Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, к столь ли уж глубокому? То очень немногое, что от него дошло, несколько разочаровывает. В одном из фрагментов Хамелеонта говорится, что поэтесса «имела… дочь Клеиду, соименную ее собственной матери» (
Другое суждение Хамелеонта о Сапфо
Такие вот нелепые ошибки допускал даже писатель, рассказывавший о Сапфо спустя каких-нибудь два с небольшим века после того, как ее не стало. Поэтому совсем уж снисходительно должны мы отнестись к той единственной — очень коротенькой (полтора-два десятка строк) и невнятной — биографии поэтессы, которая дошла до нас. Чуть ниже она будет приведена полностью, но перед тем нужно будет кое-что в связи с ней разъяснить, а после того — кое-что в ней прокомментировать.
Это жизнеописание находится в анонимном византийском энциклопедическом словаре «Су́да», составленном в X веке н. э. Кем бы ни был автор (или скорее авторы?) этого словаря, его (их?) отделял от Сапфо огромный хронологический отрезок — более полутора тысяч лет! Меньше времени прошло от написания «Суды» до нас, чем от времен Сапфо до написания «Суды».
Перед нами, в сущности, именно краткая словарная статья. Вот она:
«Сапфо — дочь Симона, а по мнению других — Евмена, а по мнению третьих — Ээригия, а по мнению четвертых — Экрита, а по мнению пятых — Сема, а по мнению шестых — Камона, а по мнению седьмых — Этарха, а по мнению восьмых — Скамандронима; мать же ее — Клеида. Лесбиянка[125] из Эреса, лирическая поэтесса, родившаяся в 42-ю олимпиаду, тогда же, когда Алкей, Стесихор[126] и Питтак. У нее были и три брата: Ларих, Харакс, Евригий. Замуж же она вышла за Керкила, богатейшего человека, переселившегося с Андроса[127], и родила от него дочь, которая была названа Клеидой. А приятельниц и подруг у нее было три: Аттида, Телесиппа, Мегара, из-за которых ее и упрекали в постыдной дружбе. Ученицы же ее — Анагора-милетянка, Гонгила-колофонянка, Евника-саламинянка. Она написала 9 книг лирических стихотворений и первая изобрела плектр. Писала же она и эпиграммы, и элегии, и ямбы, и монодии.
Сапфо — лесбиянка из Митилены, арфистка. Она из-за любви к митиленянину Фаону бросилась в море с Левкадской скалы. Некоторые же и ей приписали сочинение лирических стихов» («Суда», статья «Сапфо»).
Как видим, всё это не слишком-то информативно. Однако попытаемся извлечь из процитированной биографии все данные, какие только можно, попутно разбираясь с разного рода путаницей, которая сплошь и рядом в ней наличествует, и пытаясь разрешить прочие возникающие при работе с ней проблемы. Кстати, сразу обратим внимание на то, что на самом деле перед нами не одна статья, а две. Автор словаря, соответственно, полагал, что существовали две разные Сапфо. Как к этому мнению отнестись, — возможно, покажет дальнейший анализ.
Итак, прежде всего — вопрос о родителях поэтессы. В «Суде» перечислены аж восемь (!) вариантов имени ее отца. Какой же из них верен? Как ни странно, тот, который назван последним. О том, что Сапфо была дочерью Скамандронима, сообщают гораздо более ранние и заслуживающие доверия источники. Так, уже у Геродота упоминается «митиленец Харакс, сын Скамандронима, брат поэтессы Сапфо» (
Далее, писатель-эрудит Элиан, живший во II–III веках н. э., сообщает следующее: «Поэтессу Сапфо, дочь Скамандронима, Платон, сын Аристона, считает мудрой женщиной. Я слышал, что на Лесбосе существовала другая Сапфо, не поэтесса, а гетера»
О восхищенном отношении философа Платона к творчеству Сапфо нам уже известно. Здесь, стало быть, Элиан говорит правду. А его ссылка на Платона, видимо, означает, что эрудитом использован какой-то из его трудов. Иными словами, Платон — а он всеми признаётся автором весьма авторитетным — тоже считал, что отца Сапфо звали Скамандронимом.
Имя Скамандроним — редкое; в переводе с древнегреческого оно будет примерно означать «названный в честь Скамандра». А Скамандр — знаменитая река, близ которой стояла легендарная Троя. Поэтому Скамандр постоянно упоминается в «Илиаде» Гомера: на его берегах происходили многие сражения Троянской войны. Отец Сапфо — лесбосец, родившийся и живший в VII веке до н. э., — был наречен Скамандронимом, вне всяких сомнений, в связи с освоением лесбосскими эолийцами региона разрушенной Трои, имевшим место как раз тогда, в период их колонизационной деятельности, о которой говорилось в предыдущей главе.
Что же касается имени матери поэтессы, то относительно его, напротив, вообще не возникает разногласий: ее звали Клеидой («Славной»). Тут никаких иных вариантов ни античные, ни византийские источники не предлагают. Стало быть, и спорить не о чем. Как уже отмечалось, именно в честь родительницы Сапфо назвала и свою дочь. Стихи, посвященные ею этой Клеиде-младшей и демонстрирующие горячую материнскую любовь, цитировались выше.
А обращалась ли Сапфо в своем творчестве к образам Скамандронима и Клеиды-старшей? Отец в ее сохранившихся фрагментах нигде не упоминается, а вот о матери говорится в одном из лучших стихотворений поэтессы:
Здесь перед нами яркое воспоминание детства — или, скорее, подросткового возраста, когда девочки начинают уже интересоваться нарядами и украшениями. Очень характерно, что именно им посвящен разговор матери и дочери. Не приходится, конечно, удивляться и тому, что у Сапфо были более теплые, доверительные отношения с матерью, чем с отцом. Так по большей части и бывает, а в условиях древнегреческого полисного общества с имевшей в нем место известной сегрегацией полов, когда женщины вели жизнь затворническую, а мужчины, наоборот, мало времени проводили дома, эта тенденция должна была проявляться в еще большей степени: у будущей поэтессы, несомненно, просто не было особых возможностей для общения с родителем.
Переходим к вопросу о том, когда Сапфо родилась. Это тоже непростая проблема, имеющая разные варианты решения. В словаре «Суда», как мы видели, сказано, что она родилась в 42-ю олимпиаду. Древнегреческие историки с определенного момента приняли обыкновение осуществлять счет времени по олимпиадам — промежуткам времени между Олимпийскими играми, проводившимися, как все знают, раз в четыре года[128]. Этот обычай существует и в наши дни, возрожденный чуть более века тому назад основоположником современного олимпизма Пьером де Кубертеном. Разница заключается только в том, что в античности игры проходили не в разных городах, как привычно нам, а всегда в одном и том же месте — в Олимпии (отсюда и название), священном городе Зевса, расположенном в южной части Греции[129]. Они и были по своему статусу религиозным празднеством в честь верховного бога эллинов.
Первые Олимпийские игры, согласно традиции, состоялись в 776 году до н. э. Исходя из этой датировки[130], несложно рассчитать, что 42-я олимпиада пришлась на 612/611–609/608 годы до н. э. Даты с дробями стоят здесь потому, что Олимпийские игры проводились всегда летом (зимних античность не знала), а мы ныне празднуем Новый год зимой, и в результате «первый год 42-й олимпиады» в пересчете на наше летосчисление будет соответствовать второй половине 612 года до н. э. и первой половине 611 года до н. э. И то же относится, само собой, к любому году любой античной олимпиады. Если о ком-то в источниках сказано, что он родился в первый год 42-й олимпиады (и при этом нет никаких дальнейших уточнений), то мы вынуждены констатировать, что рождение этого лица приходится
Но с Сапфо ситуация еще сложнее. В статье словаря «Суда» указан только номер олимпиады, но не год внутри нее. Вот так и приходится теперь писать: поэтесса, согласно «Суде», родилась в хронологическом промежутке между 612/611 и 609/608 годом до н. э. Это в любом случае дает хоть какую-то определенность: время появления на свет девочки, которой суждено было стать знаменитейшей из всех гречанок, следует отнести практически к самому концу VII века до н. э. Это — тот период, когда к власти в лесбосской «столице» Митилене пришел тиран Меланхр, но вскоре же был свергнут совместными усилиями Питтака и Алкея.
Получается, последний являлся уже зрелым мужем, активным участником политической борьбы, когда Сапфо была грудным младенцем? Это смущало многих ученых, поэтому предлагалась и совершенно иная датировка рождения нашей героини: «самое позднее в 630 году до н. э.»[131]. Заметим, это ведь не шутки: разницу в пару десятилетий маленькой не назовешь.
Сторонники этой более ранней даты рождения поэтессы исходят даже не столько из наличия «поэтической дуэли» Алкея и Сапфо (да, последняя, родись она в 630-х годах до н. э., могла бы в такой «дуэли» участвовать, но ведь сама-то стихотворная переписка между двумя великими представителями лесбосской лирики, как уже неоднократно отмечалось, представляет собой фикцию), сколько, пожалуй, из того, что во фрагментах Сапфо упоминается род Клеанактидов, который был наиболее активен в Митилене в 610-х годах до н. э. Но это еще ничего не решает: мы видели, что, согласно авторитетному мнению Г. Берве, митиленские тираны Меланхр и Мирсил принадлежали к этому самому роду или по крайней мере имели к нему какое-то отношение. Клеанактиды могли оказывать влияние на лесбосскую политику вплоть до прихода к власти Питтака, который падает на 590 год до н. э. А в то время Сапфо — если исходить из более поздней датировки ее рождения примерно в 610 году до н. э. — была уже двадцатилетней женщиной.
Это не оговорка: если в наше время привычнее выражение «двадцатилетняя девушка» (а то и «тридцатилетняя девушка»), то в античной Элладе представительниц слабого пола, как мы уже знаем, очень рано выдавали замуж: лет в пятнадцать, а то и в еще более юном возрасте. Соответственно, к двадцати годам гречанка, как правило, имела уже и детей.
Выше цитировалось стихотворение Сапфо, обращенное к ее дочери Клеиде. Та просит купить ей лидийскую шапочку из Сард, а мать ей объясняет, что это невозможно; причины неясны, но, согласно одной из версий, в сложившемся положении как-то виноват правитель Митилены Питтак. Последний, напомним, возглавлял полис с 590 по 580 год до н. э. А теперь произведем некоторые хронологические расчеты, дабы попытаться установить, ранняя или поздняя датировка рождения поэтессы даст более целостную и последовательную картину.
Если Сапфо родилась в 42-ю олимпиаду, то в брак она должна была вступить около 595 года до н. э. И если вскоре после этого у нее родилась дочь, то как раз в правление Питтака Клеида достигла подросткового возраста и начала выпрашивать у матери дорогие и труднодоступные вещи. Всё сходится.
Но если Сапфо родилась в 630 году до н. э. или раньше, то к моменту прихода к власти Питтака ей было не менее сорока лет, к моменту же ухода эсимнета со своего поста — не менее пятидесяти. Теоретически можно, конечно, допустить, что и в такие годы у нее могла быть дочь-подросток. Но, что и говорить, такое допущение выглядит куда менее вероятным, чем высказанное ранее.
Итак, поскольку все-таки надо как-то определяться и переходить к следующим вопросам, констатируем: в дальнейшем изложении мы будем исходить из того, что Сапфо появилась на свет на хронологическом промежутке между 612 и 608 годами до н. э. Иными словами, около 610 года до н. э. (плюс-минус один-два года). Именно так будет указано в перечне основных дат в конце книги.
Статья о нашей героине в словаре «Суда», как заметил читатель, указывает и место ее рождения — Эрес, один из малых городов Лесбоса. Сомневаться в достоверности этой информации не приходится — кому и зачем бы ее надо было придумывать? В истории случается, что возникают споры о том, где родилась та или иная знаменитость. Как известно, за право считаться отечеством Гомера спорили семь городов. Однако Сапфо и Гомер в этом отношении быть сравнены друг с другом никак не могут: первая — лицо вполне реальная, а второй — полулегендарная фигура, о жизни которой вообще ничего не известно[132].
Впрочем, главное даже не в этом. Как предположить, что родиной поэтессы реально была, скажем, Митилена, главный центр Лесбоса, а потом таковой почему-то стали считать захолустный Эрес? Так не бывает; допустимо уж скорее противоположное развитие событий, когда более крупный и влиятельный город, так сказать, присваивает себе не принадлежащую ему славу, отнимая ее (путем, например, каких-нибудь фальсификаций) у городка малого и слабого. Иными словами, если бы Сапфо родилась в Эресе, а потом об этом забыли бы и стали бы называть ее исконной митиленянкой (тем более что она впоследствии и стала митиленской гражданкой), — вот это было бы не удивительно. Но этого не случилось, и по счастливой случайности память об истинном месте рождения нашей героини сохранилась.
Итак, во-первых, никому не придет в голову сомневаться в том, что Сапфо появилась на свет на Лесбосе. Во-вторых же, вряд ли следует подвергать серьезному сомнению и факт ее рождения именно в Эресе. Но, с другой стороны, только это мы и можем сказать, а больше никаких сведений о самых ранних годах ее жизни мы не имеем.
В какой-то момент будущей поэтессе пришлось бежать с родного острова на далекую Сицилию. Если исходить из принятой нами поздней даты ее рождения, то следует вести речь не о бегстве в строгом смысле слова, а о том, что ее еще девочкой увезли в эмиграцию родители.
Об этом событии сохранились сведения в важном эпиграфическом памятнике, который принято называть «Паросской хроникой» (или «Паросским мрамором»). Это огромная надпись на мраморной плите, сделанная в III веке до н. э. и содержащая некое подобие хроники различных исторических и историко-культурных событий, имевших место в Древней Греции, притом в самые разнообразные времена.
Первая часть плиты с «Паросской хроникой» была найдена в 1627 году; она находится ныне в Оксфорде. Вторая же часть открыта гораздо позже, в 1897 году, и хранится в музее на острове Парос, где надпись была и составлена, и обнаружена[133]. Хроника начинается с правления мифического афинского царя Кекропа (начавшего править будто бы в 1581/1580 году до н. э.) и заканчивается упоминанием афинского архонта Диогнета, занимавшего свой пост в 264–263 годах до н. э. И первая, и последняя даты, видимо, не случайны: именно история Афин описана в рассматриваемом памятнике особенно детально. Но все-таки не только она. Те, кто составлял надпись, уделили внимание также и некоторым другим регионам греческого мира, в том числе и Сицилии. Именно в связи с последней в ней и упоминается Сапфо.
«Паросская хроника», как и почти любая большая древнегреческая надпись, дошла до нас в далеко не идеальном состоянии; в ней имеются утраты текста. Мрамор — очень прочный, долговечный камень, но всемогущее время сильнее даже мрамора. На плите в течение веков и тысячелетий появлялись повреждения; некоторые слова, буквы и цифры, стоявшие на ней, ныне не могут быть прочитаны. В частности, и тот отрывок из нее, касающийся Сапфо, который сейчас будет процитирован, тоже пострадал. Особенно досадно, что не сохранилась дата события, о котором в нем идет речь:
«С тех пор, как Сапфо, спасаясь бегством, отплыла из Митилены на Сицилию… в то время, когда архонтом в Афинах был Критий Старший, а в Сиракузах власть находилась в руках гаморов» («Паросская хроника», 36). Ключевой момент в свидетельстве — многоточие, которым обозначена порча текста. Именно в этом его месте должна была находиться датировка. Но, коль скоро она пропала, можно ли «извлечь ее из небытия», основываясь на каких-либо прямых или косвенных данных?
Гаморами, объясним сразу, в Сиракузах — самой крупной греческой колонии на Сицилии — назывались аристократы, в архаическую эпоху являвшиеся правящей элитой этого города. Указание на них пока еще никакой конкретики в хронологическом плане не дает. Упомянут тут также афинский архонт Критий Старший. Это уже более утешительно. Архонты в Афинах занимали свой пост в течение одного года — не больше и не меньше. И никому из них не было дозволено занимать архонтский пост вторично.
В Афинах велся список архонтов[134]; он был выставлен на Агоре — главной городской площади. Собственно, без него было и никак не обойтись. Дело в том, что в летосчислении древнегреческих полисов годы обозначались не цифрами, как привычно нам (2015 год, 1945 год и т. п.), а именами верховных должностных лиц. В тех случаях, когда ныне принято говорить, скажем, «Я родился в 1965 году», эллин говорил: «Я родился в год архонтства Солона» (или в год чьего-либо другого архонтства).
Что́ из этого вытекает — вполне понятно: перечень архонтов должен был быть в общей доступности. Без этого трудно или даже невозможно было подсчитать, сколько лет тому или иному гражданину. А информация о возрасте чрезвычайно важна, например, в тех случаях, когда производится призыв на военную службу (весьма актуальный мотив, поскольку полисы Эллады воевали друг с другом очень часто).
Итак, список афинских архонтов существовал; однако, увы, самая древняя его часть не дошла до нас. Когда занимал этот пост Критий Старший? Ученый, наиболее скрупулезно исследовавший афинскую систему должностей, причем именно в аспекте занимавших эти должности лиц[135], датирует его архонтство 600/599 годом до н. э., но, впрочем, ставит знак вопроса. Этот знак препинания, впрочем, не должен нас удручать. Он показывает только то, что с датировкой нет
Нужно учитывать еще и то, что в «Паросской хронике» события перечисляются в основном в порядке их последовательности. Так что время, когда Сапфо оказалась на Сицилии, нетрудно вычислить и путем сопоставления оповещающих об этом событии строк надписи с предшествующими и последующими.
Все авторитетные специалисты, занимавшиеся «Паросским мрамором», начиная с самого главного из этих «авторитетов» — Феликса Якоби, — абсолютно уверены только в одном: время бегства Сапфо с Лесбоса на Сицилию пришлось на временной промежуток между 603/602 и 596/595 годами до н. э.
Что это для нас означает? То, что уже говорилось и выше: поэтесса покинула родину еще девочкой. Ей было около десяти лет. Но опять же приходится оговорить, плюс-минус два-три-четыре года в ту или другую сторону. Это не принципиально.
Видимо, именно потому-то сицилийское изгнание (оно, похоже, было недолгим) никак не отразилось в стихах Сапфо. Или почти никак. Есть у нее строка:
Говорится тут, естественно, об Афродите: именно ее родиной считался Кипр[136]. Наряду с этим островом и находившимся на нем же городом Пафосом упомянут, однако, и некий Панорм. Городов с таким названием (обозначавшим в переводе «всем подходящая гавань») в античном греческом мире, и особенно в регионах, где эллины основывали свои колонии, было немало. Но самый крупный и известный из этих Панормов находился именно на Сицилии.
Мы полагаем, о Палермо слышали все? Это ныне самый крупный сицилийский город и, так сказать, «столица мафии». Но ведь современный Палермо — это и есть античный Панорм. Название в общем-то изменилось отнюдь не до неузнаваемости; гораздо труднее, скажем, опознать в нынешнем Стамбуле былой Кон
Впрочем, нельзя испытывать уверенность в том, что здесь у Сапфо упомянут именно сицилийский Панорм. Да даже если и он — никаких новых данных к биографии нашей героини это не дает. Размышляя о том, почему уроженка Лесбоса вдруг оказалась так далеко от дома, резоннее будет привлечь те данные, которые нам известны (и излагались выше) об истории ее острова на рубеже VII–VI веков до н. э.
Около 610 года до н. э. свергли тирана Меланхра. В 590 году до н. э. пришел к власти эсимнет Питтак. А находящееся в промежутке между этими датами двадцатилетие (именно оно нам и интересно теперь, именно тогда покинула родину Сапфо!) — время какой-то полной неясности с точки зрения хронологии. Смуты; война Митилены с Афинами за Сигей, в которой отличился Питтак; опять смуты; установление тирании Мирсилом; после смерти последнего — опять смуты; возрастание влияния Питтака…
Крайне малоинтересная картинка. Но, во всяком случае, позволяющая заключить: по всей вероятности, именно в связи с этой смутой, стасисом, семья Сапфо и отбыла временно на Сицилию. Но, видимо, ненадолго. К тому времени, когда Скамандроним и Клеида-старшая выдавали свою пятнадцатилетнюю (или около того) дочь замуж, семья уже опять жила на Лесбосе.
Впрочем, новый этап жизни Сапфо протекал уже в Митилене. И это, полагаем, было даже к лучшему для нее. Что ждало бы ее, останься она в своем маленьком Эресе? Суждена ли была ей такая же слава? Сильно сомневаемся. Опыт самых разных эпох, обществ, цивилизаций показывает: в столице и посредственность может прославиться, а в провинции и таланту нетрудно заглохнуть.
Как Сапфо стала митиленянкой? Напрашивающийся ответ: в связи с замужеством. В цитировавшейся выше статье из словаря «Суда», напомним, сказано: «Замуж же она вышла за Керкила, богатейшего человека, переселившегося с Андроса».
Кто такой был этот Керкил? Очень хотелось бы знать, но, увы, вновь приходится только высказывать догадки, ибо о нем практически ничего не известно. Мы видим, что он был уроженцем не Лесбоса, а другого эгейского острова — Андроса, однако с какого-то момента поселился в Митилене. Можно предположить, что он за какие-то заслуги был принят в число граждан митиленского полиса. За какие же? Намек, полагаем, содержится в только что приведенном свидетельстве: Керкил был очень богат. Вероятно, в какой-то момент он оказал митиленянам существенное финансовое вспомоществование, за что они его и отблагодарили гражданскими правами.
Такого рода ситуации, вообще говоря, достаточно характерны для Древней Греции. Например, в Афинах в начале IV века до н. э. жил некто по имени Пасион. По происхождению он вообще был рабом, в этническом плане — не греком, а, видимо, финикийцем[137], трудился в одном из банков (да, у античных эллинов были уже банковские конторы — назывались они
Коммерческий талант Пасиона был несомненен; «эффективный менеджер» вскоре был замечен, его начали «продвигать», и он достиг положения фактического управляющего банком. Кончилось тем, что хозяин дал ему свободу, и тот, превратившись из раба в вольноотпущенника, по нормам афинского права вошел в сословие метэков. Пасион быстро стал владельцем собственного крупного дела, тем более что прежний его господин сделал его своим наследником.
Подвизаясь на ниве подобной деятельности, трапезит-метэк[138] сколотил состояние, оценивавшееся цифрой — для того времени почти немыслимой — в 60 талантов (1 талант — 26 килограммов серебра), достигнув положения едва ли не первого богача в Афинах (во всяком случае, однозначно входившего в первую тройку)[139]. А самое главное — уже под старость он с потомством получил-таки права афинского гражданства за неоднократные «благодеяния», то есть за финансовую помощь оскудевшей в IV веке до н. э. государственной казне.
Теперь Пасион имел полную возможность участвовать в общественной жизни полиса, выступать в народном собрании и т. п. Впрочем, сам он этой возможностью так в полной мере и не воспользовался до конца жизни: видимо, сфера бизнеса продолжала интересовать его куда больше. А вот его сын Аполлодор (он, будучи уже взрослым, стал вместе с Пасионом из метэка гражданином) не пошел по отцовским стопам. Он видел в себе не делового человека, а политика и оратора, в результате устремился именно на это поприще. Впрочем, подвизался на ней не слишком удачно: и в числе наиболее крупных государственных деятелей не попал, играя сугубо второстепенную роль, и деньги, что оставил ему родитель, растратил.
Вернемся к Керкилу. Очень характерно, что он опять же ни разу не упоминается в своем творчестве самой поэтессой. В ее стихах нет даже и намека на какие-либо чувства, испытываемые к мужу. Вряд ли отношения между этим мало чем примечательным греком и его выдающейся супругой были какими-то особенно близкими и теплыми.
Тут следует припомнить то, что говорилось в предшествующих главах об отношениях мужчин и женщин в Элладе и, в частности, о брачных практиках. Браки практически всегда заключались по расчету. Жених, которому было лет тридцать или около того, вел все переговоры с родителями невесты, которая в норме была намного его моложе, принадлежала фактически к другому поколению. Ясно, что ни для какой романтики в подобных ситуациях просто не могло быть места. Главной целью женитьбы считалось продолжение рода. Иными словами, муж ждал от жены прежде всего рождения детей. Причем мальчиков, поскольку девочка полноценной продолжательницей рода выступить не могла.
И вот в этом-то отношении, похоже, Керкила ждало разочарование. У него и Сапфо родилась дочь Клеида — об этом мы уже знаем. А о каких-либо их сыновьях нигде и никем не упоминается. Похоже, что их и не было вообще. Вряд ли супруг поэтессы был этим доволен. Весьма возможно, в семействе со временем сгустилась атмосфера постоянной напряженности, которая должна была усугубляться еще и тем, что Керкил прекрасно понимал: отнюдь не он занимает в душе Сапфо главное место, ей гораздо милее общение с подругами и ученицами, да еще с растущей дочерью…
Но мы опять слишком уж далеко углубляемся в сферу догадок. Строго говоря, нет ясности даже и в вопросе о том, долго ли продлился брак Сапфо с Керкилом. Ниже к этой проблеме еще предстоит вернуться.
Итак, из всего, что было сказано выше, наша героиня предстает, казалось бы, едва ли не мужененавистницей. О матери и дочери она в своих сочинениях говорит (а еще чаще и подробнее — о пресловутых подругах, с которыми далее предстоит познакомиться ближе) — а об отце и муже ни слова, как если бы они ей были совершенно безразличны или даже неприятны. Однако совершенно точно известно, что на свете существовал по крайней мере один мужчина, который был поэтессе небезразличен. Она его, наверное, любила — и, уж во всяком случае, переживала за него. Речь идет о ее брате Хараксе.
Словарь «Суда», как мы видели, упоминает трех братьев Сапфо. Но из них только о Хараксе мы имеем кое-какую информацию. Точнее так: известен один случай из его жизни, и известен он именно потому, что Сапфо о нем писала.
Любой достоверный эпизод, связанный с ее биографией, для нас буквально на вес золота: настолько мало таких эпизодов. И поэтому решительно необходимо рассмотреть, приведя их дословно, все важнейшие свидетельства источников, где излагается эта история с Хараксом и Сапфо.
«Отец истории» Геродот, рассказывая о Египте и, конечно же, не обходя вниманием тамошние пирамиды, вот что говорит об одной из этих прославленных построек (о той, которая известна как пирамида Микерина и является самой маленькой из трех «Великих пирамид» в Гизе — после пирамид Хеопса и Хефрена):
«…Некоторые эллины думают, что это пирамида гетеры Родопис, но это неверно. Они утверждают так, очевидно, не зная, кто такая Родопис. Иначе ведь они не могли бы приписать ей постройку такой пирамиды, для чего, вообще говоря, потребовались бы тысячи и тысячи талантов. Кроме того, Родопис жила во времена царя Амасиса, а не при Микерине, то есть много поколений позднее строителей этих пирамид. Родопис происходила из Фракии и была рабыней одного самосца, Иадмона, сына Гефестополя. Вместе с ней рабом был и баснописец Эзоп… А Родопис прибыла в Египет; ее привез туда самосец Ксанф. Прибыв же туда для занятия своим “ремеслом”, она была выкуплена за большие деньги митиленянином Хараксом, сыном Скамандронима, братом поэтессы Сапфо. Так-то Родопис получила свободу и осталась в Египте. Она была весьма прелестна собой и потому приобрела огромное состояние — для такой, как Родопис, — но далеко не достаточное, чтобы на него построить такую пирамиду. Десятую часть ее добра каждый желающий может видеть еще и сегодня (поэтому можно думать, что оно было не слишком уж велико). Ведь Родопис пожелала оставить о себе память в Элладе и придумала послать в Дельфы такой посвятительный дар, какого еще никто не придумал посвятить ни в одном храме. На десятую долю своих денег она заказала (насколько хватило этой десятой части) множество железных вертелов, столь больших, чтобы жарить целых быков, и отослала их в Дельфы. Еще и поныне эти вертелы лежат в куче за алтарем, воздвигнутым хиосцами, как раз против храма. Гетеры же в Навкратисе вообще отличались особенной прелестью. Эта, о которой здесь идет речь, так прославилась, что каждый эллин знает имя Родопис. После Родопис была еще некая Архидика, которую также воспевали по всей Элладе, хотя о ней было меньше толков, чем о Родопис. А когда Харакс, выкупив Родопис, возвратился в Митилену, то Сапфо зло осмеяла его в одной своей песне. Впрочем, о Родопис достаточно» (
Этот рассказ не лишен кое-каких противоречий (к которым мы еще вернемся, когда будем проводить сравнительный анализ свидетельств), но содержит и ценные данные. Кстати, процитированное место — вообще единственное у великого историка, где появляется имя Сапфо. Географ Страбон, в отличие от Геродота, упоминает лесбосскую поэтессу несколько раз, и однажды — именно по поводу случая с Хараксом. Интересно, что речь о нем Страбон заводит ровно по тому же поводу, что и Геродот, а именно при описании пирамиды Микерина:
«…Далее, на большей высоте горного плато стоит третья пирамида, гораздо меньше первых двух, хотя для ее сооружения потребовалось гораздо больше средств, ибо от самого основания и почти до середины она построена из черного камня, из которого делают ступки, причем камень доставляют издалека — с гор Эфиопии; вследствие своей твердости и трудности обработки этот материал сильно удорожает строительство. Пирамида эта называется “Гробницей гетеры”; она построена любовниками гетеры, которую Сапфо, мелическая поэтесса, называет Дорихой, возлюбленной ее брата Харакса, привозившего в Навкратис на продажу лесбосское вино; другие же называют ее Родопис. Они рассказывают мифическую историю о том, что во время купания орел похитил одну из сандалий Родопис у служанки и принес в Мемфис; в то время когда царь производил там суд на открытом воздухе, орел, паря над его головой, бросил сандалию ему на колени. Царь же, изумленный как прекрасной формой сандалии, так и странным происшествием, послал людей во все стороны на поиски женщины, которая носила эту сандалию. Когда ее нашли в городе Навкратисе и привезли в Мемфис, она стала женой царя; после кончины царица была удостоена погребения в вышеупомянутой гробнице» (
У Страбона, как видим, фантазий намного побольше, чем у Геродота. Он, в частности, принадлежит к числу именно тех легковерных, которые принимали смехотворную байку о связи египетской пирамиды с греческой гетерой. Далее, в связи с последней географ передает историю о женитьбе на ней фараона, а это — сюжет чисто фольклорного характера (впоследствии, кстати говоря, использованный — с некоторыми вариациями — Шарлем Перро в «Золушке»).
Приведем, наконец, отрывок из Афинея — древнегреческого автора, жившего еще позже, чем Страбон. Текст в нескольких местах испорчен; там, где пропущены слова, приходится ставить многоточия.
«А знаменитых и выдающихся красотой гетер породил и Навкратис: в их числе — и Дориху, которую прекрасная Сапфо из-за того, что ее брат Харакс, плававший в Навкратис по торговым делам, влюбился в эту Дориху, порицает в своей поэзии как сильно обобравшую Харакса. Геродот же называет ее Родопис, не зная, что это — не та же самая женщина, что и Дориха, а та, которая посвятила в Дельфах знаменитые вертела, о которых упоминает Кратин[140] в следующих словах… А о Дорихе вот какую эпиграмму написал Посидипп, часто вспоминавший о ней и в Эфиопии. Вот эта эпиграмма (далее следует текст эпиграммы Посидиппа, которая нами уже цитировалась в самом начале книги и поэтому здесь повторена не будет. —
Если не считать упоминания Фаона (о котором будет сказано ниже), здесь мы, кажется, не встречаем какой-то принципиально новой информации по сравнению с тем, что было написано Геродотом и Страбоном. Афиней в чем-то ближе к версии первого, в чем-то — к версии второго… Одним словом, пришло уже время сопоставлять свидетельства и пытаться извлечь из них всю достоверную информацию, а недостоверную — отбросить.
Итак, прежде всего не приходится сомневаться в том, что Харакс, брат Сапфо, бывал в Египте. Равно как и в том, что бывал он там по торговым делам: возил в эту страну вино с родного Лесбоса. Следует думать, что его товар пользовался там спросом. Долина Нила — регион не самый благоприятный для виноградарства; там всегда гораздо лучше росли зерновые культуры. Поэтому у египтян основным алкогольным напитком являлось пиво, а вино было в диковинку. Может быть, местным жителям оно не очень-то и нравилось ввиду непривычности (хотя, напомним, лесбосское вино славилось своим качеством и считалось одним из лучших в Греции). Но, во всяком случае, Харакс должен был иметь благодарных покупателей в лице поселившихся в Египте греков, которые наверняка скучали без одного из основных элементов привычного для них образа жизни.
А греков в нильской дельте жило немало. В то время, о котором идет речь, в Египте правила XXVI, или Саисская, династия (называющаяся так потому, что при ней столицей страны был город Саис — как раз в дельте, — а уже не более южный Мемфис, вопреки ошибочному указанию Страбона). Принадлежавшие к этой династии фараоны отличались своим, так сказать, грекофильством. Они поддерживали взаимовыгодные отношения с полисами Эллады, и большое количество выходцев из этих городов подвизалось отныне в их владениях[141]. Одни прибывали как воины-наемники, другие — как торговцы, подобно Хараксу…
Еще в VII веке до н. э. основатель XXVI династии Псамметих I разрешил греческим купцам основать на одной из проток дельты свою факторию Навкратис. Это поселение быстро разрослось, превратилось в богатый, процветающий город[142]. Ведь только в нем позволено было проживать эллинам, а в остальном Египет оставался страной закрытой, отнюдь не выказывавшей гостеприимства по отношению к пришлецам. «Первоначально Навкратис был единственным торговым портом для чужеземцев в Египте; другого не было. Если корабль заходил в какое-нибудь другое устье Нила, то нужно было принести клятву, что это случилось неумышленно. А после этого корабль должен был плыть назад…»
Не случайно Навкратис уже довольно часто упоминался в тех свидетельствах источников, которые цитировались в связи с Хараксом. Это был своеобразный «кусочек Греции» на египетской земле, и брат Сапфо, прибывая с Лесбоса с вином, должен был чувствовать себя там как дома, в родной среде. Особенно учитывая то, что Митилена входила в число метрополий Навкратиса, то есть городов, которые его основывали.
Нормальная греческая колония, как правило, имела одну метрополию (в буквальном переводе с древнегреческого — «мать-город», а колония, таким образом, воспринималась как «дочернее» поселение). Но Навкратис как раз назвать нормальной колонией нельзя; он был купеческой базой, и вполне закономерно, что создавали его эллинские торговцы из разных городов. Каких именно? Эту информацию опять же дает нам Геродот. Когда он сам приехал в Египет, то, естественно, в первую очередь побывал именно в Навкратисе и осмотрел тамошние достопримечательности, в том числе святилища богов. И вот что написал по этому поводу:
«Самое большое, знаменитое и наиболее часто посещаемое из этих святилищ называется Эллений. Его основали сообща следующие города: из ионийских — Хиос, Теос, Фокея и Клазомены; из дорийских — Родос, Книд, Галикарнас и Фаселида; из эолийских — одна Митилена. Эти-то города сообща владеют святилищем, они же назначают начальников для надзора за торговлей в порту. Прочие города, которые посещают святилище, там только гости. Город Эгина воздвиг особое святилище Зевса, самосцы — Геры, а милетяне — Аполлона»
Почему Эгина, Самос и Милет решили как бы обособиться и построить отдельные храмы, вместо того чтобы участвовать в сооружении общего — Элления (от слова «эллины», то есть «греки»), — вопрос, не имеющий однозначного ответа. Возможно, эти три особенно значительных торговых центра не хотели, так сказать, смешиваться с общей массой. Впрочем, для нас это непринципиально. Главное — в том, что перечисленные Геродотом 12 городов и были метрополиями Навкратиса. Как видим, среди них — и Митилена.
Харакс так и странствовал между Лесбосом и Навкратисом и наверняка не бедствовал: морская торговля в античном мире[143] была делом чрезвычайно прибыльным. А Навкратис являлся одним из главных ее средоточий в Средиземноморье, и, как в любом крупном портовом городе, там, конечно же, кишела публика самого разного сорта: отнюдь не только купцы, но и всяческие люди, приехавшие в поисках удачи, в стремлении разбогатеть… Были среди них, само собой, и проститутки[144].
Именно тут, в Навкратисе, брат Сапфо и влюбился в рабыню-гетеру, писаную красавицу. Как ее на самом деле звали — Родопис или Дориха? Как мы видели, у цитировавшихся выше авторов нет на этот счет единого мнения: Геродот именует ее Родопис, Афиней — Дорихой, при этом подчеркивая, что Родопис и Дориху не следует смешивать друг с другом. А Страбон, напротив, считает, похоже, что Дориха и Родопис — одно и то же лицо. Возможно, что именно он-то и стоит всего ближе к истине.
Мы бы предположили, пожалуй, следующее: от рождения девушка носила имя Дориха, но оно казалось не слишком благозвучным, и когда она занялась ремеслом гетеры, то подобрала себе (или ее хозяева подобрали ей) красивый «профессиональный псевдоним» — Родопис, что переводится примерно как «Розоликая». Известно, что во все времена «жрицы любви» очень часто представляются клиентам не своими собственными именами.
А гетеры, подчеркнем, являлись не какими-то там низкопробными проститутками. Среди женщин легкого поведения они составляли в полном смысле слова элиту: имели дело исключительно с богатыми людьми, брали за свои услуги крупные суммы и, как результат, сами тоже рано или поздно оказывались весьма состоятельными. Та же Дориха-Родопис хотя никакую пирамиду, конечно, и не строила, но, во всяком случае, имела достаточно средств, чтобы послать, как упоминалось, в Дельфийский храм очень впечатляющее, оставшееся в памяти потомков приношение.
Вот под очарование этой-то дамы и попал Харакс. Он, видимо, был всецело ею покорен и тратил на ее содержание много денег. Один из трех вышецитированных источников — Геродот — упоминает даже, якобы лесбосец выкупил свою возлюбленную из рабства. Но в истинности этой информации позволительно усомниться. Страбон и Афиней ни о чем подобном не говорят. Да и факты, приводимые самим «отцом истории» в этом месте, вступают, повторим, в определенное противоречие между собой.
А именно: уж если бы Харакс выкупил Родопис (а можно представить, сколько ему пришлось бы заплатить за это, — полагаем, целое состояние!), то он, естественно, выкупил бы ее «для собственного пользования», а не для того, чтобы сделать ее «общим достоянием». И в таком случае он, возвращаясь из Египта на родину, взял бы ее с собой. Но этого не произошло: у самого же Геродота сказано, что гетера осталась в Египте.
Возможно, он что-то недопонял в истории, сообщенной ему его египетскими информаторами. Скорее всего, дело обстояло так: Харакс не что чтобы выкупил Родопис из рабства в прямом смысле слова, а, если так можно выразиться, приложил руку (в числе других мужчин) к обретению ею свободы. То есть: собирая щедрые «гонорары» со своих поклонников (среди которых был и Харакс), популярная гетера в конце концов накопила сумму, которой хватило для выкупного платежа.
Собственно, у античных авторов весь эпизод с Дорихой-Родопис и Хараксом фигурирует в первую очередь потому (и даже, видимо,
У Геродота есть достаточно точное указание на время, когда жила Родопис: при царе Амасисе. Фараон Амасис (Яхмос II) — один из представителей Саисской династии — правил Египтом в 570–526 годах до н. э. Это, правда, довольно широкие хронологические рамки — несколько десятилетий. Но не без оснований можно предположить, что описанные выше события имели место не во второй, а в первой половине царствования Амасиса, ближе к его началу. И вот почему.
Напомним: Сапфо, согласно выкладкам, которые были сделаны ранее, родилась около 610 года до н. э. Если отношения между Хараксом и Родопис завязались в 560-х годах до н. э., поэтесса была в тот момент зрелой матерью семейства, в возрасте за сорок, не одобрявшей чрезмерно легкомысленного поведения брата, которое, в ее понимании, должно было бросать тень и на всю родню. Ситуация, выглядящая вполне естественно.
А легко ли допустить, что Харакс увлекся гетерой, скажем, в 540-х годах до н. э.? А Сапфо — шестидесятилетняя старушка (да, этот возраст для женщин в античности, безусловно, считался уже старческим, даже глубоко старческим) — вдруг начала порицать его в энергичных, эмоциональных стихах? Да нужно учитывать еще и то, сколько лет должно было быть самому Хараксу. Примерно столько же. Ну, допустим, даже лет на десять поменьше (если он был младшим братом поэтессы и между ними была большая возрастная разница, — хотя, строго говоря, это ровно ни из чего не следует и в нашем распоряжении нет абсолютно никаких данных на сей счет). Всё равно от человека, перевалившего уже за полувековой рубеж и имеющего соответствующий жизненный опыт, трудно ожидать такого порыва юношеской страсти, который заставил бы его спустить на «жрицу любви» чуть ли не все накопленные деньги.
Тем более что Харакс был торговцем, а этот род занятий располагает скорее к прагматичности и бережливости, нежели к мотовству. Во всяком случае, в зрелом возрасте. Остается одно: считать, что при встрече с Родопис он находился еще в поре своей молодости, когда страсть может и возобладать над разумом.
Итак, постулируем, как наиболее вероятную версию, что Харакс встретился с прекрасной Родопис в 560-х годах до н. э. и, стало быть, в Египет купцом плавал тогда же (хотя, конечно, плавать туда он вполне мог также и до того, и после того). Кстати, всё, что было только что сказано, похоже, должно поставить «жирный крест» на упоминавшейся несколько ранее версии о рождении Сапфо якобы не позднее 630 года до н. э. Ибо в таком случае она уже в начале правления египетского фараона Амасиса была бы шестидесятилетней старухой, а стало быть, вступают в силу все контраргументы, приведенные выше.
Да, и надо же, наконец, процитировать сами стихи Сапфо о Хараксе и соблазнившей его гетере, — точнее, то очень немногое, что от них сохранилось. Саму гетеру, кстати, поэтесса называет только Дорихой, никогда — Родопис (скорее всего, из презрения к ней).
Киприда — всем известный эпитет богини любви Афродиты, с которой, как понятно, преимущественно были связаны гетеры, воспринимая ее как свою покровительницу. Сапфо, таким образом, просит богиню, чтобы та отказала в своем покровительстве ненавистной ей любовнице брата.
Возможно, о Дорихе же идет речь и вот в этих, можно сказать, проклинающих строках:
Но тут перед нами — ирония истории: имя Дорихи, воспоминание о ней как раз осталось в веках, но осталось-то именно благодаря тому, что о ней упомянула сама Сапфо! Как и заметил, совершенно справедливо, поэт Посидипп, эпиграмма которого приводилась во введении. Поэтесса, конечно, желала своей врагине всяческого зла и уж точно не стремилась обессмертить ее — а вот обессмертила же. Таковы парадоксы литературного творчества.
Иногда считается, что та же Дориха имеется в виду и в следующем отрывке:
Поделиться книгой: