horreurs, Театр Ужасов. Теперь же, когда нужна была уже не столь эксклюзивная публика, требовалось что-то более приметное.

Когда одинокие туристы забредали в этот quartier[24], бандиты настораживались – точно загоравшие на солнце крокодилы соскальзывали с заболоченного берега в воду, чтобы преследовать легкую добычу. Они улыбались – и казалось, что во рту у них слишком много зубов. Кэйт Рид[25] догадывалась, что не стоит ходить по рю Пигаль[26] после наступления темноты. Щуря глаза за толстыми стеклами очков, она всматривалась в потемневшие от грязи таблички на домах, кое-где заклеенные толстым слоем рекламных плакатов. Воспользоваться путеводителем в этом квартале – все равно, что сразу сообщить местным, да еще и на ломаном французском: «Я ищу дорогу в морг».

Поэтому Кэйт решительно шагала по улице, точно прекрасно знала, куда направляется, – эта привычка сохранилась у нее с тех пор, как она работала репортером криминальной хроники. Монмартр показался ей не таким отвратительным, как Монто в Дублине или Уайтчепел в Лондоне[27]. Было в апашах[28] что-то щегольское, романтическое. Все дело в том, что парижские бандиты при встрече приподнимали chapeaux[29] и целовали дамам ручки, грабя или обворовывая жертву, и редко прибегали к коварным ударам ножом или кулаком под ребра, как поступали их коллеги в Ирландии или Англии…

…впрочем, Кэйт пришла сюда как раз из-за череды напрочь лишенных романтики исчезновений и весьма негалантных убийств. «Нескончаемый поток ужасов», как писали на театральных афишах, выплеснулся со сцены на улицы. Точки на карте, отмечавшие красным места, где в последний раз видели жертв и где были обнаружены останки, подозрительнейшим образом располагались в окрестностях тупика Шапталь. В Sûreté[30] лишь разводили руками: мол, да, количество нераскрытых преступлений немного увеличилось. И потому местные «неравнодушные честные торговцы» – что, как подозревала Кэйт, на самом деле означало преступный синдикат, возмущенный тем, что какой-то другой хищник завелся на их территории, – поручили расследование теперешнему начальству Кэйт.

Оглянувшись в поисках кого-то подозрительного, она поняла, что есть из кого выбирать. Проститутки и нищие толпились у дверей домов. Зазывалы и сутенеры высовывали головы из окон полуподвальных помещений, расхваливая услады, которые готовы были предложить всем желающим. Кафе и кабаре, бистро и бордели, поэты и портретисты, карманники и куртизанки. Выпивка, вкусности, веселье и вечная вина – чего только не найдешь в уютных укромных закоулках и прямо на улице. Музыканты изо всех сил старались «переиграть» друг друга, поднимая невообразимый гам. Тут можно было вкусить любого греха на выбор, по желанию клиента. Конечно, грешок обойдется дешевле, если mademoiselle соблаговолит зайти вон в тот темный переулок…

Монмартр, Холм Мученика, получил свое имя в честь жертвы убийства. В год Божий 250-й Святой Дионисий, епископ Парижа, был обезглавлен язычниками. Он подобрал свою отрубленную голову и поднялся на холм, читая проповедь и так разжигая веру в сердцах безбожников, и только потом упал мертвым. В местных церквях и храмах красовались изображения этой священной отрубленной головы, словно в показе мерзостей религия соревновалась с Театром Ужасов.

Впереди группка монахинь пела псалмы, в то время как мать-настоятельница пламенно вещала о недопустимости греха. Подойдя ближе, Кэйт увидела, что монашеские рясы скорее подошли бы для исполнения канкана, чем для преклонения колен в покаянной молитве. Похоже, предписания этого монашеского ордена требовали носить ажурные чулки и лакированные кожаные сапожки. Проповедуя, настоятельница время от времени щелкала кнутом – иные джентльмены жаждут порки, ибо для них наказание куда сладостнее самого греха.

Уличный артист в костюме мрачной гориллы крутил ручку шарманки, а обезьянка в полосатой тельняшке неуклюже пританцовывала. На груди гориллы висела табличка, оформленная в стиле art nouveau[31], – приглашение в Театр Ужасов.

Его помощник – лицо обезьянки побрили и напудрили, поэтому на первый взгляд казалось, будто это человеческое дитя, – выглядел несчастным. Руки обезьяны были сложены, как на картинке с веселым морячком, и Кэйт увидела, что они сшиты на локтях и запястьях. Швы были свежими, мелкие капли крови падали на мостовую. Хвост несчастного создания тоже был закреплен нитками в нужном положении. Животное не плясало, а дергалось от боли под музыку.

Если бы уличный музыкант сотворил что-то подобное с животным в Лондоне, разъяренная толпа притащила бы его в полицейский участок – хотя он мог бы обойтись и хуже с ребенком, и никто бы и бровью не повел.

Кэйт достала маленький нож из манжета – она подготовилась к этой вылазке – и украдкой перерезала веревку, удерживающую обезьянку рядом с colonne Morris[32]. Существо бросилось бежать, высвободив руки и срывая с себя одежду, и юркнуло под ноги зевак.

Владелец пустился в погоню, но в громоздком костюме гориллы особо не побегаешь, вот он и споткнулся о вовремя выставленный зонтик.

Кэйт перевела взгляд с зонтика на его владелицу – та была одета в кимоно, украшенное золотыми бабочками, и шляпку с цветами. Сестра по «Ангелам Музыки»[33] одобрила ее вмешательство. Во время полевых исследований они не должны были выдавать знакомство друг с другом, но Юки едва заметно кивнула. Как и всегда, лицо Юки Кашимы[34] оставалось прекрасным и бесстрастным. Кэйт даже не подозревала, что эта женщина способна на сентиментальность, но затем вспомнила, что в Японии обезьяны считаются священными животными.

Юки прошла вперед, а Кэйт инстинктивно оглянулась в поисках второй своей тени и увидела, как та неодобрительно хмурится, стоя на противоположной стороне улицы. Клара была странной даже по меркам англичан. Что пришлось пережить Юки, Кэйт даже представить себе не могла, но ей проще было проникнуться теплыми чувствами к японке, чем к этой миссис Кларе Ватсон[35]. Возможно, красавица вдова была худшим человеком в их троице, зато она тоже работала на организацию, занимавшуюся восстановлением справедливости, – как именно эта организация работала, Кэйт еще предстояло выяснить.

И Кэйт, и Клара были рыжими. Наверное, парни редко дразнили Клару «морковкой» или «конопатой»: если Кэйт прятала короткую шевелюру под шляпки и платки, то Клара распускала волосы, и они роскошной огненной гривой рассыпались по ее плечам. Как часто бывает с рыжими, Кэйт страдала от веснушек на носу, а вот у Клары кожа была молочно-белой, безупречной, как у Юки во время официальных мероприятий, когда японка наносила на лицо традиционный толстый слой грима. Миссис Ватсон была на шесть дюймов выше своих сестер-ангелов, но смотрела на них свысока вовсе не поэтому.

Как бы то ни было, они должны были действовать сообща. Учитывая сложившиеся обстоятельства, Кэйт могла смириться с присутствием этой вечно чем-то озабоченной дамочки. Никто не становился Ангелом Музыки, если над ним не довлело Прошлое… Обычно недавнее прошлое, омраченное скандалом, риском и бегством. Они все покинули страны, где жили раньше, и осели в Париже. Клара, англичанка, никогда не ступавшая на землю Великобритании, жила в Китае, но впала в немилость у какого-то безумного мандарина и у колониальных властей. Ее интересовала тюремная реформа… Правда, ее цель состояла не в том, чтобы оградить несчастных заключенных от страданий, а в том, чтобы их муки стали куда более жестокими и эстетичными. Юки приехала из своей родной Японии, где за ее голову была назначена награда. О своих прегрешениях она предпочитала не распространяться – сказала лишь, мол, «раздала долги семейства». Кэйт перешла дорогу банкиру Генри Уилкоксу[36]. Для рубрики «Невинные жертвы современного Вавилона»[37] газеты «Пэлл-мэлл» она написала статью о том, как он пользовался услугами малолетних проституток. После этого его перестали пускать в престижные клубы, и в какой-то мере справедливость была восстановлена, хотя Кэйт предпочла бы, чтобы его на долгий срок отправили в тюрьму, где порядки устанавливала бы Клара Ватсон. После этого являвшиеся по его первому зову адвокаты и нанятые бандиты превратили Лондон в едва ли подходящее место для Кэйт.

Прежде чем уехать из Англии, Кэйт раздобыла рекомендательное письмо от Верховного Управителя клуба «Диоген»[38] директору агентства «Призрак Оперы». Чем клуб «Диоген» был для Великобритании, тем «Призрак Оперы» для Франции – тайная организация, созданная для раскрытия загадочных преступлений, не соответствующих компетенции (и компетентности) обычной полиции и спецслужб. Статус (временного) Ангела Музыки позволял обрести защиту. Кэйт была рада работать на человека, которого боялись больше любой акулы капитализма. Те, кто хотел отомстить наглым девицам, содрать с них кожу живьем, посмотреть, как Верховный Императорский Палач[39] отрубит им голову, или просто довести до банкротства иском о клевете, отступали, понимая, что этим они разозлят месье Эрика.

Никто не хочет, чтобы ему на голову упала люстра.

Юки словно невзначай постукивала по мостовой зонтиком – тот был для нее чем-то вроде фетиша, и она никогда не расставалась с ним после захода солнца, хотя в этом городе вечно моросило, и потому старый добрый английский дождевик был бы куда практичнее. Этим стуком Юки привлекла внимание Кэйт к нарисованным кроваво-красной краской следам. Шарманщик в костюме гориллы был первой «живой афишей», повстречавшейся ей на пути к Театру Ужасов. Следы – расположенные так, чтобы создавалось впечатление, будто тут шел раненый, – привели Кэйт к актеру, жонглировавшему черепами размером с яблоко.

На зазывале была маска из папье-маше. Кэйт уже не раз видела это лицо за последние пару дней – на плакатах, в журналах, на масках детей в парке и нищих, выпрашивавших су на улице.

Гиньоль.

Похоже, Париж полнился слухами об этом скачущем шуте. Люди говорили о его толстом брюхе, верблюжьем горбе, мерзком красном носе, чересчур широкой улыбке, ужасных зубах, нарумяненных щеках, белых перчатках, из которых торчали длинные острые когти, красно-белом полосатом трико, расшитом черепами, змеями и летучими мышами колете, всклокоченных седых волосах, башмаках с загнутыми носками, его остроумии, жестоких шутках, громких песнях…

Насколько Кэйт понимала, Гиньоль был аналогом английского Панча. Оба основывались на персонаже неаполитанской commedia dell’ arte[40], хитром плуте по имени Пульчинелло, только его имя изменилось при переводе на другие языки. Но этого Гиньоля нельзя было спутать со столь похожими на него прототипами и тезками. Образ приобрел новое значение… По сути, он был новым произведением искусства, созданным на злобу дня: последний писк моды.

Этот жонглер не был настоящим Гиньолем – если «настоящий» Гиньоль вообще существовал. Но зато жонглировал он мастерски, удерживая в воздухе пять черепов.

Пропуская Кэйт в тупик Шапталь, зазывала отошел в сторону, не уронив ни одного черепа. Она свернула в вымощенный булыжником переулок, и блеск рю Пигаль померк. Было слышно, как где-то капает вода и раздается эхо ее шагов. Вначале Кэйт подумала, что над землей стелется туман, но затем поняла, что это дым, валивший из какого-то театрального устройства.

В конце тупика возвышалось ветхое здание высотой в четыре этажа. Его можно было принять за заброшенный склад, хотя над рассохшейся дверью горели газовые лампы, а внутри мерцали светильники.

Когда-то в этом здании находилась церковная школа. В 1791 году, во время антиклерикальных эксцессов эпохи Террора[41], разъяренная пьяная толпа ворвалась в школу – и мгновенно протрезвела, обнаружив там мертвых монахинь и их учениц в окружении разбитых пузырьков из-под яда. Директриса школы, желая уберечь своих подопечных от гильотины, приказала добавить в молоко, которое все пили на завтрак, мышьяк. С тех пор в этом доме была то кузница, то притон фальшивомонетчиков, то лекционный зал, то мастерская скульпторов. Безусловно, руководство Театра Ужасов преувеличивало, но действительно ходили слухи о том, что в этом здании постоянно проливалась кровь: два кузнеца подрались молотами; в результате полицейской облавы погибли невинные люди; сеансы публичной вивисекции привели к убийству не пользовавшегося особой популярностью мучителя животных – его убили на его же столе; обезумевший помощник скульптора задушил трех девушек-моделей, а затем покрыл их тела воском, чтобы сотворить с ними нечто и вовсе невообразимое.

Около десяти лет назад импресарио Жак Юло[42] дешево купил этот дом и превратил его в дорогой театр. Программа включала выступления клоунов, смешные песни и пьесы, в которых актеры играли в костюмах животных. Но зрителям оказалось непросто смеяться в стенах, оскверненных ужасом. Театр разорился, и после последнего – убыточного – представления месье Юло нанес белый грим клоуна на лицо и повесился прямо на сцене в пустом зале. Злые языки говорили, мол, если бы он сыграл свою последнюю шутку перед зрителями, все билеты были бы раскуплены и его компанию удалось бы спасти.

Завет любого театрала – публика всегда пойдет смотреть то, что захочет увидеть. И урок месье Юло усвоили его преемники, превратившие Théâtre des Plaisantins в Théâtre des Horreurs[43]. Раз это место не подходит для смеха, что ж, пусть в нем эхом разносятся вопли.

Кэйт была в переулке не одна. Юки прошествовала мимо жонглера, но затем вернулась, делая вид, что охвачена праздным любопытством. Она присоединилась к группке зрителей, которым явно не нужны были кровавые следы на тротуаре, чтобы отыскать путь сюда. Кэйт заметила их бледный, возбужденный вид. Наверное, habitués[44]. Вскоре сюда подойдет и Клара. Кэйт пропустила собравшихся у театра людей вперед и последовала за ними к скрипучей двери, которая открывалась, казалось, сама по себе. Старуха в кассе выдавала голубые billets[45]. Чтобы пройти в это здание в глухом переулке, приходилось заплатить не меньше, чем за билет в Гранд-опера. Закрашенные и выведенные заново цифры на утлом старом плакате свидетельствовали о том, что в последнее время цену поднимали уже несколько раз, – видимо, после того как началось повальное увлечение Театром Ужаса. Месье Эрик, любитель высокого искусства, должно быть, оказался не в восторге от столь возмутительного конкурента. Возможно, это еще одна причина, по которой организация «Призрак Оперы» заинтересовалась l’affaire Guignol[46].

Зажав билет в руке, Кэйт прошла за занавес – стоявшая у входа гибкая девушка в черном трико и маске Гиньоля отдернула полог в сторону. Присоединившись к неожиданно торжественной процессии зрителей, Кэйт спустилась по шаткой лестнице в тускло освещенный коридор. Один или два ее спутника – похоже, эти люди тоже очутились тут впервые – пытались шутить, но их слова в тесном пространстве звучали глухо. Театральный дым стелился над ковром, скрывая потертости и заплаты. Впрочем, Кэйт не могла понять, то ли это настоящие следы обветшания, то ли продуманные декорации. На стенах висели предупреждения – не плакаты с соответствующим дизайном, а безыскусные таблички, смотревшиеся весьма официально:

ВНИМАНИЕ! ЛЮДИ СО СЛАБЫМИ НЕРВАМИ И ЖЕНЩИНЫ!

Кэйт присмотрелась внимательнее.

РУКОВОДСТВО ТЕАТРА СНИМАЕТ С СЕБЯ ВСЯКУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА МЕДИЦИНСКИЕ ПРОБЛЕМЫ, ВОЗНИКАЮЩИЕ ВО ВРЕМЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ… В ТОМ ЧИСЛЕ (НО НЕ ТОЛЬКО) ОБМОРОК, ТОШНОТА, ВЫПАДЕНИЕ ВОЛОС, СЕДИНА, ИСТЕРИЧЕСКАЯ СЛЕПОТА И ГЛУХОТА, НЕДЕРЖАНИЕ КИШЕЧНИКА, МИГРЕНИ, КАТАЛЕПТИЧЕСКИЕ ПРИПАДКИ, ВОСПАЛЕНИЕ МОЗГА И/ИЛИ СМЕРТЬ ОТ СТРАХА И ШОКА

На каждом плакате писали также:

КОШМАРЫ ГАРАНТИРОВАНЫ

Но Кэйт видела Фостера Твелвтри[47] в постановке «Смерть малышки Нелл» и слышала, как Уильям Макгонаголл[48] читает свое стихотворение «Крушение моста через реку Тей»… Понадобится что-то большее, чем какие-то французские страшилки, чтобы нарушить ее сон.

Две женщины, переодетые медсестрами, потребовали, чтобы каждый зритель подписал (в двух экземплярах) документ, снимающий с руководства театра ответственность за «эмоциональное переутомление, дискомфорт или проблемы медицинского характера и т. д.». Не веря в законную силу этой бумаги, Кэйт положила свой экземпляр в программку в качестве сувенира. И только когда вся бумажная волокита подошла к концу, зрителей пустили в зал.

Помещение было размером с провинциальный лекторий или клуб. Деревянные стулья без обивки. Никто не платил за комфорт. В отличие от крупных театров и опер Лондона, Нью-Йорка и Парижа, в этом театре не было электрического освещения – в Théâtre des Horreurs до сих пор стояли газовые светильники. Под свесом крыши красовались скульптуры святых и ангелов – реликт тех времен, когда тут была церковная школа. Спустя столетие надругательств и пренебрежения эта священная компания преобразилась – отломанные крылья и носы, пошлые надписи, разбитые лица. В зале могло разместиться около трехсот человек – партер, занавешенные ложи, балконы.

Кэйт села в партере по центру, между пожилым мужчиной (должно быть, уже вышедшим на пенсию клерком) и счастливым отцом семейства – этот толстый бюргер явился сюда с пышногрудой женушкой и тремя детишками, вылитыми копиями родителей. После всех предупреждений и подписания документов Кэйт с изумлением обнаружила, что на представление пускают детей.

Пожилой клерк явно был человеком весьма респектабельным. Одобрительно кивая головой, он читал статью в «Ла Ви Франсез», консервативной католической газете, призывавшей огонь небесный на всех предателей Франции. Они считали государственной изменой попытки высказать или напечатать точку зрения, согласно которой капитан Альфред Дрейфус[49], отбывавший каторгу на острове Дьявола, не виновен в шпионаже. Самым странным Кэйт казалось то, что все, похоже, знали, что Дрейфус невиновен, а предателем был другой офицер, майор Эстерхази. Такие газеты, как «Ла Ви», издававшиеся за счет Жоржа Дю Руа[50], человека невероятно влиятельного, все еще утверждали, что подвергнуть сомнению даже столь явно неверное решение военного суда – это оскорбление Франции. Дрейфус был евреем, и Дю Руа (как и многие другие противники Дрейфуса) подходил к сложившейся ситуации с позиций крайнего антисемитизма. Военный врач, выступавший за создание фонда в поддержку семьи полковника Анри (тот покончил с собой, когда всплыли свидетельства его вины: он в порыве патриотизма подделал доказательства против Дрейфуса), позволил себе фразу: «…лучше бы вивисекции подвергали евреев, а не ни в чем не повинных кроликов». Портреты Дрейфуса, выступившего в его поддержку писателя Эмиля Золя и карикатурные изображения кроликов после этого стали жечь на углах улиц моралисты-патриоты, которые, безусловно, и Театр Ужасов бы осудили, сочтя Théâtre des Horreurs тошнотворным и унижающим человеческое достоинство. Наверное, этот благовоспитанный читатель «Ла Ви Франсез» мог наслаждаться и тем, и иным развлечением… Если, конечно, он не явился сюда высказать свой протест против Гиньоля и облить публику кислотой.

Кэйт осторожно оглянулась. Юки заняла место в последнем ряду – наверное, чтобы ее головной убор никому не застил сцену. В Англии – или, вынуждена была признать Кэйт, даже в Ирландии – на японскую женщину в традиционном национальном костюме все таращились бы, как на сбежавшего из зоопарка дикого зверя. Но французы были более толерантны – или же просто не хотели отпугнуть потенциальных покупателей. В конце концов, еврейкой Юки уж точно не была. Клара устроилась в ложе, и Кэйт заметила, как поблескивает ее театральный бинокль. Справедливо, что она получила лучшее место в зале: в конце концов, она была знатоком развлечений, предлагавшихся в этом театре.

Небольшой оркестр заиграл мрачную музыку. По залу разносили угощения – вино в черных бокалах с надписью «яд» и конфеты в форме черепов, глаз и ползучих тварей. Кэйт купила леденец в форме кобры и лизнула сладкую мордочку змеи. Она вела список карманных расходов, который потом предъявляла Персу[51] – он был помощником месье Эрика и решал мелкие бытовые проблемы.

Кэйт всегда любила театрализированные действа, она бывала на многолюдных патриотичных шествиях и в веселых мюзик-холлах. Она видела премьеру «Микадо» Гилберта и Салливана, снискавшую колоссальный успех, – кстати, Юки утверждала, что никогда не слышала об этой опере, хотя все спрашивали ее об этом. Пришла она и на последнее представление провальной «серьезной драмы» Гилберта «Брантингем-Холл». Была знакома с Оскаром Уайльдом[52], хотя все еще не решалась навестить его здесь, на чужбине, в Париже. Хохотала над пантомимами Дана Лено[53] и песнями Мари Ллойд[54]. Зажимала уши, когда Карузо[55] брал верхние ноты и когда улюлюкали индейцы Буффало Билла[56]. Восторженно охала, глядя на фокусы Маскелайна-младшего[57]. Уснула, слушая Макбета в исполнении Ирвинга[58]. Видела прибытие поезда и исчезновение Дьявола в клубах дыма[59] в Salon de Cinematographe[60]. Впечатлить ее будет не так-то просто.

С одной стороны сцены выстроились женщины в костюмах медсестер, к ним присоединился высокий мужчина в белом халате. На шее у него висел стетоскоп, а в руках он держал аптечку. Кэйт подумалось, что едва ли этому «доктору» приходилось заниматься тут чем-то серьезным: самое большее, что он делал, так это давал зрителям нюхательную соль и расстегивал им воротнички. Все эти предостережения и присутствие медицинского персонала – просто часть шоу, позволяющая растревожить публику еще до того, как поднимется занавес. Даже Кэйт подверглась этому влиянию и ощутила некий frisson[61].

Дым в зале был не таким густым, но Кэйт ощутила слабое головокружение. Если тут добавляют в гликоль опиаты, то понятно, почему «кошмары гарантированы».

Музыка умолкла. С шипением погасли газовые светильники.

И в темноте… раздалось хихиканье. Басовитый хриплый смех. Он бередил нервы, точно скальпель палача.

Шорох бархата – раздвинулись тяжелые складки занавеса. Послышался барабанный бой – но не из оркестровой ямы. Каждый удар сопровождался каким-то хлюпающим звуком…

На сцене полыхнули вспышки. Загорелся свет рампы. По рядам пополз запах серы.

На сцене были декорации: голая комната, побеленные стены, стол, заколоченное окно.

Дробь продолжалась – вот только били не в барабан.

На сцене ничком лежала женщина средних лет. На ее спине сидел гротескного вида черт и бил женщину по голове кочергой. С каждым ударом на волосах проступали багровые пятна. Кровь оросила белую стену…

Это кукла или актриса в специальном плотном парике?

Черт вкладывал в удар всю свою силу, подпрыгивая верхом на женщине и намеренно забрызгивая стену. Кэйт даже почувствовала запах крови – резкий, неприятный, отдающий медью.

Еще пара ударов, и кровь – или что они там использовали в качестве реквизита – залила зрителей в двух передних рядах. А Кэйт еще удивлялась, почему многие не сняли шляпы и верхнюю одежду. Кто-то в зале был шокирован, но habitués знали, чего ожидать. Они наслаждались этим кровавым ливнем.

Совершив убийство, черт отбросил в сторону успевшую погнуться кочергу.

Оркестр заиграл мрачный похоронный марш. Черт судорожно запрыгал, дергаясь, точно марионетка на невидимых ниточках. Затем он поклонился. Зал взорвался аплодисментами.

…Гиньоль, во всей своей безумной славе. Глаза в прорезях недвижимой маски живо поблескивают.

– Кое-какие разногласия с concierge[62] улажены! – пронзительно крикнул он.

Особое звучание голоса – грубое, визгливое – достигалось специальным инструментом, пищиком, который использовался и в шоу Джуди и Панча. Ходили слухи, что Гиньоль, вернее, актер, скрывавшийся за этой маской, хирургически встроил в свой речевой аппарат этот инструмент – иначе во время выступления он мог бы проглотить пищик и подавиться. Его смех звучал так, словно сами демоны преисподней прочищали горло.

Представление, по сути, еще не успело начаться, а костюм Гиньоля уже был залит кровью.

– Приветствую вас в Театре Ужасов, друзья мои. Нам многое предстоит показать вам. В конце концов, наше представление создавалось с образовательной целью. Мы научим вас тому, что мир полон жестокости и дикости. Если увиденное испугает, огорчит и ужаснет вас, просто скажите себе, что это лишь игра, надувательство. Если же вам станет скучно или вы ощутите уныние, скажите себе, что все это – настоящее. Вы никогда не видели мою concierge, и теперь вам уже поздно знакомиться с ней. Возможно, вы никогда ее и не увидите… Я всегда могу найти ей замену. Может быть, мы нанимаем отчаявшихся madams и забиваем их до смерти каждую ночь, а по средам и субботам – еще и утром. Многие говорят, что отдали бы жизнь за шанс выйти на сцену… И если бы мы не исполнили это желание, то не сделало ли бы это нас бессердечными?

Конечно, на нем была маска. И если казалось, что выражение его лица изменяется, то все дело было в игре теней и света рампы. Но иллюзия живого лица была довольно жуткой.

Гиньоль был третьей маской театра, нахально втиснувшейся между печальным ликом Трагедии и смеющейся Комедией.

Злорадный лик Ужаса.

Месье Эрик, чей голос доносился из-за сцены, повествуя о дивной музыке, тоже носил маску. Может быть, все это расследование, по сути, сводится к распре между двумя личинами? Чудовища Парижа соревнуются за титул Короля Маскарада?

Если отправить статью в «Газетт», эта фраза может послужить заголовком. Тем не менее Кэйт обязана была хранить молчание о том, что узнает в ходе своей работы в организации. Неразумно было бы нарушать условия, выставленные ее временным работодателем.

Рабочие сцены унесли вялое, кровоточащее тело привратницы – судя по тому, как оно изогнулось, оно больше напоминало настоящий труп, а не куклу.

В списке пропавших без вести было несколько женщин подходящего возраста, которые могли бы исполнить роль привратницы. Тем не менее нужно быть безумцем, притом до крайности наглым, чтобы совершать такие преступления при заплативших за развлечение свидетелях. Наверное, речь шла о каком-то фокусе, который Кэйт пока не удалось разгадать.

Гиньоль уселся на краешке сцены и мило болтал с первым рядом, советуя зрителям, как отмыть кровавые пятна, и отпуская комплименты – мол, какие очаровательные шляпы, и глаза, и шеи. Он медленно повернул голову – в маске смотрелось это весьма пугающе – и, взглянув на Клару Ватсон в ложе, послал ей воздушный поцелуй. Подхватился на ноги, проделал изящный пируэт и завершил свой кровавый номер глубоким поклоном.

Неужели этот клоун знал об Ангелах? Кэйт не представляла, как бы он мог узнать о них. Наверное, этим жестом он просто хотел проявить уважение к тем, кто купил самые дорогие билеты в зале.

– А теперь, хе-хе-хе, перейдем к самой сути дела… или сути тела?

На авансцену спустили зарешеченные железные клетки, почти во всех сидело по измученному человеку. Клетки были отделаны шипами. Звенели цепи, звучали стоны, струилась кровь.

Гиньоль начал новый номер словами: