Две повести

Татьяна Михайловна села на свое место. Если б она обвиняла педагогов или оправдывала, выгораживала своего сына, как делают многие родители, может быть, сидящие здесь педагоги остались бы равнодушными. Но перед ними стояла женщина с большими скорбными материнскими глазами, усталая, измученная беспокойством за сына, просила их и, главное, верила, что они ей помогут. И каждому захотелось помочь. Первым откликнулся старый учитель Петр Андреевич:

— Рябинин всегда был хорошим парнишкой. Что-то с ним сделалось. Конечно, надо помочь. Взрослых воспитывают, а эти что ж, дети еще! Пройдет несколько лет, сами скажут: «Дураками были»! Что, впервые нам это? Я тут как-то подошел к Рябинину, поговорил. Конечно, надо помочь. Что за разговор! Хочу воспользоваться случаем и сказать о том, что давно уже на языке. Вот говорят о ребятах, что они «бродили по улицам, ходили в кино». Это вместо занятий. Бродят многие ребятки и будут бродить, если присмотра за ними не будет. Знаете, как в старое время было? Мы, учителя, дежурили на улице, как патрули, следили за своими гимназистами, чтоб они не бродили в позднее или просто неположенное время. Мы всё ругаем старую школу, а кое-что надо бы вспомнить, а может, и перенять. Но сделать по-своему, лучше. У нас воспитание общественное. А общество — это не только школа и семья, это и улица и дворики, где ребята проводят уйму времени. Почему на улицах и во дворах мы оставляем ребят безнадзорными? Вот я и думаю: взять бы эти улицы и дворики под контроль комсомольцев, учителей, пенсионеров — они охотно в таких делах помогают. Знаете, мы бы куда меньше имели человеческих потерь!

Когда Петр Андреевич кончил говорить, директор спросил:

— Может, позовем наших «героев»?

— Я бы, Тимофей Николаевич, подождал немного, — сказал Сергей Владимирович. — Давайте сами разберемся в этой истории. Разрешите мне сказать.

— Пожалуйста!

— Вы, Клавдия Ивановна, меня извините, — начал Сергей Владимирович, — но я буду говорить откровенно. Не оправдывая ребят, скажу прямо — вы во многом виноваты. Ваши ученики пропускают занятия, а вы не устанавливаете причины. Двоечники не дают дневников — вы не настаиваете. Так не годится. Вот вы тут сказали — «я не нянька, сколько можно возиться!». Надо «возиться» столько, сколько нужно. Всегда, всю жизнь. Мы воспитываем людей, и мы за это несем ответственность перед народом. Мне кажется, что вы ее понимаете еще всей серьезности и всей важности этой ответственности. Простите, но мне неловко было вас слушать. Давайте поговорим о «плесени», к которой Клавдия Ивановна причислила Дичкова и Рябинина. Конечно, у нас много неполадок с воспитанием. Тут хорошо Петр Андреевич про улицы и дворики сказал. Об этом надо бы позаботиться. Но нельзя сразу приклеивать ярлык «плесени». Это опрометчиво. Вообще, мне кажется, что люди, падкие на сенсации, не в меру раздули масштабы этой плесени. Конечно, плесень держится на поверхности и она заметна, но в старое время тунеядцев, лодырей и уголовников было куда больше! Хоть и пугали тогда и богом и чертом, дряни было больше. Может, правила внешнего поведения строже соблюдались — это возможно. Мы часто этим пренебрегаем. Но плесени в наше время меньше. Судите сами. Через наши руки прошли тысячи ребят. А вспомните, много ли ребят мы исключили из школы или даже переводили в другие школы? Ну, одного, двух за год из тысячи. А сколько хороших ребят? Ведь у нас замечательная молодежь! Она много работает, много учится. Правда, ребята теперь трудные — немало больных, нервных. Это и понятно.

— То, что вы говорите, всем давно известные истины. Я не понимаю, какое это имеет отношение… — вклинилась вдруг Клавдия Ивановна.

Сергей Владимирович побледнел от негодования:

— Прямое отношение и к разбираемому вопросу, и к вам лично! У Рябинина нет отца, он погиб на фронте, когда мальчику было несколько месяцев. Мать одна вырастила двоих детей, и у нее подорванное здоровье. Вы с этой истиной посчитались? Нет. У нас учатся сотни детей, осиротевших в войну. И немало детей, брошенных отцами или с прочерками в метриках. Вот почему я так говорю. Нам нельзя о таких вещах забывать. Так вот, в отношении Рябинина модное словечко «плесень» не к месту. Он парень честный, способный, скажу больше — одаренный. Таких надо беречь. Что касается Дичкова — я его мало знаю, но мне он представляется позером и неискренним человеком. Я много раз спесь с него сбивал. Но, может, кто-то лучше его знает, чем я?

— Дичкова никто хорошо не знает, — сказал Тимофей Николаевич. — Он когда-то учился в соседней школе, потом год пробыл в мореходном училище, его отчислили там по неуспеваемости. У Дичкова неблагополучная семья. Мать тяжело больна, отец с ними не живет. Рябинин остался без отца в войну, а Дичков рос сиротой при живом отце. Я этого отца видел осенью. Он сам привел к нам Игоря, просил быть построже и, если что, писать ему в Одессу. Я уже написал.

— Тимофей Николаевич! — сказал преподаватель физ культуры Иван Кузьмич. — Я сейчас выходил в коридор, там только Рябинин. Дичкова нет. Он и на занятиях не был.

Слова попросила Пелагея Антоновна:

— Я вот что предложу. Поручите нам с Сергеем Владимировичем разобраться во всем. Мы поговорим с ребятами, с их родителями. А на следующем педсовете мы этот вопрос снова поставим, если будет нужно.

Предложение было принято.

…Саня стоит один в пустом школьном коридоре. Начались занятия второй смены. Из классов доносятся голоса учителей. В кабинете директора идет педсовет.

Саля уже целый час ждет, когда его вызовут. Он смотрит в окно. На улице сыро, зябко. Идет мокрый, липкий снег. На антенне соседнего дома уселись взъерошенные озябшие воробьи.

Ночью, когда Саня принял твердое решение начать хорошую, складную жизнь, ему казалось, что это легко осуществить. А утром он проснулся вялый, усталый, ко всему безразличный. Не хотелось идти в школу, не хотелось ни с кем разговаривать. В голове какая-то каша. Таким он просидел все уроки. Хорошо, что его не спросили ни по одному предмету. Иначе он нахватал бы новых двоек.

А тут еще педсовет! Ну что им надо? Написал же Саня объяснение директору и обещал, что будет учиться. Чего еще надо! Начнут снова читать нотации и стыдить. Они даже не знают, что сейчас его мучает. А вдруг Клавдия Ивановна расскажет про жевательную резинку? Все равно Саня ничего им не скажет. Пусть что хотят с ним, то и делают.

Игорь не пришел, и Саня этим даже доволен. Может, вообще его не вызовут? Почему он один должен за все отвечать?

Услышав шаги, Саня вздрогнул и оглянулся. Стараясь ступать неслышно, к нему шли Зоя и Аркаша. Саня невольно нахмурился — никого он не хочет видеть!

Показывая на дверь кабинета, Аркаша спросил:

— Еще не вызывали?

Саня отрицательно мотнул головой. Зоя сказала:

— Они, наверное, сначала о всяких главных делах, потом уж Саньку.

— А где моряк с разбитого корабля? — спросил Аркаша Зою. — Сбежал, как крыса корабельная?

Зоя ответила:

— Очень нужно ему приходить на педсовет! Он сказал Надьке, что не будет у нас учиться.

Саня молчал, как будто разговор совсем его не касался. И тогда Зоя спросила его напрямик:

— Нам с Аркашей побыть с тобой? Может, тебе одному скучно? Или хочешь, чтоб мы ушли?

— Да, — выдавил из себя Саня.

Зоя толкнула Аркашу:

— Пойдем.

Они ушли, но тут же с другого конца показался Игорь. На уроках не был, а на педсовет пришел?

Игорь подошел к Сане:

— Здорово!

— Здравствуй.

— Ну как, приготовился к допросу?

— А чего мне говорить, — хмуро ответил Саня. — Мне нечего говорить.

— Ну и правильно! — обрадованно и ласково сказал Игорь. — Ты им ничего и не рассказывай. Ходили, мол, гуляли по улицам, и все. А то и меня и себя подведешь. Ты насчет американской резинки и книжечки не беспокойся. Это мне один моряк подарил. Друг мой. Он в заграничном плаванье был. Такие интересные вещи рассказывает! Я тебя когда-нибудь с ним познакомлю. Ладно?

Впервые, слушая Игоря, Саня не верил ни одному его слову. Никакого знакомого моряка у Игоря, конечно, нет. Выдумки! Он ходил на свидание к тому иностранцу и от него получил подарки…

Не дождавшись ответа от Сани, Игорь продолжал:

— А чего Аркашка Иванов ко мне прицепился с этой резинкой? Ответь да расскажи! Подумаешь, я перед ним должен отчитываться! Я не посмотрю, что он боксер. Проучу его так, что всю жизнь будет помнить.

С опасением поглядывая на дверь кабинета и снова не дождавшись ответа от Сани, Игорь заключил:

— Я на педсовет не ходок! Но смотри и ты — не трепли языком!

И, снова поглядывая на дверь директорского кабинета, быстро зашагал к выходу.

Это уже угроза ему, Сане. Это что же, Игорь думает, что он трус? Запугивает? Зачем Игорь приходил сюда? Побоялся, что Саня все расскажет, и решил припугнуть! А что Игорь ему сделает? Изобьет? Пусть только попробует!..

Саня вспоминает Аркашку и улыбается. Попробуй Игорь с ним сразиться! Тот его сразу на обе лопатки положит. С Аркашкой надо теперь вместе из школы ходить.

Ну что они там так долго заседают? Скорей бы уж! Сане почему-то стало холодно. Он устал. Хотелось лечь или хотя бы сесть. Почему в коридорах нет скамеек?

Странно! У человека большие неприятности, а он думает о каких-то скамейках. Как во сне.

Когда открылась дверь кабинета директора, Саня сильно вздрогнул и оглянулся. Это была мать. Татьяна Михайловна подошла к нему и сказала:

— Пойдем, сынок, домой. Отложили до следующего педсовета.

Сказала ласково, нежно, как будто никогда между ними не было неприятностей. И Саня вдруг почувствовал, что вот-вот заплачет. Отчего это?

Они направились к лестнице, но дверь кабинета снова открылась, и вышел Сергей Владимирович.

— Рябинин! Подожди минутку. Вы, мамаша, — сказал он Татьяне Михайловне, — идите. Он скоро придет домой. — И, поглядев на Саню, сказал: — Пойдем, ну хотя бы в этот класс. Поговорим.

Как это случилось — Саня потом сам удивлялся, — но он все рассказал Сергею Владимировичу. И не настаивал тот, не выпытывал, не стыдил. Начал с ним разговаривать запросто, как равный, как человек, который по-настоящему огорчен неприятностями друга. И Саня все ему рассказал, все, что его мучило и угнетало последнее время: как они проводили время с Игорем, как обманывали учителей и домашних, как осматривали иностранные машины, рассказал о разговоре с иностранцем о сувенирах, рассказал, как и почему столкнулись на Садовой две машины. И, когда кончил говорить, вдруг почувствовал, как ему стало легко. Что будет дальше, он не знал, но все равно, хуже, чем было в эти дни, ему не будет.

Сергей Владимирович, глядя внимательно и по-доброму на Саню, спросил:

— Ты мне все откровенно рассказал? Ничего не скрыл? Ты ведь знаешь, я секретарь партийной организации школы. Могу я поручиться своей честью — партийной, советской, — что все было именно так?

— Можете. Все сказал.

И тут Саня вдруг заплакал. Об этом ему неловко даже вспоминать. Мужчина, взрослый человек, и вдруг заревел. Как мальчишка какой!

Сергей Владимирович обнял его:

— Ничего. Не волнуйся. Положись на меня. Теперь ко мне перешла твоя тяжесть. А я должен хорошо с ней справиться. Иди домой, Рябинин, и занимайся. Мать свою успокой. Хорошая она у тебя. Береги ее.

Когда Саня пришел домой, Татьяна Михайловна, посмотрев на его бледное лицо, покрасневшие глаза, поняла, что он находится в крайней степени напряжения. Она не стала ни о чем его спрашивать. А он сказал ей:

— Мамуля! Я не хочу есть. Я спать хочу. Только ты не думай, что я заболел. Это так…

Всего семь часов вечера, а Саня разделся, лег в постель, к стенке носом, и затих. Татьяна Михайловна погасила верхний свет, закрыла газетой настольную лампу и вышла из комнаты.

Кажется, беда уходит. Конечно, ничего, кроме хорошего, и не могло быть после разговора Сани с Сергеем Владимировичем. Замечательный человек! Да и все учителя отнеслись к ней участливо.

А где Ира? За это время мать все внимание отдала Сане. Как бы дочка не наделала каких-нибудь глупостей! Вон Нюра Фролова — росла тихой, скромной, а сейчас Анна Павловна извелась с ней. Гуляет допоздна, ничего не делает и на всякое замечание дерзостью отвечает. Где и когда прозевали человека?

Татьяна Михайловна сидит в кухне. Она не хочет входить в комнату, пусть Саня спит спокойно. Она дождется Иры. Если ее не предупредить, ворвется с шумом и разбудит брата.

Глава XIII

ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Если у человека спокойно на душе, то и работа спорится, и окружающие люди становятся приятными. Так было и с Татьяной Михайловной. Когда на другой день, после педсовета, она пришла на работу, то, глядя на детишек с нежностью, подумала: «Милые вы мои малыши! Наверно, вам было скучно со мной все эти дни, когда я распустила нюни». И в самом деле, сегодня ее дети были веселыми, смешливыми и озорными.

У Татьяны Михайловны средняя группа — пятилетки. За завтраком черноглазый Коля «подхалимским» голосом попросил:

— Тетечка Танечка! Дай добавок.

Татьяна Михайловна развела руки:

— Ничего больше нет. Всё съели.

Коля нахмурился и вытянул губы:

— У, тетеха!

Ребята рассмеялись.

Будь у Татьяны Михайловны плохое настроение, может, она прочитала бы Коле нотацию за «тетеху». Но она смеялась вместе с детьми, а потом пошла на кухню и принесла для него добавок манной каши.

Все у нее ладилось в этот день. Она хорошо провела с детьми лепку и рисование, охотно заполнила дневник и, кончив дежурство, со спокойной душой пошла домой.

Входную дверь квартиры Татьяна Михайловна открыла своим ключом и, войдя в коридор, удивилась. Вешалка переполнена пальто. Из комнаты доносились веселые голоса. Что такое?

Саня лежал в постели, а кругом на стульях, на кровати расселись одноклассники.

— Что такое? Ты болен? — с испугом спросила Татьяна Михайловна Саню.

— Ничего особенного! — ответил Саня. — В школу я ходил, но у меня температура тридцать семь и пять и поэтому отпустили. А ребята пришли навестить. Ничего особенного, горло немножко.

— Вероятно, ангина. Вы, ребята, подальше от него сядьте.

— Ничего, ничего, не заразимся! — на все голоса запротестовали ребята.

Один паренек, сделав скорбное лицо, с сожалением сказал:

— Не заразимся. Не каждому так повезет, как Саньке. Теперь на целую неделю его от школы освободят.

Все громко и весело, и даже больной Саня, засмеялись.

Что же все-таки произошло? Почему столько ребят? Хорошо, что к Сане пришли товарищи, но почему так много? Никогда еще не было такого нашествия. Спрашивать, пожалуй, неудобно, и лучше ей уйти в кухню, не мешать. Татьяна Михайловна так и сделала — взяла немытые чашки со стола и ушла.

Саня и сам удивился, что к нему нагрянуло столько товарищей. Знал бы он, не валялся бы в постели в одних трусах. Неудобно: пришли не только ребята, но и девочки… и Зоя…

Вот она и говорит сейчас:

— Ну, ребята, скажем Сане главную новость?

— Конечно, скажем! — поддержали все.

Саня ушел из школы после второго урока, на большой перемене. Третий урок был английский. Пришел Сергей Владимирович и, вместо того чтобы начать урок, заявил:

— С нынешнего дня я ваш классный руководитель.

Все так и раскрыли рты. Сергей Владимирович, секретарь парторганизации, у него очень много общественной работы, и вдруг классный руководитель! Да еще среди года.

А Сергей Владимирович, лукаво поглядывая на удивленные лица ребят, еще раз подтвердил: