Смертельно прекрасна

— Не волнуйся. Я спущусь к вам. Просто потом. — Киваю и пытаюсь выдавить из себя улыбку, но выходит паршиво. Лицо Мэри-Линетт бледнеет. — Все в порядке. Честно.

Я не знаю, зачем говорю это, кого пытаюсь убедить. В конце концов, поперек горла встает колючий ком, будто крик, готовый вырваться наружу, и, подхватив с пола сумки, я срываюсь с места, надеясь, как можно скорей найти свою комнату и спрятаться.

Никто за мной не идет. Ношусь, словно сумасшедшая от одного кабинета к другому, а когда нахожу нужную спальню, пятки у меня пылают, будто бы я металась по горящим углям. Захлопываю дверь. Бросаю вещи. Хватаюсь ладонями за лицо и невольно начинаю расхаживать по комнатушке туда-сюда. Я ничего не вижу. Не вижу, какого цвета обои, не вижу, стоит ли кровать, есть ли окно. Все превращается в огромное, черное пятно, и оно в то же мгновение сваливается на меня, будто гигантский камень.

Выпрямляюсь, растерянно оглядываюсь и внезапно вижу свое отражение в большом прямоугольном зеркале. Со мной что-то не так. Что-то не так с глазами. Подхожу ближе и только сейчас понимаю, что на щеках мокрые дорожки, что сосуды в глазах полопались, а губы дрожат, словно мне жутко холодно. Что за черт. Пытаюсь успокоиться, а внутри так и пылает пожар, неистовый и безжалостный. Закрываю пальцами глаза, а слезы все равно катятся. Стискиваю зубы, а подбородок все равно дрожит.

В конце концов, я просто ложусь на кровать и беспомощно подгибаю под себя ноги. Доктор сказал, что однажды мне станет легче. Какой же он все-таки ублюдок.

Не знаю, сколько проходит времени. Час или два, но я все-таки нахожу в себе силы и поднимаюсь с постели. Щеки чешутся. Я прохожусь по ним пальцами и грузно выдыхаю. Что ж, комната совсем небольшая. Стены черные, широкое окно завешивает серый тюль. Пол старый и потрескавшийся, немного стертый. Но мне нравится. Вообще люблю, когда темно, когда свет не пробивается сквозь шторки и не врезается в глаза. Только тогда мне уютно, будто бы мрак скрывает то, чем я ни с кем не захотела бы поделиться. Например, я плачу, а ночью слез не видно. Например, я впиваюсь ногтями под кожу, а в темное время суток свежие раны не удается разглядеть.

Встаю на ноги и скептически осматриваю небольшой деревянный комод и стол. Я не должна попусту растрачивать время, но копаться с вещами совсем нет желания. Не люблю я раскладывать по местам то, что потом обязательно окажется черте где. Складываешь все вещи в шкафчик, разглаживаешь их, придавливаешь ладонями, словно они самое дорогое, что у тебя есть в жизни. Но уже на следующий день сначала неаккуратно вытаскиваешь какую-нибудь майку, потом закидываешь не вывернутые джинсы. Наточишь карандашей, разложишь их в рядочек. Но через пару минут возьмешь один из них, и все они покатятся к чертовой матери, затеряются под столом, закатятся под кровать, короче, гнилое это дело.

Собственно, именно поэтому я особо не заморачиваюсь, раскрываю сумки и просто скидываю вещи в одну кучу. Запихиваю их в комод, сам комод закрываю с трудом, но все же закрываю, и радости моей нет предела. На стол вываливаю книги и тетрадки из второй сумки. Выстраиваю их в шатающуюся пирамиду. Сойдет.

Вопрос: что завтра надеть в школу, даже не всплывает в моей голове. Наплевать. Не думаю, что это так важно, тем более что я не собираюсь производить впечатление. Мне не до одобрения людей. Пусть сначала сами себя одобрят, а потом мне что-то высказывают.

Неуклюже стягиваю с себя ветровку. Достаю из комода смятый свитер. В самый раз. Нахожу в пакете старые кроссовки — с протертыми пятками, но любимые — и выношусь из комнаты, как из тюремной камеры. Мне нужно освежиться.

Не хочу встречать тетушек. Поэтому к выходу бегу на носочках, старательно ступая на те половицы, которые не скрипят. Естественно, все тонкости дома мне еще неизвестны, так что к входной двери я крадусь, как бегемотиха, постоянно задевая что-то локтями и снося на своем пути даже то, чего на моем пути не было. На пороге едва не сваливаю вазу с ярко-сиреневыми орхидеями. Каким-то волшебным образом я подхватываю ее на лету, и на лбу у меня появляется испарина.

— Черт! — Я протяжно выдыхаю. Господи, и что со мной? Поворачиваю ручку, дергаю дверь на себя и испуганно цепенею, увидев перед собой бледное лицо тети Мэри.

— Ари?

Вот же лажа! Мэри стоит в такой позе, будто давно меня уже поджидает. Я застываю от ужаса: лицо у нее белее снега, а глаза горят так, словно в них пляшет пламя.

— Я просто хотела…

— Что хотела?

— Прогуляться. — Я сглатываю и отбрасываю назад волосы. Мэри-Линетт выпрямляет спину. Взгляд у нее недоверчивый и пронзительный, стремящийся испепелить меня прямо здесь на пороге, превратив в груду пепла.

— Ночью одной ходить? — Спрашивает она. — Глупая затея.

— Астерия — криминальный городок?

— В каждом городе свои опасности. — Тетя Мэри неожиданно расслабляется. Ее плечи опускаются, а на губах появляется знакомая мне легкая улыбка. — Я с тобой пройдусь.

— Мне ведь не пять лет, тетя Мэри.

— Мне, знаешь ли, тоже, но я предпочитаю ходить в компании. И тебе советую.

— Все так плохо? — Я выхожу из дома, Мэри-Линетт громко захлопывает дверь. Через несколько секунд она оказывается рядом и решительно подхватывает меня под локоть. В небе ни звезды. Ветер замер, по воздуху плавает невыносимая жара. Мы идем, тихо ступая по асфальту, смотрим вокруг на пустые улицы. В коттеджах желтым светом переливаются окна, из открытых рам доносятся голоса, музыка, и я все пытаюсь вбить себе в голову, что теперь здесь мой дом, но никак не получается. Это место чужое, пусть и красивое. — Мне кажется, или ты явно преувеличила, когда сказала, что здесь второй Детройт?

— Я просто не хочу, чтобы ты бродила одна по незнакомым улицам, — отвечает Мэри.

— Ну, ладно, выкладывай: ты поджидала меня на пороге?

Тетя Мэри усмехается, опустив голову, и ее черные локоны каскадом падают с плеч.

— Я даже с улицы тебя услышала. — Признается она. — Из дома сбегать ты не умеешь.

— Ну, я никогда не пробовала.

— А я поставила рекорд. Мама вечно вылавливала меня где-то.

— И почему ты убегала? — Я с интересом смотрю на Мэри-Линетт. Она красивая. Мне кажется, если она и сбегала, то для свиданий с плохими парнями, которые определенно не могли глаз от нее отвести.

— По разным причинам.

— Например.

— Например, меня раздражали правила, вечные правила, которые мы не в праве были нарушать. Ты знаешь, какой была бабушка. — Мэри бросает на меня понимающий взгляд и вновь улыбается. — С ней трудно было спорить.

— Что за правила? — Я почему-то усмехаюсь. — Мама никогда не говорила, что Силест держала вас в ежовых рукавицах.

— Может, потому что твоей маме меньше всех досталось. Она уехала до того, как нас атаковали параноидальные правила Силест. Знаешь, Реджина никогда не была любимицей в семье, но она всегда делала все правильно, и придраться к ней было невозможно. — Тетя Мэри тяжело выдыхает. В глазах у нее мгновенно проносится столько чувств, что я не успеваю ухватиться ни за одно из них. — Она была хорошим человеком. Так что я уверена, останься она дома — проблем бы у нее не прибавилось.

— Да. — Я стискиваю зубы и поникаю. — Была.

— А знаешь, что самое смешное? Мы с Норин вечно с матерью ссорились, рвались на свободу, будто бы одержимые, а Реджина слушала ее. Всегда. Но именно она уехала.

— Как? — Порывисто смахиваю с глаз пелену. — Как она решилась?

— Влюбилась.

— Серьезно?

— Ну да. Встретила Люка, и все само собой завертелось. Мне было тринадцать, когда ты родилась. Я вообще мало, что понимала. Но одно заметила — мама выдохнула, с ее плеч будто бы груз сошел. Она прекратила свои истязания, мы с Норин задышали! И я тогда не понимала, в чем дело. А сейчас…

— Сейчас понимаешь?

— Немного. — Тетя Мэри пожимает худыми плечами и неожиданно переводит на меня взгляд полный вины. — Ты не против, что я…, что я говорю о Реджине. Прости.

— Нет, что ты. — Энергично киваю и придвигаюсь к Мэри-Линетт ближе. — Ты, словно соединяешь меня с ней. Правда. Мне хочется слушать. Постоянно.

— Ты смелая, Ари.

— Скорее, отчаянная. Наверно, стоит забыть обо всем. — Прохожусь свободной рукой по лицу и отворачиваюсь. В груди покалывает. — Стоит отпустить маму, Лору и отца.

— Ну, ты поделись секретом, если получится, Ари, — горько улыбается Мэри — Линетт и вновь глядит на меня пристально. — Вряд ли кому-то удалось избавиться от воспоминаний. В отличие от хороших, плохие воспоминания с нами остаются надолго.

Воздух становится прохладным. Я поправляю волосы, оглядываюсь и непроизвольно натыкаюсь на взгляды двух женщин, стоящих на другой стороне дороги. Они смотрят так пронзительно, что мне становится не по себе. Я дергаю тетю Мэри за рукав куртки.

— Что это с ними? — Незнакомки продолжают испепелять нас ледяными глазами. Тут все такие дружелюбные, интересно? Я чувствую, как Мэри-Линетт с силой сжимает мою руку, и недоуменно перевожу на нее взгляд. — В чем дело?

— Ни в чем. — Мы ускоряем шаг. — Не обращай внимания.

— Нет, я, конечно, могу сделать вид, что все в порядке, но…, но это странно. Чего они так пялились? Дай угадаю, новенькие в Астерии не в почете?

— Ты тут не причем.

— Тогда кто причем?

— Это долгая история. — Отмахивается тетя Мэри, но я заинтригована и сбита с толку. В Северной Дакоте никто не стал бы церемониться и уже давным-давно врезал бы таким любопытным идиоткам по лицу. — Нашу семью в Астерии недолюбливают. Ты же знаешь.

— Я думала, все это выдумки. — Удивленно вскидываю брови и усмехаюсь. — Неужели жители Астерии действительно сторонятся коттеджа Монфор-л'Амори?

— И не только коттеджа. Вместе с предками нам по наследству перешли еще и глупые предубеждения. Вот что значит — пускайте корни в новом месте, иначе застрянете вместе с паразитами. — Мэри-Линетт хмыкает и тянет меня в обратную сторону. — Думаю, нам пора возвращаться. Если тебе завтра в школу, нужно идти спать.

— Но чего именно боятся люди? — Спрашиваю я, растерянно нахмурив брови. — Мама ничего мне не рассказывала об этом.

— И хорошо. Иначе спала бы ты, моя дорогая, по ночам совсем не сладко.

— Я заинтригована. Расскажи, тетя Мэри.

— Ну, что ты, как маленькая?

— Но мне, правда, интересно.

— Нет в этом ничего интересного, — молниеносно всегда веселая и общительная Мэри-Линетт становится печальной. Она отводит взгляд в сторону и шепчет так тихо, что я едва слышу, — я бы многое отдала, чтобы никогда об этом не знать.

ГЛАВА 2. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Я хотела поехать в школу на машине. Правда, очень хотела. Тащиться по угловатым улицам и неизвестным переулкам пешком казалось мне отвратительной перспективой, тем более что теперь я знала о странной любви жителей Астерии к моей семье. Но потом меня озарили яркие, настоящие такие, солнечные лучи. Они прорывались сквозь толстые, да и к тому же серые шторы, и я, не веря, поднялась с кровати.

В Северной Дакоте все дни промозглые и холодные. Нет, у нас бывало тепло, но так редко, что каждый раз я забывала: каково это, нежиться утром на солнышке. Глупо, да уж, но оттого мое желание пройтись пешком по солнечной Астерии возродилось из пепла, и я быстро понеслась в ванную комнату, дабы не терять времени зря.

Волосы торчали в разные стороны после душа. Я пару раз взъерошила их пальцами, причесала и застыла у комода. Вещи вытащила наугад. Старую футболку «Рамоунз» и мои нелюбимые джинсы, они потертые и дурацкие, но я нашла их на барахолке и отдала всего три бакса. Экономия стоила того. Сидели они нормально, пусть и бесили меня.

Я никогда не переезжала, поэтому понятия не имею, что нужно взять с собой. Робко оглядываю комнату, а затем пожимаю плечами. Какая разница? В конце концов, не съедят же они меня, если я не возьму пару лишних тетрадей. Ну, а даже если и скажут что-то, то пожалеют. Я школу никогда не любила. Школу — то есть и учителей, и уроки, и все вместе взятое. Потому никто со мной не связывался. Знали, что мне наплевать.

Правда, есть одна проблема: тут я — никто. Нет моего отца, который бы встал на мою сторону, что бы ни случилось. И мамы нет, которая взорвала бы мозг обидчикам своими психологическими формулировками и убеждениями. Тут я одна. Меня никто не спасет, не прикроет. Придется самой отвечать за свои поступки и за свое равнодушие. А если учесть, что у семьи Монфор здесь не так уж и много друзей, легче мне не станет. Уж точно.

Спускаюсь по лестнице, опираясь ладонями о шероховатые поручни. Этот дом такой старый. Но, в то же время, есть в нем что-то завораживающее. Наверно, меня очаровывает неизвестность. По этим ступеням ходила моя мама, моя бабушка и ее мама. Разве в это так просто поверить? О, нет. Как представлю себе призрачные голоса, гуляющие по мансарде, так сразу душа леденеет.

— Ари, подойди на минутку, — слышится с кухни голос тети Норин, и я послушно иду к ней, на ходу разминая плечи. Поспать нормально не получилось. Я ворочалась, невольно вспоминая о том, о чем хотела бы забыть. — Твой завтрак и обед.

Тетя Норин, одетая в закрытый свитер и плотные брюки, протягивает мне упаковку с чем-то горячим. Я благодарно улыбаюсь.

— Спасибо. — Прячу еду в сумку.

— Ты прекрасно выглядишь. — Улыбается Норин и смущенно сцепляет в замок руки. Она как всегда спокойна, робка. Создается впечатление, будто она всеми силами старается выглядеть отрешенной, в то время как внутри горит, как огонь. — Знаешь, ты очень похожа на бабушку. Тебе говорили?

— Да. Пришлось рассказать, ведь ни у кого в нашей семье больше нет огненно-рыжих волос. — Я криво ухмыляюсь. — Такое трудно скрыть.

— Глаза у нее тоже были изумрудными, — задумчиво проговаривает тетя, приближаясь ко мне почти вплотную. — Поразительное сходство.

Неуверенно улыбаюсь. Не знаю, почему сравнение с бабушкой заставляет мою кожу леденеть от ужаса, будто бы Силест Монфор была опасным и чужим человеком.

Я собираюсь уйти, однако тетя Норин вскидывает руку и восклицает:

— Подожди, совсем забыла! — Она порывисто отворачивается и подносится к шкафам с травами. Ищет там что-то, то и дело, бормоча себе нечто непонятное под нос. Я гляжу на нее с любопытством. Когда тетя Норин выпрямляется, в пальцах у нее оказывается сухой, перевязанный пучок каких-то растений. — Держи. — Она протягивает его вперед.

— Эм, — я недоуменно вскидываю брови, но все же принимаю подарок, — что это?

— Люцерна.

— Люцерна?

— Это к удаче, Ариадна. Спрячь в сумку или в карман джинс. Станет страшно, просто прикоснись к ней. Волнения исчезнут, я обещаю.

Растерянно гляжу на тетушку. Так-так, мамины штучки. Она тоже любила говорить нечто подобное, пропитанное магическим смыслом и полной околесицей. Трава, которая приносит удачу? Ну, а почему бы и нет, верно?

Я натянуто улыбаюсь.

— Спасибо.

— Я серьезно. — Будничным тоном вторит тетя Норин. — Мысли материализуются, а люцерна поможет тебе направить их в нужное русло.

— Окей. Как скажешь.

Я усмехаюсь, но траву не выбрасываю. Прячу ее в сумку и выкатываюсь из кухни. У меня чокнутая семейка. Если все Монфор-л'Амори верили в то, что травы приносят удачу, а сны становятся явью — неудивительно, что никто не рвался с ними общаться.

Я выхожу из коттеджа и невольно улыбаюсь. Я даже не думала, что умею улыбаться. После смерти родителей и Лоры мое сердце превратилось в глыбу льда. Несколько долгих месяцев я не могла даже слова произнести, ни то, что встать или рассмеяться. А теперь на моем лице плавает легкая улыбка. Возможно, я смогу привыкнуть, смогу жить дальше.

И мне хочется в это верить, потому что прыгать с крыши я не собираюсь. Выходит, мне остается или взять себя в руки и послать к черту всю ту боль, что теплится у меня на сердце, или согнуться под ее тяжестью и провести всю оставшуюся жизнь в скитаниях по тем воспоминаниям, которые мелькают в голове.

Что я выберу? Или точнее — на что у меня хватит сил?

Астерия — небольшой городок. Я уверена, почти все уже знают о моем переезде. Мне даже мерещится, что за мной кто-то следит, идет буквально по пятам! Да уж. Я постоянно оборачиваюсь, но натыкаюсь не на скрывающегося в кустах незнакомца, а на удивленные лица людей, которые открыто и нагло провожают меня настороженными взглядами. Так и хочется вернуться домой и вытрясти правду из тети Мэри. С чего вдруг такое отношение к нашей семье? Ладно-ладно, возможно, тетя Норин десять минут назад и предложила мне в пальцах сжать букет засохших цветов, которые, каким-то волшебным образом, должны во мне второе дыхание открыть. Ну, и что? Соседи ведь смотрят на меня не как на чудачку, я вдруг думаю, что они меня боятся. Но с какой стати? Это очень странно.

Я плутаю по улицам, понятия не имея, куда мне идти. Господи. Что же такое. Я даже как-то не подумала, что в таком крошечном городке можно потеряться. Школа должна тут быть в центре! И дороги все должны вести к центру. Разве не так?

— Я идиотка, — застываю перед очередным тупиком и запускаю пальцы в волосы. Мне бы путь спросить, но едва я оборачиваюсь, люди начинают идти быстрее. Мамочки рьяно подталкивают своих детей вперед, мужчины закрывают в машинах окна. Вот это уже меня не просто удивляет, а раздражает. Что они творят? — Дьявол!

— Я бы на твоем месте не выражался таким образом. — Неожиданно неуверенно и, как по мне, так еще и заторможено, произносит неизвестный голос, и я резко оборачиваюсь.

У стены стоит невысокий парень. На вид ему столько же, сколько и мне, а еще у него прямоугольные очки, неуклюжие, такие стародревние кроссовки и зачесанные на бок — ох, реально ведь — волосы. Я прыскаю со смеху и переспрашиваю:

— Что?

— Я про дьявола.

— А что с ним?

— Когда подобные фразы слетают с языка семьи Монфор, на улицах становится пусто и одиноко. Так что, если ты не хочешь напроситься на неприятности…