Египет

На обратном пути я оступился три раза. Причем один из них так сильно, что чуть не вывихнул ногу. Это означало, что Господь мне простил только половину грехов. Но я особенно не расстраивался. Во-первых, и это уже было немало. Во-вторых, кто-то из мудрых сказал: нашего человека надо уважать уже хотя бы за его намерения, потому что все равно у него ничего не получится. А намерения у меня были.

У подножья горы нас всех ждал открывающийся в девять часов монастырь святой Екатерины. Но это уже была не столько Вера, сколько Церковь. Со своими торговыми лавками, в которых можно было купить иконы новые, иконы старые, кресты, освященные на горе, какие-то талисманы. Хотя еще Иисус учил: «Уберите торговцев из храма». Все-таки мы еще не научились слушать проповеди. Как настоящий представитель нашего неискоренимого язычества, я купил себе все, что и подобает туристу. Посмотрел на самое святое место намоленную дырку в полу, под которой до сих пор якобы цветет куст неувядающей неопалимой купины. Взглянул на мироточащие иконы. Словом, на все те чудеса, которыми славен монастырь. Ведь без чуда любой монастырь — как женщина без сережек и без колец. Еще пытался прочитать по-арабски охранную грамоту, выданную Мухаммедом. Слышал, как стоящие сзади русские были недовольны тем, что Мухаммед писал так неразборчиво и не по-нашенски.

Если бы я был в этом монастыре до восхождения, он бы меня, конечно, поразил. И своими крепостными стенами, и мироточащими иконами. Но теперь даже лица монахов этого монастыря казались какими-то полноватыми, и не очень верилось, что они постятся. У некоторых при виде хорошеньких женщин оживлялись взгляды. Да, это была церковь, а не вера. Но многим и она была нужна. Она делала свое дело, очень православное. Многие ведь еще боятся общения с небом напрямую. Им необходим посредник.

Самым худощавым православным монахом в этом монастыре оказался наш монах из Пермского мужского монастыря. Он был похож на Алешу Карамазова, во всяком случае, именно таким я представлял героя Достоевского. У него были глаза человека, которому удалось уравновесить соотношение между потребностями, обязанностями и удовольствиями. Глаза человека, который умеет получать удовольствие не столько от удовлетворения потребностей, сколько от выполнения обязанностей. Они напоминали маленькие голубенькие чашечки весов, тоже находящиеся в равновесии.

Я признался ему, что на обратном пути с горы три раза оступился и один раз чуть не сломал ногу. Монах серьезно задумался и, глядя на меня все тем же светлым, очищенным взглядом, сказал:

— Вы очень злой бываете на сцене.

После такой фразы пришлось задуматься мне. Но я попытался все-таки оправдаться:

— Да, я злой. Но на предателей.

Монах снова задумался:

— Может быть, — сказал он, теребя бороду и скорее размышляя вслух. Может быть, тогда вы и правы. Есть такие строчки в Псалме (он назвал номер Псалма): боритесь всегда против врагов Господа, но никогда не боритесь против врагов своих.

И все-таки моя главная мечта не сбылась. Да, я побывал во многих исторических музеях, насмотрелся на бесконечные развалины. Узнал много новых слов: мастаба, россецкий камень. И даже выучил, как мое имя записывается в древнеегипетских иероглифах. Еще валялся, глядя на космос ночью между барханами у бедуинов. Любовался вечной тишиной подводного мира. Чувствовал себя частичкой мировой души на горе Моисея. Может быть, даже отмолил часть грехов, а пирамиды так и остались неразгаданными.

Возвращаться в Египет мне по-прежнему не хотелось. Потому что Египет замечательная страна, но в ней есть существенный недостаток для меня арабы. Впрочем, так можно сказать про любую страну. В Америке очень раздражают американцы, в Германии слишком много расплодилось немцев. Италия была бы значительно честнее без итальянцев. А если из Франции убрать французов, Париж был бы идеальным городом мира. Единственная страна, которой не подходит эта метафора, — Россия. Если из нее убрать русских, то останется одна скучная грязь. А с населением грязь все-таки вперемешку с веселухой. Что и есть Россия!

То ли на меня и впрямь подействовало восхождение и я стал менее серьезно, чем раньше, относиться к себе, истрепав в клочки шорты Ферре и разбив очки Гуччи, то ли ко мне повернулся наконец сам бог Ра за мои светлые намерения, но в последние дни мне чертовски повезло. Впрочем, «чертовски» слово неправильное, грубое. Хотя интересно, почему люди говорят «чертовски повезло» или «чертовски красив», а также «дьявольски красив» или «дьявольски умен». Почему не говорят: «по-божески умен» или «по-божески красив». Наверное, потому, что красота из тех же закромов, что и нефть. И везет только тем, кто к этим закромам допущен. Что ни говорите, а по части выражений наш народ умен. Причем чертовски!

Поэтому мне не повезло. Нет! Мне бог Ра сделал подарок. Прислал от имени какого-то захолустного местного турбюро гида, очень не похожего на предыдущих. Молодой, неживотастый, веселый, не почесывал себя в области паха, как это постоянно делают арабы прямо на улицах. Он был похож на фрагмент древних фресок. И действительно оказался не арабом, а коптом. Потомком тех древних настоящих египтян, которые еще сохранились в Египте и которые делают вид, что дружно живут с арабами. Его глаза не играли в прятки. С арабами его роднило только то, что его мама тоже училась в Москве и до сих пор, как он сказал, тащится от русской литературы и сейчас читает Пелевина. Она до сих пор любит Россию настолько, что он очень удивлен, как он оказался коптом арабским, а не коптом русским.

Он очень неплохо говорил по-русски, хотя в России ни разу не был. Но уже знал такие слова, как «разборка», «новый русский», «развести», «лох». Видимо, мама зачитывала ему вслух страницы из Пелевина. Он даже знал выражение «в натуре». Правда, пристраивал его в своей речи совершенно не к месту. Например, спрашивал меня: «Как вас, в натуре, звать?».

Он сказал мне, что русские туристы ему очень нравятся, они веселые и неизвестно, что от них, в натуре, можно ожидать. Однако в последнее время эта черта начала его пугать и порой он чувствует себя лохом. Хоть и знает, что такое, в натуре, новый русский, но не всегда еще знает, как с ними надо, в натуре, обращаться.

Мы совершили с ним этакий бартер. Я рассказал ему то, что считал нужным, о новых русских, обучил новым словам и словосочетаниям, типа «колбасить в кислоте», «дуть в уши». Попытался научить распальцовке. Объяснил, что и в русской речи появились, как и в английской, определенные и неопределенные артикли. Неопределенный — «типа», а определенный «конкретно».

За это копт поведал мне тайные слова, после которых даже арабы с бусами должны были меня уважать настолько, чтобы бежать от меня восвояси. Я не знаю, что означали эти слова. Их было, видимо, так же трудно перевести на русский, как объяснить арабам, что означает наше выражение «лохматить бабушку». Похвастаюсь только тем, что уже через два дня я научился произносить их почти без акцента. Арабы застывали вместе со своими ювелирными изделиями в руках, превращаясь в монументы самим себе. Провожали меня взглядом, в котором сквозь ненависть просачивались уважение и непонимание: как это — иностранец, а не лох? Я считаю, израильтянам надо эти слова преподавать детям уже в начальной школе.

Забегая вперед, скажу, что мой новый молодой друг вскоре похвалил меня. Он отметил мое хорошее чувство юмора и даже сказал, что мне надо быть юмористом. Еще сказал, что я, в натуре, не новый русский, потому что я ни разу не попросил его отвести в ювелирный магазин или в бутик, где самые дорогие вещи, и не спрашивал у него в историческом музее, с кем договориться, чтобы купить что-нибудь из сокровищницы Тутанхамона. Но главное, его поразило то, что я в последний день пребывания в Египте попросил его свозить меня к пирамидам, хотя один раз уже их видел. Вообще мои просьбы его сильно удивляли. Например, пообедать в истинно арабской забегаловке, куда заходят самые нищие арабы или съездить всего лишь на один вечер из Каира на то место, где стоял Александрийский маяк. И это вместо обычных для русских банкетов. «Нет, вы не новый русский, — закончил он свое признание. — Не надо мне, типа, дуть в уши. Я, в натуре, не лох».

И мы отправились с ним к пирамидам!

Вечерело, солнце уже обогревало пустыню нехотя. Оно устало и готовилось к отдыху. Поэтому остывало быстро, как электрическая плитка, которую выключили. Нехотя вез нас и таксист.

— Уже поздно, — объяснил он. — Вас не пустят.

— Куда не пустят? — спросил я не без иронии. — В пустыню?

— Да, ворота в нее закрываются в пять! — без иронии отвечал таксист.

Мой копт смотрел на проблему более оптимистично. Он знает охрану и договорится. Его волновало только то, что погода начинает быстро портиться. Поднимался ветер, который в литературе обозначается обычно словом «нехороший». Я бы сказал точнее — нервный. Даже с дороги было видно, как он закручивает в пустыне песочные вихри.

Да, в этот вечер мне очень повезло: погода испортилась! И во всем околопирамидном пространстве не было ни души. Нервный, доходящий порой до истерики, ветер сдул всех. Только охрана в белой форме с красивой песочной, в тон пустыне, отделкой ела, сидя на парапете, копченую рыбу, разложив ее на газете. Видимо, тоже потомки московских общежитейцев. Они не обращали на нас внимания. Подумаешь, двое сумасшедших! Не стоит того, чтобы отрываться от рыбы.

Зато пирамиды словно ожили. Их рабочий день закончился досрочно! Они были самими собой, перестали работать фотоателье и первым чудом света. Вихри песка срывались с барханов, как брызги с бурунов на море, веселились вокруг пирамид. Даже сфинкс, несмотря на отбитый нос, не был так суров. У него уже не было такой скорби в глазах, как обычно. И за всем этим непогодным беспокойством в пустыне опять чувствовалось вращение Земли, и пирамиды маленькими грузиками уравновешивали ее вращение. Может быть, они всегда и были гирьками на весах трехмерной истории человечества, одна из осей которой — вечность тонкого мира.

Мой гид-копт все эти новые теории контактеров, фантазеров, экстрасенсов и прочих ведьмаков считал антинаучными, шизофренией, а главное, кощунством над прахом его прадедушек и прабабушек, в натуре. Поэтому он мне с особой тщательностью рассказал, как строились эти пирамиды, какие использовались людьми приспособления, рычаги, как клались друг на друга плиты, а в конце очень серьезно, словно обиженный ребенок, выпалил: «Это был труд многих тысяч людей, наших предков. А ваши ученые придумывают эти загадки, в натуре, потому что сами работать не умеют. Они дуют вам в уши. Я правильно сказал?»

Еще как правильно!

Вот она, разгадка!

Я ощутил ее за этими случайно сказанными от обиды словами моего молодого египетского друга. Пирамиды созданы простыми людьми, а все загадки выдуманы учеными, которые никогда столько не работали, а поэтому не могут даже представить себе, что человек может такое создать!

В этот момент, когда я сплел в уме эту фразу, даже сфинкс, показалось, подмигнул мне, а от пирамид теплым приветом прилетел порыв ветра. Они были согласны. Они разрешили прикоснуться к ним душой.

Понимаю, на меня обидятся все контактеры и фантазеры, мол, я консерватор. Как тогда объяснить, что исчезли все мумии? Почему каменные глыбы так плотно прилепились друг к другу, что невозможно между ними засунуть лезвие бритвы? Каким клеем могли пользоваться те древние, чтобы сегодня нельзя было эти глыбы разъединить современными методами? Почему столько людей, пытавшихся разгадать загадку пирамид, потом умирали? Но! Во-первых, мы знаем, сколько из них погибло от неожиданных напастей, но не знаем, сколько таких же чудаков осталось в живых. Я поинтересовался. Между прочим, в живых осталось гораздо больше. А мумий не нашли, потому что фараоны опрометчиво приказывали хоронить себя вместе с теми богатствами, которые они награбили. Они были уверены, что эти богатства им пригодятся там, на небе. Большая ошибка! Попробуйте сегодня похоронить нашего олигарха вместе со всем, что он откусил от казны, или с тем, что удалось утаить от вкладчиков. Его могилу разграбят уже на следующий день. Но такими темпами грабят только русские. А вокруг пирамид в истории крутились и турки, и арабы, и мамлюки, и французы, и греки, и кого тут только не было. Поэтому разграбление шло не нашими темпами, не на следующий день, а тысячелетиями. Наверное, нужно выпустить памятку для особо имущих и чрезмерно зажиточных: «Если хотите спокойно существовать в ином мире, оставляйте все богатства нам!»

На вопрос, чем приклеены друг к другу плиты, я отвечу еще проще. А вы попробуйте такого веса плиты положить друг на друга и посмотреть через пару сотен лет, что с ними будет? Эти плиты скрепили века и тысячелетия. Этот эффект, который называется «диффузия», описан в учебнике физики за восьмой класс средней школы. Кстати, а вся история того, как строились пирамиды, — в учебнике истории за шестой класс. Но, видимо, многие наши сегодняшние ученые (контактеры, фантазеры и ведьмаки) этих учебников пока еще не читали. Они по уровню своего образования находятся пока в начальной школе. Они — как те художники-авангардисты, которые не могут нарисовать человека, зато могут нарисовать треугольник и говорить зрителям, что те не доросли до понимания этого треугольника, что важнее изображать не лицо, а внутренний мир человека.

Нет, прав мой арабский копт — не надо, ребята, дуть в уши! Загадка пирамид в том, что одни их строили, а другие обворовывали. Самый что ни на есть банальный конфликт истории. А потом нашли виновного — Наполеона. Вроде бы он все ограбил и даже обшивку снял с пирамид. Во что тоже, кстати, мало верится. Наполеон хоть и тираном был, но гением. А гений и вор не сочетаются. И нос у сфинкса отбили мамлюки, а не наполеоновские солдаты. Им нельзя было смотреть на лицо божества, пускай даже не своего. Особенно опасно было смотреть на лицо божества с носом. Якобы тогда это божество их с носом оставить может. У разных народов в истории разное отношение было к анатомии человека. Одним запрещалось на гениталии смотреть, другим — на лица. От развития зависело. Более развитые уже не стеснялись нижней половины туловища, а скорее боялись смотреть в глаза друг другу. А шедевр тем и отличается, что показывает человеку его собственный внутренний мир. Смотрят люди на Джоконду, а потом один говорит: «Она мне ухмыльнулась», другой «Злорадно улыбнулась», третий — «Посмотрела на меня с надеждой». Потому она и шедевр, что она каждому показывает, как он сам к себе относится.

Хотя я допускаю, что строились пирамиды в память о когда-то прилетавших небожителях. В память об Асирисе и Изиде, которые обещали еще вернуться. Так обычно обещают, когда расстаются навсегда. Мол, вернемся и заберем с собой потом наиболее достойных в нашу жизнь, почти вечную, где давно уже коммунизм, где каждый друг другу товарищ, где свобода, равенство и братство. Короче, набрехали небожители своим возлюбленным. Кинули их, не подозревая, что те так будут верить их словам и так ждать, что их слова превратятся в Веру и в вечное стремление человека подняться как можно выше, туда, к ним. Поэтому и богатства с собой в пирамиды забирали. Вроде — тогда поскорее за ними прилетят. Заманивали. Пытались взятку небожителям подсунуть.

Зато теперь у человечества Вера есть! И эта вера энергию людей концентрирует, как кристалл концентрирует свет в мощный лазерный луч. И развивается человечество, и продвигается вперед по этому лучу, и появляются на земле шедевры. А пирамиды — это памятники нашим человеческим возможностям, напоминание о том, сколько в нас сил и талантов заложено!

Я смотрю на пирамиды. Они словно играют с ветром в догонялки, кружатся и гоняются друг за другом.

Последний, с кем я общался в Египте, был араб в аэропорту, очень несчастливой внешности. Он добровольно дежурил перед дверью в мужской туалет и распахивал ее перед каждым с максимальной галантностью, на которую был способен. Вряд ли его интересовали загадки пирамид. Они кормили его, и этого ему было достаточно. Ради них сюда приезжали туристы, и ради них распахивал он двери этого туалета, как будто это были, по меньшей мере парадные двери в Лувр. Его несчастное тельце улыбалось клиентам всеми своими частями, словно делало это исключительно из чувства гостеприимства. У меня был выбор скинуть оставшуюся мелочь ему или бросить ее в фонтанчик, чтобы еще раз непременно сюда вернуться. Я скинул ему.

Со времени моего путешествия по Египту прошло несколько месяцев. Впечатления начали бледнеть за ежедневной суетой, которая с удивительным упорством нагружает нас ненужными обязанностями. Устав от суеты, я уехал на Рижское взморье. Один мудрец, наш, не индус, не махатма, но тоже очень умный, хотя и без бороды и без полотенца на голове, посоветовал мне раз в месяц, когда накапливается усталость, проводить один день в полном молчании. Начинать этот день обязательно с восхода солнца. «Это поможет когда-нибудь начать новую жизнь, — объяснил он мне. — Без молчания, в хлопотах начать ее не удастся никогда».

Я вышел на пустынный осенний юрмальский пляж. Выдохнул накопившуюся суету и ненужные мне обязанности. Их понесло от меня ветром куда-то в море. Дождался первого солнечного лучика. Показалось солнце. Я и раньше, в юности, видел много рассветов. И на Курильских островах, и на Северном морском пути, и на косе, отделяющей Охотское море от лимана Амура, и на склоне Авачинской сопки на Камчатке, и во время наводнения на реке Амгунь, и во время похмелья на лесопилке в дебрях Сихотэ-Алиня. Но теперь, после восхождения на гору Моисея, выползающее солнце было как никогда родным и казалось мне намного ближе, чем раньше. Но что было особенно приятно, оно тоже узнало меня!