Египет

— «Dinner club card», — догадался я.

— Смышленый! — одобрил «сэнсей». — А это что такое? — Он расставил руки и ноги и стал похож на заплывшую жиром английскую букву «X».

— Не знаю.

— Это главный знак — «American Express»! Если тебе станет нехорошо, я покажу тебе по очереди все эти знаки. Ты мне на один из них кивнешь, и я пойму, какой карточкой ты будешь расплачиваться там, наверху, если я тебя спасу. О'кей?

— О'кей, — ответил я.

— Молодец! Поехали!

И мы после самого сложного в моей жизни экзамена нырнули в долгожданное безытальянское безмолвие.

Когда люди смотрят на что-то очень пестрое, они часто говорят: «Ну просто все цвета радуги». К подводному миру Красного моря это выражение может применить только дальтоник. Радуга по сравнению с ним — скряга и скупердяй. Она по законам физики не может расщедриться бананово-кардамоновыми оттенками с бирюзово-гранатовыми вкраплениями и зеленовато-малиновыми отливами цвета сверкающего в свете софитов костюма летучей мыши Киркорова.

Многие рыбы действительно были разукрашены, как мировые звезды эстрады на сцене. Но неэстрадная тишина придавала им в отличие от эстрадных звезд философский и умный вид. Они не унижались, не заискивали перед зрителями излишней дергатней и трясучкой. Они все плавали очень важно, неторопливо, сознавая собственную красоту. Рыб и всех этих морских чудищ было вокруг столько, что казалось, от них можно отталкиваться ногами. Говорят, морская соль особенно щедро разукрашивает все в ней живущее. Действительно, Балтийское море пресное и все рыбешки в нем маленькие и серые.

А тут? Коралловое дно вперемешку с водорослями было похоже сверху на расстеленную ткань для японского праздничного кимоно, из которого с удовольствием бы пошили себе рубахи горячие кавказские кореша и наши иммигранты на Брайтоне. Выражаясь современным языком, подводный мир кишел наворотами. Это было настоящее подводное шоу. Немое, но удивительно впечатляющее. Те, кто нырял в Карибском море, говорят, что нырнуть после Карибского в Красное — все равно что после Балтийского нырнуть в аквариум.

Водоросли развеваются, как в замедленной съемке. Из водорослей выглядывает какая-то толстая рыба, похожая на автобус. Глаза огромные, как линзы. Смотрит на нас внимательно и упрямо, точно хочет сглазить. Под ней скала в жабо.

Проскользнула мимо стайка рыбешек таких цветов, которых нет даже в аквариумах у российских финансистов. Какие-то подводные овощи, вроде как грядка патиссонов. У каждого внутри пещерка-ловушка. Выбросишь вперед руку пещерка, точно на фотоэлементе, тут же захлопнется.

Морские ежи и морские огурцы, как начинающие артисты, надулись важностью от сознания красоты собственного костюма.

Кораллы-рога, кораллы-мозги. Рыбы-шарики, рыбы-пузыри, рыбы со свинячьими носами, рыбы с индюшачьими хвостами. Медленно проплыло, обогнав нас, какое-то чудовище в юбке-кринолине. Моллюски-блины, моллюски в шипах, точно куски разорвавшейся зимней резины от нашего КАМАЗа, разметались по дну.

Нет, на такие чудеса нельзя охотиться. Таких рыб нельзя есть, как нельзя есть елочные игрушки. Их можно касаться только взглядом.

Правда, это только на первый взгляд в подводном мире царит замедленная добропорядочность. А посмотришь внимательнее — какая-то очередная плоская тварь стелется по дну, точно подводная лодка. Думает, ее не видно; судя по всему, уже что-то натворила. Краб дал от нее деру. Огромная рыбина погналась за более мелкой. У самого берега черепаха, отправляясь в свое двухсотлетнее путешествие, чего-то испугалась и втянулась вся в панцирь. Фиолетовые цветы с желтыми оборочками на выступе скалы заманивают сорвать их. Но если прикоснешься — обожжешься. Каракатица прикинулась на всякий случай камнем. Над ней веревками развиваются чьи-то щупальца с присосками.

Вот так миллионы лет существует этот замедленный хищный мир, прикрытый красотой и космическим спокойствием. Мир, недоступный для человека, хотя и живущий по тем же законам!

То, что в Египте есть пирамиды и Красное море, знают все. Но далеко не все знают, какая легендарная гора есть на Синайском полуострове. Правда, многие туристы не знают, что и сам Синайский полуостров находится в Египте. Он зубом мудрости врастает в Красное море. Весь в горах и в пустынях. Со стороны Красного моря оторочен пляжами и морским прибоем.

Синай для Египта, как Крым для Украины, — полуостров-курорт. И так же, как вокруг Крыма, идут споры, чей он. Арабы, естественно, считают, что Синай был арабским еще до того, как они заселили его. Пылко доказывают, как во время последней войны с Израилем героически разбили евреев и вернули себе исконно арабский полуостров. Евреи не менее убедительно рассказывают, какое сокрушительное поражение в той войне они нанесли Египту. И только после победы подарили Синай арабам из-за своей вечной еврейской щедрости! А заодно — чтобы успокоить непредсказуемый Советский Союз, с которым в то время корешился Египет.

Как бы там ни было, но Синай теперь считается египетским, так же как Крым украинским. Как и в Крым, сюда едут туристы: отдохнуть, покупаться, позагорать, погулять вечером по ресторанам, попить дешевого вина среди экзотических пейзажей, почувствовать себя частичкой красивой жизни за сравнительно небольшие, скопленные за год деньги.

Но в отличие от Крыма на Синай тянутся и другого рода туристы. Это те христиане из разных стран, которые не только ходят, как положено, в церковь, но еще и читали Библию и если не соблюдают всех заповедей, то хотя бы их знают. Знают также, что заповеди эти, согласно библейской легенде, пророк Моисей получил от Всевышнего во время восхода солнца на вершине одной из самых высоких гор Синая.

Каждый вечер несколько тысяч паломников со всего мира с наступлением темноты собираются у подножья этой горы, чтобы совершить восхождение на ее вершину и, подобно Моисею, встретить на ней рассвет.

Наверняка кое-кто втайне надеется, что ему Господь тоже шепнет что-то заветное и укажет землю обетованную. И это даст ему силы начать новую жизнь с первого же понедельника. Или хотя бы с нового года.

Как правило, к такому испытанию большинство готовится заранее. Во-первых, все берут с собой теплые вещи. Ночью на горе очень холодно. Еще каждый берет с собой фонарик: идти предстоит в темноте под звездами. Дорога, точнее, тропа, осталась нетронутой со времен самого Моисея. Гора высокая и крутая, закрывает собой часть неба, как будто на звездную карту наложили вырезанный из картона силуэт этой горы. До вершины более двух тысяч метров. Но это если на вертолете. А если пешком, петляя, — километров одиннадцать. Где идти, где карабкаться, где почти ползти… Главное — надо успеть к рассвету, иначе можно пропустить заветное слово. Повторять персонально для опоздавших Всевышний ничего не будет.

Кто не уверен в своих силах, может нанять верблюда. Правда, верблюд пройдет только первые километров пять, а дальше начнется такое, что не только верблюд, но и сам черт себе ноги переломает. Эту последнюю часть пути сможет пройти только самое выносливое животное в мире — человек.

Наверное, среди тысяч ежедневно стремящихся к восхождению паломников есть и богатые, и очень богатые люди. Но никому в голову не приходит нанять вертолет. Ведь, согласно поверью, тому, кто пройдет это испытание и сам поднимется на гору, Господь там, на вершине, во время восхода солнца простит грехи. Правда, не всем и не все. Некоторым только часть. Это зависит от того, чего и сколько ты натворил за свою жизнь. Тот, кто обратный путь пройдет легко, ни разу не оступится, не поскользнется, — очищен. А тому, кто подвернет ногу или хотя бы споткнется, еще расслабляться рано. Такому начинать новую жизнь надо немедленно, не дожидаясь даже понедельника, чтобы успеть совершить что-то полезное для человечества. Ему уже простым восхождением в этой жизни не отделаться.

Очередной нанятый мною англоязычный Дерсу Узала сказал, что начинать подъем надо в двенадцать ночи.

— Не раньше? — переспросил я на всякий случай. — Ведь мне необходимо успеть принести все свои грехи на гору к рассвету…. А ноша эта достаточно нелегкая!

Дерсу меня успокоил. Он поднимается на эту гору с такими, как я, полутуристами-полупаломниками через день, все знает. Поэтому не надо его учить. Все успеем!

Когда же мы встретились с ним у подножья горы, он мне тут же заявил, что надо торопиться. Мы поздно встретились и можем не успеть к рассвету. Необходимо взять верблюдов. Естественно, за мой счет.

— Как же так? — рассердился я. — Вы же сами мне сказали, что надо стартовать в двенадцать!

Поскольку все это мы обсуждали по-английски, Дерсу сделал вид, что он меня не понимает, вернее, что понял мое раздражение как полное согласие взять верблюдов и побежал за верблюдами.

Я понимал, что ему надоели эти восхождения с туристами через день и он обманул меня умышленно, чтобы не мучиться в очередной раз пешком, тем более что Аллах подобное восхождение лично ему за испытание не зачтет, поскольку Моисей не с Аллахом встречался на этой горе, не у него брал заповеди. Я рассердился не из-за того, что почувствовал себя в очередной раз разведенной простоквашей. Не из-за денег, потраченных на верблюдов. Я рассуждал, как человек, получивший математическое образование. Ведь если я полпути пройду на верблюде, то мне зачтется только половина грехов. А хотелось отработать все грехи за одну ночь. Потому что вряд ли я соберусь сюда еще раз.

В темноте верблюд шел мягко, но быстро, хотя у него не было фонарика. Первыми мы догнали группу немцев. Они отдыхали у самодельного ларька с напитками и очень завидовали тем, кто обгонял их на верблюдах. Уже через час мы стали обгонять все больше и больше тех, кто вышел значительно раньше нас, и дорога уже казалась освещенной из-за множества фонариков вокруг.

Главное теперь было — не смотреть вниз. Я понимал, что верблюд выбирал самый легкий для него путь, но он почему-то все время жался к пропасти. Обходя камни и валуны, раскачивался так, словно пытался катапультировать меня в эту пропасть. Что бы непременно и произошло, если бы меня от страха, когда я смотрел вниз, так плотно не заклинило между его горбами. Все время хотелось сказать верблюду: «Да посмотри же ты себе наконец под ноги!». Но верблюд гордо смотрел только вверх. Может, поэтому и не боялся пропасти, что просто не видел ее. Опустить вниз голову было ниже его фрегатного достоинства.

Есть святое правило. Если, скажем, на приеме у английской королевы вы не знаете, как вести себя за столом, следите за тем, кто умнее вас в этой ситуации, и просто повторяйте все движения за ним. Здесь, на Синае, синайский верблюд был умнее меня ровно настолько, насколько я умнее его был на российской сцене. Поэтому я стал подражать ему и тоже гордо смотреть вверх, туда, на вершину темного силуэта горы.

Тоненькой спиралью заползали на нее тысячи фонариков. Мерцая и подрагивая, они карабкались по темному силуэту горы и там, в вышине, превращались в звезды, плавно перетекая в Млечный путь.

Я до сих пор помню, как в этот момент мне захотелось, чтобы со мной рядом были все те, с кем я дружил еще в школе, в институте, все, кого я любил в своей жизни.

О пророке Моисее я вспомнил, когда дорога стала круче, все больше стало попадаться по пути валунов. Они мешали моему верблюду. Он недовольно фыркал, то и дело останавливался. Его трудно было сдвинуть с места, словно это был не верблюд, а осел. Хозяин все чаще и громче покрикивал на него, стегал какой-то длинной хворостиной, и верблюд снова шел дальше, туда, ввысь, в небо. Люди целыми группами уже останавливались на обочинах, чтобы перевести дыхание. Чувствовалось, что многие сильно устали.

Бедный Моисей! В отличие от нас он ведь не один раз поднимался на эту гору. И каждый раз там, наверху, Господь давал ему советы, как заставить избранный им, Богом, народ поверить в того, кто их избрал. Но избранники упорно сопротивлялись и продолжали поклоняться привычному идолу — тельцу. Хоть и идол, но конкретный, золотой. Его можно было пощупать и выпросить у него что-нибудь полезное для хозяйства. А Того, о ком рассказывал Моисей, никто ни разу не видел и не слышал, кроме самого Моисея. И неизвестно было, как и что можно у него выпросить. Правда, Моисей тоже Его не видел, а только слышал. Однако как можно было ему, Моисею, верить, если он обещал отвести их из Египта на землю обетованную, а сам заплутался? И столько лет водил хоть и избранных, но полуголодных соотечественников по одной и той же пустыне.

Даже сам Моисей растерялся. Он ради них столько грехов на душу взял целых двенадцать египетских казней. Крыс, мышей, жаб, саранчу… всю эту нечисть наслал на египетские поля, чтобы египетское народонаселение поголовно мучалось. «И для чего все эти мероприятия проводились? Чтобы египетский фараон по-хорошему отпустил евреев из Египта! — видимо, не раз с горечью думал Моисей у подножья этой горы, на которую меня, кряхтя, затаскивал сейчас мой верблюд-фрегат. — И он-таки отпустил. А вот соотечественники оказались неблагодарными. Радоваться должны были, что из плена вырвались!»

Хотя о каком плене может идти речь, когда патриарх Иосиф их сам в свое время в Египет всех перетащил? В отличие от фараона, которому служил, Иосиф разбирался в политэкономии и в государственном планировании и вообще знал не только много мудростей, но и хитростей. Даже жрецы-антисемиты ничего с ним сделать не могли — так фараон его слушался. Благодаря фараоновому послушанию Египет при жизни Иосифа стал больше всех других стран производить во времена послеэхнатоновского кризиса валового продукта на душу населения. Практически Иосиф был первым ученым-евреем при короле в истории человечества, потом многие пользовались этим «ноу-хау».

А еще Иосиф показал всем пример, как надо любить своих соотечественников. Мало того что всех перетащил из деревни в город, он еще и открыл для них разные министерства, фонды, кооперативные лавки, магазины… Словом, всех пристроил на теплые местечки. И ради этого целую перестройку в Египте организовал.

В одном ошибся. Перестройка вечной не бывает. Труды Маркса он не читал. Фараон сменился, и далее все произошло, как писали классики марксизма-ленинизма: после любого расцвета наступает кризис. Кто обычно в кризисе виноват? Евреи. Что такое кризис? Это когда верхи не могут, низы не хотят. Или наоборот. Неважно. Главное, другая династия пришла фараонов-антисемитов — и всех евреев из министерств, фондов и ларьков погнала. В деревню возвращаться им не хотелось. «Уж лучше, — подумали они, в рабстве, но в городе». И остались в Египте, пока этот новый, беспокойный пророк Моисей к ним не пристал: мол, давайте вернемся к себе на родину. Вообще все пророки в истории еврейского народа были очень беспокойными и не давали своему народу спокойно пожить на одном месте. Таким и Моисей был: хватит, говорит, поклоняться идолам, Бог един для всех людей и он нас, евреев, избрал благодаря нашему прадеду Аврааму, чтобы мы учили этой вере и другие народы, и обещал нам за то, что мы их будем учить, землю обетованную. Если мы в нее вернемся, жизнь у нас будет совсем другая. Эта земля очень плодородная, полна ископаемыми, в нее воткнешь палку, а на будущий год с этой палки будут падать лимоны, или помидоры, или апельсины — у кого что. Будем мы на этой земле вечно счастливы и свободны. Словом, собирайтесь — и в путь за светлым будущим. С фараоном я договорюсь.

Однако новый фараон оказался законченным антисемитом. Он и к власти евреев не допускал, и отпускать в светлое будущее не хотел. Во-первых, завидно было, что кто-то будет лучше жить, да еще в другой стране. Во-вторых, как любой антисемит, понимал: эмиграция евреев из государства утечка мозгов. Уперся фараон. И тогда Моисей ему такую разборку закатил, что мало фараону не показалось! За то, что фараон в очередной раз обманул пророка и несмотря на свои же обещания так и не отпустил евреев на землю обетованную, Моисей упросил ангела задушить всех египетских детей-первенцев.

Посмотрел наутро фараон на задушенных первенцев и понял, что с Моисеем ему лучше дела не иметь. И сказал: «Убирайтесь, чтоб я вас никогда больше не видел и не слышал».

Арабы, которые пришли на эти места через две тысячи лет, до сих пор за эту историю на евреев очень сильно обижены.

В общем, после всего, что Моисей натворил, евреям надо было убираться из Египта как можно скорее. Но тут уж сам Господь решил испытать избранный им народ. Начал их с помощью Моисея водить кругами по пустыне и морить голодом. Мол, кто пройдет эти испытания, тот уверует, что Бог един. Тому земля обетованная и достанется.

Не ожидали евреи такого подвоха. Людям, как всегда, любое испытание кажется несправедливостью. И начали они своему пророку закатывать скандал за скандалом. «Сколько можно нас дурить? Ты зачем увел нас из плена, где нам было так хорошо?»

Пригорюнился Моисей, сидит у подножья горы на Синае и думает: «Неужели Господь от меня отвернулся?».

И вдруг загорается куст. Из пламени является ангел и говорит Моисею: «Плохо ты справляешься с заданием, которое тебе дал Всемогущий. Люди твои перестали верить твоим речам. Поднимайся к рассвету на вершину этой горы, и там Творец сам наставит тебя на путь истинный».

Первое, что Бог объяснил Моисею: пророк должен быть не только вождем, но и учителем. Поэтому, во-первых, ты прежде всего передай своим от меня заповеди. А чтобы они поверили, что эти заповеди от меня, придется тебе перед ними пару чудес сотворить. Иначе какой я для них Всемогущий, если только умею читать нотации? И научил он Моисея разным фокусам.

Захотят евреи пить, ударит Моисей жезлом в скалу — треснет скала, и из трещины польется ручей чистейшей воды. Доволен народ. Ай да Бог, ай да Моисей! И верят искренне в Творца целый день. Пока ручей не высохнет. Наутро, как проголодаются, опять сомневаться начинают. Мол, Моисей, голодные мы уже, есть хочется. Куда твой Бог смотрит? Избранные мы или не избранные в конце концов? Неужели он о нас позаботиться не может? Выйдет Моисей в центр толпы, возденет руки к небу, скажет пароль — и с неба посыпятся куропатки. Причем уже жареные и с приправой. Словом, благодаря всем этим санкционированным сверху чудесам Моисей убедил все-таки своих соплеменников в том, что пора с язычеством заканчивать. В последний раз сказал ему довольный Господь все там же, на горе: «Молодец! Награда тебе будет — земля обетованная. Посмотри вон туда, вдаль. Видишь за этими горами? Вон она. Веди туда своих и поторапливайся, а то они снова скоро во мне разуверятся. Сам же ты до этой земли не дойдешь. Замучил ты меня. Заберу я тебя лучше к себе. Так мне же спокойнее будет. Если я тебя на земле оставлю, ты меня достанешь со своим народом».

Повезло Моисею, что забрал его к себе Всевышний до того, как его соотечественники увидели обещанную им землю. Разорвали бы на части. Не то что лимоны с палки не сыплются, палку эту и воткнуть некуда — сплошной камень.

Смотрели евреи на эту землю, и ни один из них не мог предположить, что всего через каких-то три с небольшим тысячи лет все эти камни покроются цветами. И что каждому туристу местные гиды будут с гордостью говорить: «Смотрите, к каждому корешку этих цветочков через компьютер вода иглой впрыскивается. А ведь на этой земле ничего раньше не росло». И все туристы из разных стран будут уважать и любить Израиль за эту трогательную, подведенную к корешкам жизни воду.

А тогда рассердились евреи сильно на Моисея! Чуть в Боге, который их избрал, окончательно не разуверились. Обидно стало Творцу. И решил он: «Не буду больше им ничего советовать и не буду их учить и наставлять. Пускай до всего собственным умом доходят. Мучаются пускай и умнеют сами. А поскольку многие из них все еще своему тельцу золотому поклоняются, пускай пройдут самое страшное в истории испытание — золотом! Может, тогда вспомнят, что избраны были мною для того, чтобы другие народы заповедям учить, а не для того, чтобы просто считать себя избранными Вот когда это поймут, тогда и обретут землю обетованную. В душе своей».

Словом, сами евреи подвели себя безверием. Поверили бы Моисею, Господь бы их и привел сразу в Швейцарию. За сорок лет он их вообще до Урала довести мог, богатого всякой всячиной. Была бы у нас сейчас хоть одна процветающая Уральско-Еврейская республика.

Вот такие великие события разыгрались на этой горе. И начало человечество свое восхождение к заповедям. Как по этой горе, медленно, в темноте, с препятствиями, с валунами на пути, с пропастями по краям, но с фонариками. Далеко не каждому удается добраться до вершины и увидеть рассвет.

У подножья горы, где когда-то явился ангел Моисею, в шестом веке построили первый в мире православный монастырь. Называется он «Монастырь святой Екатерины». Все паломники, спускаясь с горы под утро, идут в этот монастырь. Так и стоит он с тех пор крепостью в обрамлении гор, которые нимбом окружили его от войн, непогод, мировых катаклизмов. Даже сам мусульманский пророк Мухаммед выдал монастырю охранную грамоту. Он ведь в этих краях хозяйничал — обращал кочевников в свою веру. Но монастырь не тронул, несмотря на то что на христиан косился, как на соперников по отъему паствы. Тем не менее Мухаммед признал, почувствовал, что Моисей тоже не простой пророк был, а как и он — пророк конкретный. Они, пророки, друг друга, как рыбак рыбака, издалека чувствуют. С тех пор все мусульмане Моисея тоже почитают и называют его Муса. Так что в этом монастыре теперь две достопримечательности — охранная грамота, подписанная самим Мухаммедом, и тот самый куст неопалимой купины, из которого в огне явился Моисею ангел. Куст, как рассказывают очевидцы, после того как сгорел вечером, наутро ожил и до сих пор цел-целехонек. Но, поскольку все посетители хотят до него дотронуться, приобщиться к чуду, сам куст упрятали в подвал, чтоб он не стерся от взглядов. Только дырку в полу прорезали, под которой куст растет. Под дыркой такая темнота, что ничего не видно. Приходится верить монахам на слово: мол, он еще там до сих пор. Зато народ со всего мира едет на эту святую дырку смотреть и рукой ее ощупывать. Так что теперь дырка намоленная и уже не имеет значения, есть там куст или нет. Потрогаешь рукой ее края, и так хорошо на душе становится, что веришь во все монашеские рассказы.

Почему человека так тянет ввысь, к небу, к звездам? Может быть, фантазеры правы и действительно наши хромосомки закинуты из каких-то других миров. Или нас, еще получеловеков, воспитывали и наставляли на путь истинный некие пришельцы из других галактик. Было их, судя по всему, двенадцать. Неспроста в мифах всех народов пантеон богов всегда из двенадцати — чуть не написал «человек» — нет, не человек, небожителей. Ведь в самых древних шумерских мифах все боги так и называются — небожителями. И каждый раз перед появлением очередного бога-небожителя сначала вспыхнет пламя, или огненная струя появится, или опустится на землю огненный шар — словом, шум, грохот. То есть гравитацию боги использовать в то время еще не умели. Летали, судя по священным текстам, на жидком топливе. Значит, Земля была нужна им позарез.

Ни в одном космическом закоулке не могли они найти столько нефти, сколько уже тогда было на нашей голубой планете. Вот и прилетели они к нам за нашими богатствами. Сами работать не хотели. Разучились. Потому что на их планетах уже был коммунизм. А предки наши о работе даже думать не могли в то время. Они только научились палочку о палочку тереть, чтобы огонь добывать. Посовещались небожители и решили из местных получеловеков наклонировать себе пролетариев, которые бы делали все, что этим небожителям заблагорассудится. То есть клонировать тех, кого бы они могли эксплуатировать, как самые последние капиталисты. Или коммунисты, что, собственно, одно и то же. Посовещались и провели такой эксперимент: густо замесили свою кровь с нашей плотью. Или наоборот. Не суть. Суть в том, что наши предки до их прилета были романтиками. По опушкам и берегам речушек неандертальцы счастливые валялись со своими нежными неандерталками. Были они все телепатами и телепатками. Даже черепа у них были удлиненные. Та часть была развита на задворках мозга, которая позволяла всегда «телепать». Достаточно было влюбленному посмотреть на свою возлюбленную — и бежали они вдвоем на опушку, и прекрасно проводили там время. И понимала возлюбленная — это любовь! Кстати, это все в первой части Ветхого завета описано. Раем обозначено. А Богом любовь была.

Но меркантильным технократам-пришельцам вся эта романтика казалась архаизмом и была так же непонятна, как непонятна глухому музыка Бетховена. У них на Альфа-Центавре уже давно правил Интернет. Он весь их романтизм давно подмял. То есть любовь у них еще теплилась, но это была только любовь к Интернету. Плодились они по Интернету, женились по Интернету, природу наблюдали по Интернету. Единственно, что им нужно было не по Интернету, это нефть и другие наши полезные ископаемые. И еще нужна была дешевая местная рабочая сила. Что-то вроде «желтой» сборки.

В общем, начали они свой эксперимент — клонировать себе из наших нежных прадедушек и прабабушек рациональный рабочий класс. Даже ученые нынешние удивляются, как это вдруг из неандертальцев сразу, всего за несколько сот лет, образовались по всей Земле кроманьонцы. На такую эволюцию должна была уйти пара миллионов лет. Правда, кроманьонцы тоже генетическими лентяями оказались. Не все у пришельцев в эксперименте сошлось. Разочаровались они поначалу в своих созданиях, пытались даже болезнями их вытравить. А те все плодились и плодились. Пришлось наклонированных особей заставлять работать. В общем, стали наши предки быстро меняться. Руки у них стали становиться более ловкими, пальцы цепкими, а черепа укоротились. Думать стали меньше. Телепатии лишились. Потому что речь образовалась. Зачем речь нужна человеку? Чтобы врать! При телепатии как-то особенно не соврешь — все по глазам видно. Зачем врать человеку понадобилось? Потому что первая собственность появилась. Вот с тех пор человечество наше земное проходит испытание собственностью. Поэтому до сих пор не могут ужиться внутри нас кровь неандертальцев с плотью пришельцев. Борются на планете за господство над миром любовь, доставшаяся нам от предков и природы, то есть от Господа, с нефтью, открытой небожителями!

Намеки на всю эту историю-триллер можно найти во множестве древних сказаний и даже в первых главах Библии. Если, конечно, читать, как в советское время учили, между строк. Ведь все священные книги писались под наблюдением строжайшей цензуры. А иногда не просто цензуры, а даже инквизиции. Но те, кто писал, были талантливыми. И они все, как и полагается гениям, весь смысл спрятали между строчками. Лично я, когда читаю все эти легенды, мифы, сказания, каждый раз удивляюсь. Какие-то боги в них не божественные. Дерутся друг с другом, друг другу изменяют, людей подговаривают, собственных детей едят, гениталии друг у друга откусывают. Не по-божески это все, по-моему. Разве может Господь, Всевышний, Всемогущий, обижаться и мстить человеку? Настоящий бог всех понимает и всем помочь должен, если, конечно, от него не отворачиваешься. А эти все небожители по поведению скорей напоминают сосланных с какой-то планеты зэков, во главе которых, естественно, всегда самый авторитетный. У кого Бел, у кого Зевс, у кого Перун. Но наши прадедушки и прабабушки их, естественно, за богов принимали. Потому что те великие чудеса им показывали: телефоны, телевизоры, фонарики лазерные, наушники, умещающиеся в ухе, кресла-катапульты, разъезжающие печки и всякую летающую всячину.

Конечно, тут вопрос возникает: куда они, все эти пришельцы, вдруг делись, чего они так напугались? Ответы надо искать опять в священных книгах. Сбежали они от Великого потопа. Земля-матушка больше не захотела в таком рабском положении находиться. Терпела-терпела она, да не вытерпела. Заступилась за своих детей! Чуть-чуть так повернулась осторожно и стряхнула с себя незваных рабовладельцев, как собачка, выйдя из воды, стряхивает с себя ненужную ей влагу. Где было раньше на Земле тепло, там стало холодно. И наоборот. Ледники растаяли, и чистейшей водой смыло даже память о тех безнравственных временах. Эта память сохранилась только в виде мифов, сказок, легенд о коврах-самолетах, скатертях-самобранках и печках-такси.

Кстати, эта сцена — как небожители с Земли стартуют от испуга, что вскоре все их нефтяные вышки вместе с ними затопит, — тоже описана в тех же священных книгах. Глядя сверху, из космоса, на нашу Землю, даже главный авторитет-пахан пожалел о том, что не предупредили они созданное ими человечество о предстоящей беде. Особенно горевали двое. Главный авторитет, у которого все-таки прояснилось что-то в его туманной технократической душе от долгой жизни с земными романтиками. И еще очень одна богиня плакала. Ей особенно жалко было покидать Землю. Так ей нравилось по опушкам валяться с местными аборигенами. Не было на ее планете таких милых чудаков, как на Земле. Одно слово — технократы, обезэнергеченные. Интернетовские. От них только заразиться можно было вирусом компьютерным.

Позже мы об этой пылкой особе узнаем из легенд о богине Иштвар, которая потом через Средиземное море приплывет в Грецию под именем Афродиты.

Человек же, хоть и подредактированный, оказался побойчее, чем создатели думали. Выжил он, вспомнил советы одного из небожителей, тоже авторитета, как надо плодиться, детей рожать. Словом, веру в себя не потерял. Понял наш прадедушка, что у него тоже способности есть.

Вот с тех пор так и правит человечеством интерес к нефти, доставшийся от технократов-пришельцев, и любовь, подаренная природой от настоящего Бога, который к чудесам мелким никакого отношения не имеет. И который уверен, что испытание собственностью человек все-таки пройдет благодаря тем корешкам-хромосомкам, которые были оставлены нам нашими земными, а не пришлыми прадедушками. И тогда телепатия снова к нам вернется. И вавилонская башня будет достроена, что означает — космос откроется! А Интернет, конечно, останется. Но так, как обычное приспособление. Как нужные нам в хозяйстве молоток, пила, сверла, телевизор, пишущая машинка.

Может, Моисей тоже послан был инопланетянами. И Иисус, и Будда. Может, те, кто от потопа сбежал, горько сожалели о том, что натворили на голубой планете, и раскаивались потом всю свою оставшуюся многотысячелетнюю жизнь. И постоянно своих посланников к нам присылали, чтобы те объясняли нам, ими созданным, что Бог один — на всю Вселенную. Трудно поначалу было это нашим предкам объяснить. Слишком много те, первые пришельцы, в свое время чудес показали. Пришлось и новым посланникам тоже прибегнуть к фокусам. Кто по воде походит, кто мертвого воскресит. Вот так пришел мир к единобожию. Хоть у всех народов имена этого Бога разные, но суть одна — не делай другому того, чего не пожелаешь себе.

Может, и сфинкс смотрит в небо с ожиданием и благодарностью за то, что те первые небожители все еще о нас помнят, и надеется, что хоть мы не станем такими же технократами, как они, несмотря на то, что и у нас Интернет появился. И наши земные хромосомки любви все-таки выиграют поединок с нефтью. Иначе бы не шли сюда люди, к этой горе, освященной заповедями, а совершали бы на нее восхождение по Интернету, как многие теперь заходят в Пушкинский музей, в Эрмитаж, на их сайты. И даже цветы любимым, и то дарят по Интернету. А что от такой любви может родиться? Только «томагочи».

Вот такие странные фантазии обуревают, когда раскачиваешься на верблюде по пути в поднебесье… И даже думается: наверно, когда-нибудь надо будет написать роман под названием «Любовь и нефть».

Когда поднялись на вершину, было еще темно. Не верилось, что восхождение закончилось. Последние километры, на крутом подъёме, пришлось карабкаться в темноте самому, без верблюда. Перепрыгивать с камня на камень. Хотелось развернуться — и туда, вниз, обратно к подножию, к комфортабельному верблюду, который покорно ждал моего возвращения.

Но тысячи людей вокруг пыхтели, задыхались, шли, ползли. Стыдно было думать о возвращении. Беспокойное все-таки человек существо! Нет чтобы спать себе спокойно сейчас дома и видеть все то же самое в предрассветном сне. Зачем и мне, и всем им вокруг это понадобилось? Почему так много людей любит путешествовать? Наверное, потому, что в путешествиях встречаешься с новыми людьми и общаешься с ними так недолго, что не успеваешь разочароваться в них. В результате появляется вера, что хороших людей на свете больше, но они все путешествуют. Плохих меньше, но они лучше объединены. И живут в городах. К тому же в путешествиях у людей проявляется все самое хорошее, что в них есть. Это же проявляется и в себе самом. То есть путешествия придают уверенности в том, что ты сам не безнадежен. В путешествии крепнет вера в себя.

Честно говоря, я уже не верил, что когда-нибудь это мучение-восхождение закончится. Казалось, вершина, как горизонт, отодвигается от меня, дразнит, издевается надо мной с каждым моим вроде бы победным шагом. Хотелось, как в жизни, бросить это все. Болели суставы, ныли мышцы, жаловался на свою участь мозг и просился обратно в отель, в постель, под одеяло.

Но сзади подпирала толпа. Дышали в спину, как в метро. Подталкивали сопением. Невозможно было остановиться. Как на демонстрации. За спиной чувствовались колонны людей. На обочину уже нельзя было сойти, потому что обочины не было. Были горы и пропасть. Прямо за мной карабкался в поднебесье старый японец, лет шестидесяти-восьмидесяти. Трудно по японцам определить, сколько им лет. Одно я мог сказать точно — он был хромой и с палкой. Но хромал так ловко и быстро, что было стыдно уступить ему дорогу, пропустить вперед себя. На час с лишним он стал моей совестью. Он буквально гнал меня своей палкой, заставляя переводить дыхание на ходу. Где он так научился хромать по горам? Может, тренировался по утрам на своей Фудзияме? Он заставлял меня, чтобы выдержать этот темп, напевать про себя песню Высоцкого: «И можно свернуть, обрыв обогнуть, но мы выбираем трудный путь, опасный, как военная тропа».

Уже несколько раз мне казалось, что мы на вершине. Но за очередной скалой начинался очередной подъем. Снова тропа уходила куда-то вверх, впрочем, даже тропой это назвать было нельзя. Очень хотелось домой. Так обычно думается о доме, когда едешь рано-рано утром на работу в автобусе. И даже представляешь, какую бы ты выбрал сейчас позу под одеялом: растянулся или свернулся калачиком. И тогда ненавидишь все вокруг: и автобус, и работу, и эту космическую темноту за окнами автобуса.

Но мы выбираем трудный путь!

Неожиданно вместе с японцем-погонялой мы буквально вынырнули с почти отвесной тропы на самую макушку горы. Наверное, такое же ощущение было у Садко, когда он поднялся на поверхность со дна морского. Небо было очень близко. Звезды висели на созвездиях-ветках, как спелые яблоки. От фонариков, звезд и кое-где светильников над всё теми же арабскими сувенирными лавками с бусами вершина казалась освещенной, правда, скуповато. От количества людей в полутемноте она напоминала дискотеку, в которой вот-вот заиграет музыка.

Жизнь кипела, а значит, арабы торговали. Они даже здесь открыли свои лавки. Не лень им было ради своей копеечной прибыли забраться в такую высь. Собранные где-то из досок, где-то из фанерных ящиков, их лавки напоминали будки наших пенсионеров на садово-огородных участках в три сотки. Чайные и закусочные больше походили на спортивные раздевалки, в которых пахло потом, снятыми башмаками и перетренировавшимися спортсменами, восстанавливающими мягкими напитками потерянную жидкость.

Но все это было такой мелочью по сравнению с тем счастьем, которое испытывал каждый взошедший. Успел! Добрался! Если б я поглядел на себя в зеркало, я бы сказал, что у меня было выражение лица бухгалтера, у которого сошелся годовой отчет. Даже в арабских лавках было что-то в этот момент романтическое. Сидеть на фанерном ящике и попивать чаек среди мировой туристической толпы в скупом свете арабской волшебной лампы Алладина. Арабы, и те казались после такого восхождения удивительно симпатичными. И непонятно было, как евреи не могут с ними договориться и за что так на них обиделись. Сели бы вот так вместе на фанерный ящик, попили чайку и договорились. Правда, для того, чтобы так сесть, надо предварительно совершить восхождение. А еще точнее, созреть до него.

Однако было очень холодно. Минус три-четыре градуса. Дул ветер. А что, собственно, ему еще было делать ночью в горах? Только дуть. Вот он и дул. Он очень по-своему радовался общению с многотысячной толпой. Несмотря на взятые с собой теплые вещи, я купил у араба два полосатых матрасика размером с прикроватные коврики, чтобы закутать в них и верхнюю и нижнюю половины туловища. После чего стал искать место, как ищут в театре, когда билеты проданы, а места на них не пронумерованы. Дело оказалось непростым. Самые умные забрались сюда уже с вечера. Заняли первые ряды партера, амфитеатра, сидели на выступах и в пещерах, как в правительственных ложах. Мне досталось не самое плохое место в первом ряду галерки. Место стоячее. Один шаг — и попадал в бездну. Галерка была на самой макушке горы, плоской, с темным силуэтом одинокой католической часовенки. Видимо, именно на этом месте Моисей и проходил курсы повышения квалификации.

Чтобы матрасы держались на мне крепко, я обвязал один из них вокруг себя купленной у арабов веревкой. Другой матрас держал от ветра кульком на голове. Мне жалко было, что никто из этой темной бездны не может сейчас меня сфотографировать.

Люди все прибывали и прибывали. Начинался переаншлаг. Если бы вход на гору был платный, то там, внизу, должны были уже спрашивать лишний билетик. Странно, как местные арабы до этого еще не додумались?

Кого тут только не было! Немцы восстанавливали потерянную жидкость, естественно, пивом. Уставшие итальянцы отряхивали от грязи свою модную одежду. Причем делали это впервые в жизни молча. Японцы фотографировались на фоне взошедшей Венеры. Они были уверены, что уж их японская сверхвспышка добьет и до Венеры.

Мне, как всегда, повезло. За спиной послышалась русская речь. Скорее говорок русско-украинский. Черновцы или Харьков. По этому говорку в любой точке мира можно безошибочно узнать наших эмигрантов. Он почему-то появляется только, когда они от нас уезжают. Лично я ни в России, ни в Советском Союзе, ни на Украине никогда не слышал такого акцента, который больше всего подходит для комедий или для пьес, поставленных по Шолом-Алейхему в оперетте.

— Ну что, Сара, будем молиться на рассвете? — спросил мужской, сильно грассирующий голос, как будто всю жизнь отрабатывал скороговорки на «р».

Сара не ответила.

Второй, не менее шолом-алейхемовский мужской голос, начал рассказывать подробности из жизни Моисея.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил первый.

— Я вчера прочитал это на сайте Моисея, — ответил второй, не подозревая, что говорит это все через матрас на ухо мне и практически тем самым навсегда попадает в мировую историю.

Они стали обсуждать Моисея, иудаизм, выкрестов и Арафата одновременно. Наконец тот, который говорил обо всем увереннее остальных, заявил, что по последним данным Арафат — в прошлом еврей-десантник, он был заслан на Ближний Восток Комитетом Государственной Безопасности СССР, но, когда прыгнул с парашютом с самолета, промахнулся, попал в Палестину. Чтобы его не опознали, надел на голову полотенце и с тех пор косит под араба. И сам уже поверил в то, что он араб, потому что арабом теперь ему значительно выгоднее быть, чем евреем.

Но вот небо начало светлеть, и на горе стали проявляться люди, как проявляются в темной комнатке фотографа цветные фотографии. Многие, оказалось, пришли в своих народных костюмах. Негры-христиане в белых одеяниях, экскурсия из Латинской Америки — словно с бразильского маскарада, человек тридцать японцев. Одеты одинаково в теплые оранжевые жилеты. Напоминают издали наших шпалоукладчиц. Они заняли целый выступ и держали перед собой ноты, словно собирались вот-вот запеть, но ждали сигнала. Стали проявляться постепенно и цепи гор, которые ветер волнами гнал к нам из-за горизонта. Начиналась предрассветная увертюра цветов. Даже в шуме ветра слышалась ее музыка.

— Сара, ты видишь, вон там земля обетованная, — послышался снова сильно грассирующий голос. — Вон она. Отсюда Моисей ее увидел впервые. Именно такой она изображена на его сайте.

Чем светлее становилось небо, тем приглушенней слышались голоса, словно каждый к чему-то готовился, очень важному. Бледнели все звезды, кроме Венеры. Она, Венера, словно вытягивала солнце из-за горизонта. И оно было уже где-то совсем рядом. Темнота сопротивлялась его лучам из последних сил. Но они пробивались, как пробиваются травинки через асфальт. Уже подрумянились горы, и загорелся над горизонтом солнечный нимб, точно указав, где сейчас появится аура бога Ра.

Внезапно голоса мгновенно стихли! Словно на горе никого не было. Солнце дожидалось именно этого момента. Мгновения тишины! Оно осторожненько высунулось, сначала одним своим лучом полоснув по остаткам темноты, и поводья невидимой колесницы бога Ра вытянули его. И вдруг… в этой тишине раздались аплодисменты!!! Как в театре. Аплодировали на горе все. Аплодировали свету, победившему тьму, аплодировали богу Ра. И верилось, что на свете есть все-таки одна мировая душа. Аплодировали люди разных национальностей и конфессий, люди разных языков и культур. Это был тот единственный момент в моей жизни, когда верилось, что люди когда-нибудь все-таки начнут жить по заповедям. И снова хотелось, чтобы все мои родные стояли сейчас рядом со мной лицом к поднимающемуся солнцу!

— Сара, я все-таки помолюсь, — сказал тот же голос совсем шепотом.

Запели японцы. Не для кого-то. Им было все равно, слушали их или нет. Они запели для себя. Их мелодия была красивая и, видимо, очень древняя. Наверняка была посвящена свету. Арабы никому не навязывали бусы. Немцы замерли, как в стоп-кадре, с пивом в руках. Молчали итальянцы. Негр в белом был похож на привидение. Он раскрыл Библию и что-то бубнил себе под нос.

Солнце выбиралось из-за горизонта легко, по-спортивному. Оно было удивительно огромное. Мне казалось, что я смотрю на него через увеличительное стекло. Совсем рядом, перед глазами, ближе, чем на ладони. При этом на него можно было смотреть, не жмурясь, оно не было агрессивным и не слепило. Всего несколько минут — и гора начала согреваться, как будто сковородку нагревали на электрической плите. Мне было жалко, что солнце так быстро вынырнуло. Я скинул с себя ужасные матрасики. Ветер стих. Представление окончилось.

И таким глупым казалось отсюда, сверху, думать о том, что где-то там внизу идут споры, чья конфессия правильнее, чья обрядовость точнее. Все это имело значение только внизу, в городах. Потому что это был спор за паству, а не за веру, то есть за те деньги, которые принесут в церковь. С той ночи, которую я провел на горе Моисея, когда я слышу подобные споры, я вспоминаю, сколько вокруг меня было людей со всего мира, сколько языков и костюмов. Как это было красиво! Так и религии. Они должны быть разными на Земле, удобными для своих народов и обряженные в разные одежды. Как цветы в поле! Ведь скучно подумать, что целое поле может состоять только из одних цветов, пускай это будут даже розы.