Страхослов (сборник)

Страхослов

Jones S. Horrorology. The Lexicon of Fear / edited by Stephen Jones.

© Stephen Jones, selection and editorial material, 2015

© Stephen Jones, The Library of the Damned, 2015

© Robert Shearman, «Accursed», 2015

© Clive Barker, «Afraid», 2015

© Michael Marshall Smith, «Afterlife», 2015

© Pat Cadigan, «Chilling», 2015

© Mark Samuels, «Decay», 2015

© Joanne Harris, «Faceless», 2015

© Muriel Gray, «Forgotten», 2015

© Kim Newman, «Guignol», 2015

© Ramsey Campbell, «Nightmare», 2015

© Reggie Oliver, «Possessions», 2015

© Angela Slatter, «Ripper», 2015

© Lisa Tuttle, «Vastation», 2015

© Stephen Jones, Epilogue, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Посвящается Джонни – истинному знатоку науки ужаса

Библиотека Окаянных

В Библиотеке Окаянных, в потаеннейших тенях этого колоссального хранилища знаний, сокрыт один книжный шкаф, где на запыленных полках лежат богохульнейшие и кощунственнейшие, лишающие всякой надежды фолианты и свитки, позабытые всеми, кроме горстки избранных.

Здесь в один ряд выстроились тайные тома: «Книга Эйбона»[1] и «Книга Иода»[2], «Фрагменты Келено»[3] профессора Лабана Шрусбери, латинская версия «Cthäat Aquadingen»[4], «Cultes de Goules»[5] графа Франсуа-Оноре Бальфура д’Эрлета, «De Vermis Mysteriis»[6], «Песнопения Дхол»[7], не подвергавшееся цензуре издание «Короля в желтом»[8], «Некрономикон»[9] безумного араба, «Пнаконические манускрипты» и разнообразные «Пнаконические фрагменты»[10], все девять томов рукописи «Откровения Глааки»[11] и отдельный том, включающий дополнения Антония Куайна[12], «Семь манускриптов Хсана»[13], единственное сохранившееся издание «Завета Карнамагоса»[14], чей переплет укреплен пластинами из человеческих костей, изъятый из продажи седьмой том «Libros Sanguis»[15] Британца, а также оригинальное немецкоязычное издание «Сокровенных культов»[16] Фридриха фон Юнцта. Тайное знание, запечатленное на этих страницах, скрывали их переплеты, надежно хранимые вдали от любопытных взоров людских.

И лишь немногим избранным было ведомо об их существовании, и среди немногих тех лишь единицы когда-либо забредали в окутанный зловещими тенями угол Библиотеки и осмеливались взять в руки книгу, чтобы выведать сокровеннейшие тайны, содержащиеся в ней.

Говорят, что среди тех Искателей Истины многие заглянувшие в нечестивые фолианты мгновенно лишились рассудка, другие же предпочли вырвать свои кровоточащие глаза, лишь бы не вчитываться в искореженные письмена, лишь бы не оставаться один на один с теми строками ни секундой дольше.

И на тех позабытых полках, среди всех тех книг, чьи названия да не удостоятся произнесения никогда более, находится один гримуар – и говорят, что он ужаснее и отвратительнее их всех. Книга та – сам «Страхослов».

На его маняще мягких и нежных страницах начертаны слова беспредельного ужаса, проступающие в историях, ибо истории те мечтают проникнуть в разум опрометчивого читателя.

Вы спросите: откуда же об этом ведомо мне? Когда-то давным-давно я был неофитом, только приступившим к изучению древней науки ужаса, хоррорологии, и потому мне было позволено оставаться под теми богомерзкими сводами сколько заблагорассудится. Я был одним из тех самых Искателей Истины, кто осмелился вспороть полог тьмы и узреть то, что находится за гранью человеческого понимания.

И с этим запретным знанием ко мне в какой-то миг пришло понимание. Я больше не мог позволить тем истинам оставаться сокрытыми. Так я отважился на величайшее преступление: охваченный столь несвоевременным порывом к восстановлению справедливости, я отправился в Библиотеку и, уверившись в том, что никто не следит за мною, вырвал стопку страниц из «Страхослова», а затем поспешно покинул те чертоги, прежде чем кто-либо узнал о моем грехе.

Но о преступлении том, безусловно, узнали.

Как мог я, обретя все те знания, даже помыслить, что могло быть иначе?

И я бежал, полный решимости однажды открыть эти строки миру. Я верил, что когда на таящийся в них ужас прольется свет дня, тогда и только тогда сила этих строк угаснет – и Библиотекари отступятся от погони за мной. Библиотекари, с их странно удлиненными лицами, с их причудливо изогнутыми конечностями…

Но теперь, когда миновали бессчетные эоны, они нашли меня. В пространстве снов я слышу их пронзительные голоса – и знаю, что они уже близко. У меня мало времени.

И потому теперь я делюсь этими строками с вами. Из этих слов слагается язык первозданного ужаса, и изложенные этим языком истории – не для пугливых и малодушных.

Но помните: прочтете их – и пути назад уже не будет. Они впечатаются в вашу память навсегда, коварные страхи медленно опутают ваше бессознательное, обовьют его своими леденящими щупальцами, и тогда вы тоже постигнете истинное значение ужаса.

Но тогда, друг мой, может быть уже слишком поздно для нас обоих…

Б

БЕЗЛИ́КИЙ[17], безликая, безликое (книжн. поэт.). Лишенный индивидуальности, характерных признаков (собств. не имеющий лика, лица).

Ближайшая этимология: лик род. п. – а облик, прили́к м., прили́ка ж. «приличие, манеры», слик «сравнение», (сюда же лицо́), укр. лик «изображение, икона», русск. – цслав. ликъ, ст. – слав. лице, греч. πρόσωπον, болг. лик «картина; цвет лица», сербохорв. лик, род. п. лика «лицо, форма, образ», словен. lik «фигура, образ, изображение», чеш. líce «щека, лицо», польск. lice «щека, лицо», в. – луж., н. – луж. lico «щека». Родственно ирл. lecco «щека», нов. – ирл. leaca – то же, др. – прусск. laygnan – то же (вместо *laiknan).

Синонимы: безгласный, безличный, безымянный.

Пример: Безликая тень, всегда поджидающая тебя, когда ты входишь в диковинный старинный дом твоей памяти…

Безликие. Джоанн Харрис

Джоанн Харрис известна читателям в первую очередь как автор международного бестселлера «Шоколад», по которому был снят фильм, номинировавшийся на премию «Оскар». С тех пор, как в 1989 году вышла ее первая книга, Джоанн Харрис опубликовала десяток романов, включая «Проповедь Локи» – фэнтези для взрослых, основывающееся на древнескандинавской мифологии. Ее рассказ «Одиночество путешественника во времени на длинные дистанции» недавно был включен в антологию «Доктор Кто: путешествия во времени»[18].

Я помню это место. Я уже бывал здесь. Давным-давно, когда я был ребенком, когда мне было шесть лет, я уже видел эту стену, этот порог. Это стена церкви, и тропинка к ней вьется в зарослях лаванды, и колоколенка на церкви совсем маленькая. И дверь эту я когда-то видел: белая дверь, окованная черным железом, без звонка, без колотушки. Прорези для писем в двери тоже нет, может быть потому, что никто не живет в этом доме, а может быть потому, что так внешний мир не сможет проникнуть за эту дверь. Дверь безлика, за ней пусто. Внутри ничего не происходит.

За лужайкой в стороне от этой двери виднеется ограда церковного двора. Сегодня ворота открыты, и я могу заглянуть внутрь. У ворот растет тис, а за ним зеленеет лужайка и в обрамлении подснежников, примул и крокусов высятся надгробия.

Могильные плиты безлики, как и та дверь. Время и ветра стерли с них надписи, вознаградив их за терпение россыпями золотистого и серебристого лишайника, – золото и серебро, как награды на соревнованиях, словно за смерть можно обрести награду, первое место, второе место. Помню, я пытался когда-то разобрать, что же написано на этих могилах, давным-давно, когда был еще ребенком. Я стоял на коленях в прогретой солнцем траве и водил по плите кончиком пальца, нащупывая неровности. Вот эта немного напоминает букву «а», а эти похожи на цифры «1» и «6» – 16. А может быть, это просто следы червей-камнеедов, лениво переползавших от слова к слову и вносивших неразбериху в высеченные на камне факты.

«Червей-камнеедов не бывает», – вспомнились мне слова дедушки.

Но они бывают. Я знаю, что бывают, как знаю, что бывают Мелочи. Потому что я их видел. Я всегда их видел. В последнее время они попадаются мне на глаза все реже, но в год, когда умерла мама, исчезла из этого мира, как исчезают слова, написанные мелом на доске, когда их стирают, в тот самый год Мелочи кишели вокруг, они были повсюду: сидели на церковной стене, суетились на лужайке, подмигивали мне, кружа в воздухе, прятались за диваном и тянули ко мне лапы – или то были пальцы? – стоило только отвернуться.

Вот что случилось со мной в тот год, год, когда мне исполнилось шесть лет. В то время я не знал, что изменилось, и не понимал, как долго это продлится. Только потом они сказали мне правду: мама погибла в аварии, папа остался дома, а меня отправляют к дедушке и бабушке в Оксфордшир, с глаз долой.

Но в то время я знал только, что все почему-то передают мне подарки, хотя Пасха только миновала и до моего дня рождения было еще далеко. Еще меня почему-то забрали из школы, хотя до конца учебы оставалось три дня. И я заметил, что когда я спрашиваю о маме, все говорят что-то свое: мол, она теперь с ангелами, или отправилась в путешествие, или устала и ей нужно отдохнуть.

Никто не сказал мне, что она мертва, и это пугало меня, сбивало с толку – потому что я знал, что такое смерть, но никто больше этого почему-то не понимал. Я попытался объяснить бабушке, что ангелов не бывает, но она только поджала губы, как поступала всегда, когда я говорил что-то, что ей не нравилось. А потом, когда я захотел поиграть в машинки, выстроил их на дорожке и принялся сталкивать друг с другом, как в сериале «Придурки из Хаззарда», бабушка сказала, мол, я такой же, как мой отец, и что же теперь с нами всеми будет. Поэтому я взял свои машинки и вышел на лужайку поиграть. Бабушка строго-настрого запретила мне уходить далеко от дома и путаться у людей под ногами.

День стоял солнечный. И теплый, как часто бывает на каникулах. На лужайке росли желтофиоли и тюльпаны, а под старой каменной стеной, отделявшей сад дедушки и бабушки от церковного двора, цвели бледно-желтые примулы.

День стоял солнечный. По земле протянулись длинные тени, и мимо меня пробежали Мелочи, думая, что я не вижу их, – быстроногие, наглые как крысы, они метнулись к стене и исчезли.

Я думал, может, мама тоже их увидела. И поэтому попала в аварию. Я представлял себе, как это случилось: вот мама едет на своей голубой машине, а Мелочь, решившая притвориться мячиком, псом, велосипедом или даже маленьким мальчиком, как я, выбегает на дорогу, пританцовывая: она хочет украсть мою маму.

Тогда-то я и заметил дверь. Белую дверь, окованную железом, без звонка, без прорези для писем. Я понял, что дверь старая: дерево под краской пошло трещинами, вздыбилось, вспучилось, как крышка сундука с сокровищами, поднятого со дна морского.

Я отвернулся. Мелочь вернулась, дразнила меня, украдкой выглядывая, чтобы я заметил ее краем глаза. Точно котенок, играющий с клубком: подбежит и отпрянет. Она отпрыгивала всякий раз, как я смотрел в ее сторону. Мелочи не любят, чтобы их видели, они лишь изредка показывались мне, когда я был один, да и то не всегда. Мелочи безлики, конечно, но иногда их можно увидеть. Теперь Мелочь приняла облик маленькой голубой машинки, замершей на пороге, маленькой голубой машинки, в точности такой же, как автомобиль, за рулем которого сидела моя мама, когда разбилась…

Я повернулся. Да, вот она, на ступеньке. Голубая игрушечная машинка. У меня такой не было. Голубая игрушечная машинка у старой белой двери. У меня мурашки побежали по спине. Я шагнул вперед, но маленькая голубая машинка уже исчезла. А дверь была открыта.

Вначале я не знал, что делать. Я понимал, что нельзя входить в дома незнакомцев, но почему-то это место меня притягивало. Может, из-за голубой машинки, облик которой, наверное, приняла какая-то Мелочь.

Я шагнул к двери. Вернее, прыгнул, как зайчик. Вокруг никого не было. Лужайка была пуста. Еще один прыжок. Помню, тогда я подумал, что если запрыгну внутрь, а не войду, то так сумею защититься.

Защититься от чего? Этого я не знал. Но мне часто рассказывали сказки о злых королевах или ведьмах, которые заманивали маленьких детей в свои дома и потом пожирали непрошеных гостей, поглощали их тела и души. Мне говорили, что это всего лишь сказки, выдумки. И в то же время утверждали, что моя мама теперь с ангелами. Но как можно верить в ангелов, думал я, но не верить в чудовищ, ведьм и привидения?

На мне были голубые башмачки. Голубые башмачки с пряжками. Девчачьи башмачки. Это все из-за них, думал я. Из-за них мама ушла. А теперь они привели меня к этому дому и обманом заманили внутрь.

Еще один прыжок – и я уже за порогом. Коридор вымощен каменными плитами, в воздухе стоит какой-то запах – не противный, но непонятный, – запах древности, дерева, камня, дыма, немного похожий на запах в церкви. Что-то в воздухе мягко поблескивало.

Деревянная лестница вела наверх, налево. Голубая машинка устроилась на ступеньке, нахально делая вид, что так и должно быть, словно мгновение назад ее не было снаружи. Помню, такие игрушки выпускала фирма «Матчбокс». Небесно-голубой мини-ровер, в точности как у мамы. И я знал, что если бы я начал играть с этой машинкой, блестящие резиновые колеса оказались бы упругими, как у новой игрушки. Колеса моих старых машинок уже давно сдулись, ведь я играл с ними много лет.

Дверь за моей спиной захлопнулась. Яркий свет пасхального денька потускнел. Я что-то заметил краем глаза – Мелочь, серую и безликую. Я отвернулся, а когда вновь посмотрел на лестницу, голубая машинка уже преодолела половину ступеней. Лестница вела к небольшому арочному окну (как в заставке передачи «Играйка», подумалось мне). Пасхальное небо едва просматривалось за витражом с красными, голубыми, зелеными и коричневыми стеклышками. Я поднялся по узкой винтовой лестнице, и воздух наполнился Мелочами – они купались в разноцветных лучах перед витражом, мерцали, точно китайские фонарики. Это было красиво и почему-то неправильно, но мне совсем не было страшно. Мне не пришло в голову, что меня сюда заманили, как Гензеля и Гретель в пряничный домик, а Кая во дворец Снежной Королевы. Я чувствовал странное воодушевление, точно было в этом старом доме нечто такое, что должен был найти именно я…

Ступени привели меня на площадку у окна, но лестница продолжалась, и я поднялся по ней под крышу дома, на третий этаж. Там я увидел спальню с двумя кроватями, обе аккуратно заправлены. Тут тоже никого не было. В вазе на подоконнике стояли подснежники – из всех цветов мама любила подснежники больше всего, – и мне вспомнился церковный двор, усеянный подснежниками, и сочная трава на могилах. Я задумался, там ли похоронят маму и склонятся ли подснежники над ее головой – скорбные, как мудрые маленькие эльфы. И начнут ли черви-камнееды пожирать высеченную на ее надгробии надпись, чтобы вскоре ее могильная плита стала такой же, как и все остальные, гладкой, как масло, пустой, как старческая память.

У моих голубых башмачков были каучуковые подошвы, и потому они поскрипывали на деревянном полу, старом, истертом, как палуба пиратского корабля, исхоженном тысячами ног. Если это корабль, подумалось мне, то здесь должен быть наблюдательный пост, место, куда можно забраться и смотреть, не покажется ли вдалеке земля. А Мелочи будут парить в воздухе как птицы, мельтешить среди огромных парусов, белых, как облака.

У окна стояло кресло. Я забрался туда и выглянул наружу. Внизу простиралась лужайка, высилась стена, виднелось несколько деревьев – одно было настолько старым, что ему требовались подпорки, и только благодаря им дерево не падало. За клумбами пологий склон спускался к реке, стремительно несшей свои темные воды. К кромке берега вели каменные ступени. Я знал, что эта река – Темза, хоть в здешних местах ее называли иначе. Темза[19] – древнее имя, нездешнее, полное скрытой угрозы и тайн. На лужайке поблескивало что-то голубое. Мне даже не нужно было присматриваться, чтобы понять: это маленькая голубая машинка затаилась в траве. В конце концов, она все-таки была Мелочью.

Только тогда мне впервые стало не по себе. Я вошел в незнакомый дом без приглашения, а значит, стал правонарушителем. Да и сам дом пугал меня – такой красивый и такой пустой. Всегда можно понять, что в доме никто не живет, – как можно понять, что человек умер, а не спит или притворяется мертвым. Правда, тогда я еще не видел мертвых, но все равно знал, что так и есть. И в этом старом доме никто не жил. Мне исполнилось всего шесть лет, но я это понимал. Никто не спал на этих кроватях, все ящички комода были пусты. И все же здесь было тепло и царила безупречная чистота, в вазе стояли цветы и повсюду горели лампочки.

Вернувшись к лестнице, я спустился на второй этаж, но там было так же пусто, как и на третьем. Две спальни – в одной стояла большая двуспальная кровать и протянулось во всю стену огромное окно с частым переплетом. Ванная комната – с такой огромной ванной, что в ней можно было утонуть. Никакой одежды в платяном шкафу, ни следа пыли на потертых коврах или старой темной мебели. На одной из стен висела картина – портрет какой-то женщины в длинном платье. У женщины были темные волнистые волосы, как у моей мамы, но лицо оставалось в тени и было словно размыто, потому я так и не понял, кто же был изображен на этом полотне.

Но почему-то картина мне не понравилась. Как и портрет в коридоре – темный портрет, на котором был изображен кто-то старый, но и эта картина тоже была какой-то размытой, безликой, словно чья-то огромная рука стерла ее. Может быть, так и происходит, когда кто-то умирает: лицо на его портрете исчезает, как исчезает имя на могильной плите. Я задумался, исчезнет ли так же и лицо моей матери, сотрется ли из моей памяти? Наверное, со временем так и случится, подумал тогда я.

Краем глаза я заметил, как что-то подергивается влево-вправо. Тут было много Мелочей, и от этого мне тоже становилось не по себе. Мелочь издала негромкий звук, немного напоминавший тихий смех. Словно она знала, что испугала меня. Я спустился на первый этаж и открыл дверь в гостиную. Тут тоже царило запустение. Огромный пустой камин, обшитые дубом стены, пол, похожий на палубу пиратского корабля, шаткий, неровный. За гостиной обнаружилась столовая с длинным дубовым столом и множеством стульев. За ней – кухня с буфетом, где на полках стояла очаровательная фарфоровая посуда, голубая с белым. Тут тоже висели портреты мужчин и женщин в старомодной одежде, но ни на одной картине не сохранилось изображение лица – только размытые, смазанные пятна на его месте. Стекло кухонной двери украшал витраж с изображением двух крылатых херувимов. Я вспомнил, как дедушка говорил, мол, моя мама сейчас с ангелами. Но даже ангелы здесь были безлики, их кудри обрамляли пустоту.

Маленькая голубая машинка стояла за дверью, я видел ее сквозь стекло. Но кухонная дверь была заперта и закрыта на засов: я не мог открыть ее. Мелочь шмыгнула мимо локтя, едва не задев меня, но я успел увернуться. Я опять услышал тихий смех, он доносился откуда-то из столовой. Я представил себе, как Мелочи наблюдают за мной, затаившись в старом темном камине, таком большом, что в нем можно было зажарить целого быка. Сейчас камин казался страшным от населявших его теней.

На столике в кухне стояла еще одна ваза с подснежниками. Я задумался: кто же ставит цветы в доме, где никто не живет? А потом понял еще кое-что: за все то время, что я обходил этот дом, я ни разу не видел зеркала. Ни одного. Даже в ванной, даже над трюмо в спальне. Здесь не было зеркал и часов, поскольку даже время оставалось здесь безликим, храня тишину.

Я не знал, есть ли еще лицо у меня или меня тоже стерли. Поэтому я посмотрел на свое отражение в окне, но стекла между тонкими перегородками были рифлеными и какими-то странными, и я увидел только бледное смазанное пятно.

Это испугало меня, и я повернулся, собираясь покинуть этот дом. Мелочи бросились врассыпную. Они были серыми, как мыши-полевки, только двигались намного быстрее. Они мне не нравились. Мне хотелось сказать им: «Убирайтесь! Вы всего лишь Мелочи! И вас не существует». Но потом я подумал: может быть, я тоже всего лишь Мелочь, я прячусь за плинтусом взрослого мира, безликий, и не отбрасываю тени. Я бросился в коридор, мои голубые башмачки скрипели на дощатом полу. Вся моя смелость исчезла, Мелочи катились по полу, как стеклянные шарики.

Я распахнул дверь гостиной и увидел маленький голубой мини-ровер на каменных плитах коридора. Он словно хотел, чтобы я остался здесь, остался навсегда в этом доме, остался и играл машинками на гладком полу. А на лестнице кто-то был, кто-то, чье лицо я не мог разглядеть, но его тень падала на стену, огромная, смазанная, размытая…

Дом наполнился шепотами. Со всех сторон на меня смотрели Мелочи. А потом существо на лестнице произнесло мое имя, мягко, но очень отчетливо. Этот голос был мне почти знаком – хоть это и было невозможно, – а маленькая голубая машинка уже стояла у моей ноги, очень близко, и выглядела такой настоящей…

– Тебя тут нет, – сказал я пустоте.

Но я здесь, – прошептал голос.

– Кто ты?

Я могу стать кем захочешь. Я могу стать кем угодно. Подари мне лицо. Дай мне жизнь.

Я покачал головой.

– Ты призрак.

Призраков не бывает. Бывают только сны и воспоминания. И никто не умирает по-настоящему, пока его кто-то помнит. Поэтому подари мне лицо. Я знаю, ты можешь.

– Это из-за тебя такое случилось с картинами? – спросил я. – Ты украло их лица?

Тень на ступенях вздохнула.

Я не краду, я беру взаймы, – ответило существо. – Вы, люди, так легко забываете. Год или два, самое большее десять – и они уже меркнут. Но ты помнишь лицо твоей матери. Позволь мне носить его, мальчик. Позволь мне вновь увидеть мир…

Я подумал о матери, попытался вспомнить ее лицо, голубизну ее глаз.

Позволь мне носить ее лицо, мальчик.

– Но ты не будешь моей мамой.

Я могу стать ею, если ты позволишь мне.

Мне вспомнился волк, спрятавшийся в домике бабушки, чтобы съесть маленькую девочку. Я посмотрел на свои голубые башмачки.

Что, если бы ты мог вернуть ее? – Голос был нежным, ласковым. – Что, если бы ты мог вернуть ее хотя бы на минуту? Что бы ты сделал? Что бы сказал?

Я зажмурился. Что-то шевельнулось рядом. Теперь я уже чувствовал запах ее духов, аромат колокольчиков, мама всегда пользовалась этими духами. Я слышал ее шаги на лестнице.

Я знаю, что ты хочешь увидеть меня, – сказала она. – Я знаю, что ты хочешь мне сказать.

И она была права. Все дело было в этих башмачках, девчачьих башмачках с пряжками. Мама купила их мне на день рождения, чтобы я надел их на праздник, но я знал, что друзья будут смеяться надо мной, и потому отказался надевать эти башмачки.