Две повести

Ира накрывала на стол. Саня застилал постель. Между собой они не разговаривали. Татьяна Михайловна украдкой поглядывала на Саню. Он был бледный и расстроенный.

Завтракали молча. Саня ел мало и неохотно. Потом встал и, буркнув: «Я пойду, мне надо», — ушел из дому.

Татьяна Михайловна сказала Ире:

— Вот до чего дожила! Не только не извинился за хамство, но даже не взглянул на мать!

Ира молчала, а Татьяне Михайловне хотелось, чтоб и она осудила Саню.

— Ты что ж молчишь, дочка?

— А чего мне говорить? Мне тебя жалко… а Саньку тоже. — И громко, как маленькая, Ира заревела.

Татьяна Михайловна даже засмеялась:

— Ну чего ты, дурочка? Все обойдется… Вот вы какие глупые!

В дверь постучали.

— Войдите! — сказала Татьяна Михайловна и очень удивилась, увидев отца Миши, Павла Ивановича. Он никогда не заходил к ним в комнату.

— Где Саня? — спросил Павел Иванович.

— Ушел куда-то. Он вам нужен?

— Хотел с ним поговорить. Мне Михаил рассказал обо всем. Вот я и подумал: может, мне попробовать образумить его, посоветовать по-отцовски.

— Спасибо вам, Павел Иванович, большое спасибо за участие!

— Пожалуй, не за что благодарить, Татьяна Михайловна. Мы это дело проворонили, надо было всем нам приглядывать за вашими ребятками. Без отца ведь они растут. Вам, понятное дело, надо было полечиться. А парень-то он, Саня, башковитый, ученая голова, как и мой Михаил. Беречь их надо. Я обязательно с ним поговорю.

…Саня всегда чувствовал доброе отношение Павла Ивановича Фролова к себе и к Ире. Он приглашал их к телевизору и частенько, даже теперь, когда Саня и Ира стали большими, угощал конфетами. Когда Саня был маленький, Павел Иванович, если шел куда-нибудь с Мишей — в зоосад, в планетарий или в цирк, — обязательно брал с собой и Саню.

— Нам, мужчинам, надо вместе держаться, чтоб нас женщины не обидели, — говорил он иногда.

Ребята давно понимали, что Павел Иванович шутит и что на самом деле он боится, как бы не обидеть женщин. Если Мишу за что-нибудь ругала мать, Павел Иванович моргал сыну: помалкивай, мол, она пошумит, пошумит и успокоится. С таким единомышленником Миша чувствовал себя крепко и снисходительно молчал, когда мать пробирала его. Сане нравились товарищеские отношения Миши с отцом, нравился сам Павел Иванович, и он во многом старался подражать ему. Но подражать ему не так-то легко! Можно быть веселым и добрым, как Павел Иванович, но, пожалуй, совсем невозможно стать таким же умелым, как он. Недаром Павел Иванович знатный человек своего завода. Он положительно все мог делать: сам ремонтировал радиоприемник и телевизор и умел делать так, что во время школьных экзаменов телевизор переставал работать. Он сам ремонтировал квартиру — шпаклевал, красил, клеил обои. И что самое удивительное — он умел готовить суп, жарить котлеты, чистить картошку. Зинаида Ивановна как-то сказала Павлу Ивановичу:

— Вы удивительный муж! Таких редко встретишь. А скажите, вы не стыдитесь выполнять женскую работу?

— Это почему же я должен стыдиться? Аня ведь не стыдится выполнять мужскую работу на заводе! Вы, Зинаида Ивановна, отсталый человек, хоть и кончили гимназию. В вас пережиток прошлого живет. Когда женщина только своим домашним хозяйством занималась, как вы, например, сейчас, тогда и спрос с нее другой, и отношение к ней иное. А моя Аня не хуже меня работает да еще выбрана членом месткома. Почему же она должна дома одна за всех лямку тянуть?

Слова Павла Ивановича не расходились с делами. Он во всем помогал своей жене.

Саня заволновался и испугался, когда Павел Иванович позвал его к себе. «Наверно, — подумал он, — Мишка и отцу разболтал».

— Давай потолкуем, Александр, — сказал Павел Иванович. — Что там у тебя стряслось?

Казалось бы, чего проще — взять и рассказать обо всем дяде Паше. Ведь он наверняка все поймет. Но как сознаться в плохих поступках человеку, мнением которого очень дорожишь? Нет. Кому угодно, только не ему. Может, все обойдется. И он сказал Павлу Ивановичу:

— Да ничего, дядя Паша! Подумаешь, двойки! Захочу и все исправлю.

— А что ж ты мать обижаешь? Вырастешь, поумнеешь, сам себе этой гадости не простишь. Мать — дело святое!

— Я понимаю, — нахмурился Саня.

— И хорошо, что понимаешь. Ты брось дурака валять, возьмись за дело. И мать успокой. Понял? Вот если б она работала на нашем заводе, у нас нашлись бы защитники. Знаешь, как у нас делают? Если чей парень не учится или хулиганство какое допускает, его самого, голубчика, вызывают на завод, в местком. «А ну-ка, парень, расскажи нам о своих художествах!» Парень мнется, мнется, видит — люди серьезные сидят, расскажет и обещание даст. «Хорошо, говорят, мы тебе верим, но на всякий случай проверочку сделаем. А не сдержишь слова, прикрепим к тебе общественного воспитателя». Мы наших женщин поддерживаем. Ну, а ты сам берись за ум. Даешь слово? По-честному?

Конечно, Саня дал слово. Искренне. Но легко сказать «возьмись за ум!» Дядя Паша еще не знает, как на самом деле ему, Сане, плохо. Дело не только в двойках!

Глава VII

ВОЗЬМИТЕСЬ ЗА УМ!

В понедельник Татьяна Михайловна пришла в детский дом, но работать не стала. Она договорилась с педагогом, которая ее замещала, что та поработает еще три дня.

В школу она успела к пятому уроку. На втором этаже через стеклянную дверь, которая отделяла коридор от лестничной площадки, она увидела группу школьников, толпившихся около одного класса. Сразу бросилось в глаза, что ребята из разных классов — седьмых и восьмых и даже десятых. Все они, как видно, волновались. Когда одна девочка вышла из класса, ее моментально окружили. Та, вся пунцовая, взволнованная, что-то рассказывала.

И вдруг Татьяна Михайловна увидела Саню. Он подошел к группе, послушал, что говорит девочка, и засеменил к ребятам, стоявшим в стороне. В руках у него была книга. Он то открывал эту книгу и наскоро читал, то захлопывал и снова разговаривал с ребятами.

Саня был выше других ростом, а вертелся как уж — жалкий, заискивающий. Матери невмоготу было смотреть на него. Она распахнула дверь и вошла в коридор. Саня сразу увидел ее, но постарался это скрыть и с независимым видом зашагал по коридору.

Татьяна Михайловна обратилась к одной девочке:

— Скажи, пожалуйста, зачем здесь собрались ребята?

— Это мы по физике отметки исправляем, потому что конец четверти.

— У кого двойки?

— Не только двойки. Я, например, получила тройку, но пересдаю. Хочу пятерку.

— Это хорошо…

Дверь класса открылась. Оттуда вышел сконфуженный паренек, а вслед за ним учительница, с лицом строгим и сердитым. Выпроваживая паренька из класса, она говорила:

— И передай матери то, что я тебе сказала! Понял?

Заметив Татьяну Михайловну, которая грустным взглядом провожала мальчика, она спросила:

— Это ваш сын?

— Нет. Я мать Сани Рябинина.

— Очень хорошо, что вы пришли. Ваш сын получил две двойки и по болезни пропустил много уроков. Вы не брали репетитора?

— Нет.

— И на дополнительные занятия он не ходил. Как же, в таком случае, он исправит отметки?

Саня подошел и, опустив голову, слушал, что говорила учительница. Татьяна Михайловна посмотрела на него, вздохнула и сказала:

— Видите ли, у нас с ним многое не выяснено. Если он пришел к вам, значит, на что-то надеется. Вы спросите его и по заслугам оцените ответ. Я подожду вас в учительской.

Не посмотрев на сына, она ушла в учительскую. Там за одним из столов сидела Клавдия Ивановна и что-то писала. Взглянув на Татьяну Михайловну, она продолжала писать. Татьяна Михайловна остановилась около двери, надеясь, что Клавдия Ивановна пригласит ее. Потом решительно подошла к столу и резко сказала:

— Вы же видите, что я к вам пришла. Почему вы так невежливы со мной?

Клавдия Ивановна вскинула на нее глаза:

— А в чем дело? Что вы на меня наскакиваете?

— А вот что. Позавчера вы мне сказали, что с Саней Рябининым все благополучно. И две недели назад вы то же самое сказали женщине, которая приходила к вам. А на самом деле у Сани двойки, которых нет в его табеле, но, вероятно, они стоят в классном журнале. И у него прогулы, которые в табеле тоже не отмечены. В чем дело?

Клавдия Ивановна опешила.

— Разве? Откуда вы это взяли? Почему вы так думаете?

— Зачем вы мне задаете вопросы? Возьмите классный журнал и давайте посмотрим его отметки и пропуски занятий. Дайте мне листок бумаги и карандаш, я все это запишу.

По русскому языку пятерка, тройка и двойка. По литературе пятерка и тройка, по физике две двойки, по алгебре, геометрии и тригонометрии четверки, по химии две двойки, по английскому две пятерки, по географии тоже две пятерки, по естествознанию две тройки. В четверти будут выведены две двойки: по физике и химии. И пропуски занятий — только за октябрь девять дней. Все дни прогулов совпадают с пропусками Дичкова.

Клавдия Ивановна начала оправдываться:

— Дичков сердечник, у него есть справка. А почему ваш сын не давал мне дневник? Я бы ему все отметки выставила. А насчет пропусков — откуда я знала, что он врет? Вид у него как у туберкулезника. А почему вы, мамаша, не смотрели за ним? Я не могу за всеми уследить. Знаете, как нам трудно? Да, Татьяна Михайловна понимала, как трудно работать классным руководителем. Он и воспитатель, и в нескольких классах ведет свой предмет. Не хватает времени и сил. Все это так. Но учитель должен выполнять свой долг.

Когда Саня учился в первых классах, он относился к школе как к святыне. Молодая учительница Галина Евгеньевна четыре года поднимала ребят со ступеньки на ступеньку. И малыши знали, что настоящая радость будет там, на самой высокой ступени, когда они станут комбайнерами, летчиками, моряками, знатными рабочими, учеными. Ребята любили Галину Евгеньевну и верили каждому ее слову. Саня до сих пор помнит и любит свою первую учительницу. А ведь она тогда была так же молода, а может, еще моложе, чем теперь Клавдия Ивановна. Но та всю душу отдавала работе с детьми!

В пятом классе классным руководителем была Анна Павловна, учительница истории. Ее спокойный голос, доброе отношение к детям, материнская забота о них хорошо сочетались со строгостью, так необходимой в школе. И пятый, трудный класс, где впервые преподавание вели разные учителя, считался чуть ли не самым лучшим в школе.

В седьмом — новая классная руководительница, тоже очень хорошая. Это была Пелагея Антоновна, преподавательница математики, пожилая и строгая. За глаза ребята звали ее бабкой, но боже упаси в чем-то ослушаться! Ее и уважали, и любили, и боялись. Она никогда не кричала на ребят, не жаловалась завучу или директору, спокойно сама разрешала все конфликты. Она умела высмеять, умела защитить, умела и гневно обрушиться, когда всерьез сердилась. Если како-либо учитель, недовольный классом, грозил, что расскажет Пелагее Антоновне, все затихали мгновенно, а в перемену просили:

— Не рассказывайте! Мы больше не будем!

Пелагею Антоновну ребята с радостью поздравляли 8 Марта. К ней обязательно приходили выпускники после экзаменов и, бывало, дожидаясь ее, часами сидели на лестнице около ее квартиры, распевая песни. Жильцы дома перестали даже удивляться такому паломничеству.

Вот каких воспитателей знал Саня!

А теперь вдруг Клавдия Ивановна — такая легкомысленная и равнодушная к их судьбам. И это в девятом классе, в трудном ребячьем возрасте.

После того как все выяснилось, Татьяна Михайловна подумала, что Саня будет разговаривать с ней откровенно, одумается и пообещает исправить беду во второй четверти. Можно взять репетиторов, Татьяна Михайловна подработает на это дополнительными дежурствами. Но она ошиблась. На ее вопросы и упреки Саня отвечал односложным «да», «нет», «мура». Он отрицал теперь уже очевидные для всех прогулы занятий, говорил, что учительница физики неправильно ставила ему отметки. Татьяна Михайловна поражалась: что стало с Саней? Его будто подменили. Какая гадость врать, изворачиваться! Может, самолюбие мальчика не позволяет признать свои ошибки?

Надо действовать! Она хотела в этот же день повидать директора школы, но его не было.

Перелистывая телефонную книгу, она увидела номер телефона Дичкова, записанный на обложке Саниной рукой. Татьяна Михайловна набрала этот телефон.

— Вас слушают, — отозвался слабый, нерешительный женский голос.

— Мне нужна мать Игоря Дичкова, — сказала Татьяна Михайловна.

— Это я.

— С вами говорит мать Сани Рябинина. Наши сыновья одноклассники и дружат между собой.

— Здравствуйте! Я вас слушаю.

— Извините, что побеспокоила вас. Дело в том, что ваш сын по болезни часто не ходит в школу, а мой здоров и из солидарности к нему прогуливает занятия. Так я прошу вас…

— Подождите! — перебила Дичкова Татьяну Михайловну. — Вы что-то путаете. Мой сын здоров, ходит в школу и неплохо учится.

Так и есть! Татьяна Михайловна и не верила тому, что Дичков «сердечник». Конечно, он обманывает свою мать, как Саня. Ну, что ж поделаешь, придется все рассказать.

— Я сейчас была в школе и сама по классному журналу проверяла. Пропуски занятий наших детей совпадают. Они много пропустили занятий. И двойки у них…

— Спасибо вам, что позвонили, — совсем убитым голосом сказала Дичкова. — Я сейчас пойду в школу. Мне трудно, я больна, но ничего не поделаешь. Я позвоню вам потом.

Она записала телефон.

Татьяне Михайловне стало неловко — расстроила больного человека.

— Вы не торопитесь, если больны. Что уж теперь. Пусть вечером муж сходит.

И опять она сделала ошибку!

— Отец Игоря давно нас бросил.

Ой, как все нехорошо! Зачем надо было звонить Дичковой! Но Татьяна Михайловна совсем ужаснулась, когда вечером ей позвонила незнакомая женщина и сказала:

— Я по поручению Дичковой, Инны Павловны. Ее в «скорой» увезли. Ходила в школу, вернулась чуть живая. Она и так-то еле дышала. Больная совсем. А тут Игорь… Она просила вас передать директору школы, чтоб он позаботился об Игоре.

Директора школы, Тимофея Николаевича, Татьяна Михайловна знала столько лет, сколько лет Саня учился. Это был человек собранный, четкий, строгий с учениками, приветливый с родителями.

Когда Татьяна Михайловна рассказала ему обо всем, он задумался на минутку, а потом решил:

— Ну что ж, не будем откладывать этого дела. Я сейчас позову сюда Дичкова и вашего сына. Давайте вместе поговорим с ними.

И вот они оба — Саня и Игорь Дичков — стоят в кабинете. Пожалуй, у них одинаковый рост, но Саня худенький, у него фигура высокого, не по годам вытянувшегося подростка.

У Дичкова плотная, сложившаяся фигура юноши. Саня от волнения бледный, губы синие, глаза бегающие, испуганные, даже страдальческие. У Дичкова лицо спокойное, уверенное. Он смотрит как будто открыто, но глаза ни о чем не говорят, в них — пустота. Либо человек умеет глубоко прятать свои мысли, либо он действительно не чувствует за собой никакой вины.

Татьяна Михайловна смотрела на сына и его нового друга и не понимала, что могло объединить этих разных по возрасту и, как видно, по характеру ребят. Зачем Сане такой друг, да и зачем Игорю нужен такой мальчик, как Саня?

Директор обратился к Дичкову:

— Давай, Дичков, рассказывай. Почему прогуливали занятия, где бывали… ну, словом, объясни, как и что.