Помоги проекту - поделись книгой:
Анна недолго колебалась, сделав знак Красникову следовать за ней, направилась к домику. Подол длинной, почти до пят, ситцевой юбки волочился по густой траве.
Участковый, войдя вместе с хозяйкой в домик, возвратился очень скоро.
— Вправду сильно заболел. В глаз кровоизлияние и нога отнялась. Не до нас им сейчас, — сказал он Шатохину. Размышляя над причиной внезапной болезни Афанасия, прибавил: — Так обобрали! Шутка ли… И лечиться не хотят ни в какую.
— Это их дело. А врача вызвать нужно, — задумавшись проговорил Шатохин. Оставался еще один пострадавший от вторжения налетчиков скит, где не побывали, — скит Василия. Не хотелось откладывать последний визит на завтра. Нужно поторапливаться, день на исходе.
— До жилья Василия сколько километров? — спросил он.
— Семь. Восемь от силы.
— Тогда идем, Сергей.
Спешили. Рассчитывали, пока закатное солнце не успело еще приклониться к зубцам ельника, быть у Василия.
Тропа проходила мимо сиротливого пристанища Киприяна. Вот виден уже деревянный крест, бревенчатая избушка с тесовой крышей.
— Талант у мужика был, — кивнул в сторону могильного креста Красников. — Отдельные листы у рукописных книг истреплются, он так скопирует, под старину подладит — не отличишь, где подлинник, где рука Киприяна.
— А теперь они где? — спросил Шатохин.
— Имуществом не интересовался. Соседи, наверное, забрали. Я последний раз спустя неделю после смерти Киприяна сюда приезжал, изба уже совсем пустая была.
— Когда-когда в последний раз? — уточник Шатохин.
— Полмесяца назад. Услышал о смерти старика, и сразу поехал.
— А нынче кто сопровождал группу из Назарьево?
— Я. Но здесь мы не были.
— Тогда кто же? — Шатохин указал на примятую в высокой траве тропку, ведущую к избе.
— Не знаю… — озабоченно произнес участковый.
— Попытаемся узнать.
Руками раздвигая перед собой траву, Шатохин направился к тропке. Следы подошв резиновых сапог на влажноватой земле были сравнительно свежие, двух- или трехдневной давности.
— Чужой кто-то ходил, товарищ майор, — наклонившись, заговорил приглушенным голосом Красников. — У здешних у всех обутки кожаные, самодельные, сделанные Василием.
Шатохин не откликнулся. Думал, почему вышло так, что следственно-оперативная группа обошла стороной Киприяново жилище. Скорее всего, подвела логика мышления, сработал автоматизм: Киприян умер, дом его опустел, в близлежащих деревнях это известно, значит, осведомлены и грабители. Но они-то как раз могли и не знать. Следовательно, если действительно в избу заглядывали потрошители скитов, информацией о старообрядцах они располагали давней… Бороносин! Шатохин вспомнил о нем. Вернулся с очередной железнодорожной вахты уже после смерти Киприяна. И если был провожатым…
Дверь была чуть-чуть приоткрыта. Тонкая, не шире лезвия ножа полоска дневного света просачивалась внутрь жилища, вычерчивая длинную прямую на полу. Шатохин отворил дверь. На покрытом слоем пыли полу хорошо были заметны следы подошв сапог. Не входя в избу, вместе с Красниковым изучали их, потом Шатохин осторожно ступил через порожек.
Луч фонарика заскользил по затканным тончайшей пряжей-паутиной углам, как вдруг в проеме между стеной и печкой наткнулся на рваную дырку в этой «пряже».
Шатохин приблизился, посветил в узкий проем и увидел расколотую пополам деревянную чашку. С помощью прутика выудил обе половинки посудины из-за печки.
Чашку брали голыми руками, и было это сравнительно недавно: налет пыли в местах, где заметно касание пальцев, — тончайший. Из бокового кармана Шатохин вынул свернутую газету, расправил и завернул в нее половинки.
— Что там, товарищ майор? — Красникову было интересно, мальчишеский азарт охватил его.
— В траве кругляш валяется, Сергей. В избу его нужно занести, — попросил Шатохин.
— Есть, — отозвался Красников. Исчез и снова вскоре появился в дверях, позвал: — Товарищ майор, взгляните.
Взволнованные нотки проскальзывали в голосе Красникова, и было от чего: поднимая бревешко, он обнаружил на земле медную литую иконку размером чуть больше спичечного коробка и два папиросных окурка с изжеванными мундштуками.
— Вчера, в крайнем случае позавчера курили, — сказал Красников, рассматривая их.
— Похоже, — отозвался Шатохин.
Солнце закатывалось. Багровый его диск вот-вот скроется за макушками елей. После заката сумерки нахлынут не сразу, и все равно надо спешить. Находки в избе и возле нее заставляли изменить планы.
— К Василию пока не пойдем, Сергей. Здесь поглядим. Может, еще что обнаружится. По тропе, Сережа, пройтись нужно. Не торопясь. С чувством, с толком… — напутствовал Шатохин.
— Есть…
Работали на совесть до сумерек, но больше так ничего и не нашли. Пора было позаботиться о ночлеге. В Киприяновой избе расположиться негде, да и не хотелось. Старик до последних своих дней держал козу. Островерхая копна прошлогоднего сена так и стояла около избы. Раструсили несколько охапок сена, легли не раздеваясь. Перед сном Шатохин по рации в который уже раз за этот день связался с начальником Нетесовского ОУРа. У Поплавского все оставалось по-прежнему. Он не выезжал из тайги, поиск продолжался. То же и у майора Коротаева.
Шатохин устал, но уснуть сразу не мог. Лежал с закрытыми глазами, думал о деле.
— Сергей, первый раз кто староверов грабил? — спросил, нарушив молчание.
— Приезжие какие-то, — зашуршал сеном участковый, поворачиваясь. — Сначала продать уговаривали, а потом просто украли несколько штук. Слышал только, что те уже на продаже попались, в крайцентре. Фельдшер наш может рассказать, Иона Парамонович. Он и об истории икон, у кого какого века, какие самые ценные — все по полочкам разложит.
— Он уртамовский?
— Уртамовский. Корзилов фамилия.
— Гать — понятно. А почему — Царская? — спросил Шатохин.
— Звучно?
— Есть немного.
— Дорога как дорога. Ничего интересного. При царском еще режиме проложили, потому и Царская.
Последние слова Красников пробормотал невнятно. Ему хотелось поговорить, он противился сну, но усталость одолевала — ведь сутки, как минимум, на ногах.
Василий от разговора с сотрудниками милиции не отказывался, но отвечал нехотя, односложно, глаз от пола почти не поднимал. Ему стыдно было, что его, пятидесятилетнего здоровяка, славившегося даже за пределами района богатырской силой, одолели хлипковатые на вид парни.
Шатохин немного наслышан был о Василии. Еще три года назад он на славу хозяйничал в районной кузне, иногда в свободное время на потеху детям да и взрослым завязывал в узлы стальные прутья и перекусывал зубами гвозди; вспыхнет драка где, — его звали разнимать, не учитывая числа драчунов; он и с медведем мог голыми руками схватиться.
Василий никого, кроме Бога, не боялся, силой своей гордился, на нее рассчитывал как на главный козырь. И вот налетчики одним махом прихлопнули его козырь.
Вопросы о том, как именно охотники за иконами одолели Василия, были особенно ему неприятны. Шатохин и рад бы пощадить самолюбие бывшего кузнеца, но «почерк» нежданных гостей интересовал его больше всего. Ясно, что ломовой силе бывшего молотобойца противопоставили приемы одного из видов единоборств, действующие безотказно. Но какие конкретно приемы?
Из рассказа следовало, что гостей Василий встретил перед избой. Приблизились двое. Один — высокий и узкий в плечах, другой — пониже, усатый, глаз у него чуть косит (на секунду снял темные очки, и жена Василия это подметила). Первый протянул руку, вроде для пожатия, со словами: «Здравствуй, хозяин». И Василий сразу осел, как мешок. С такой быстротой все случилось — ни сам Василий, ни жена не узрели замаха и удара. Одно точно: бил высокий. Усатый чуть поодаль стоял. Позднее, когда Василий очухался, пошевелился, усач ребром ладони поддал по шее и завязал руки Василию за спиной. После повторного удара он не скоро пришел в себя.
— От первого удара где боль чувствуете? — уточнил Шатохин.
— Тут.
Василий ткнул себе пальцем в окладистую бороду и по-детски доверчиво синими глазами недолго поглядел на Шатохина. Василий не понимал, для чего это нужно так дотошно выспрашивать, куда его ударили, как ударили. Кажется, и участковый не мог разобраться, для чего оперативнику из края так скрупулезно, до мельчайших деталей понадобилось уточнять, как нападали на Василия. А ведь это было важно. Неизвестно как другие, но старший в преступной группе, Роман, несомненно владеет приемами современной борьбы. Владеет свободно. Дилетант, подхвативший где-то впопыхах два-три приемчика, так уверенно себя чувствовать не будет перед молотобойцем, телосложение которого уже внушает осмотрительного отношения.
— Не замечали несколько дней, недель назад ничего подозрительного? — Шатохин перешел на менее неприятные вопросы.
Василий промолчал.
— У Тольки Бороносина спросите, — улучив минуту, когда участковый попросил у Василия глоток воды, полушепотом сказала жена бывшего кузнеца. — Он тут терся поблизости.
— Когда?
— Да днями. Позавчера утром видала. И раньше.
Опять вахтовик-железнодорожник. Опять его имя упоминается. Случайно ли?
С Василием и его женой расстались около восьми утра, а к полудню были уже в Уртамовке. Успели к пассажирскому самолету, летавшему из Западной Якутии в крайцентр с посадкой через день в Уртамовке. С милиционером-порученцем Шатохин отправил в управление предметы, найденные в доме Киприяна.
Проводив самолет, Шатохин вышел на связь с начальником краевого розыска Пушных. Доложив обстановку, высказал свое мнение о засадах.
— Считаю, товарищ полковник, ошибкой продолжать группам блокировать дороги, — сказал Шатохин. — По крайней мере, гражданское население не должно в этом участвовать.
Говоря так, Шатохин все еще находился под впечатлением от встречи с одной из поисковых групп. Из семи человек двое в ней были совсем мальчишки, лет по четырнадцать. Как попали в группу — непонятно. Скорее, просто никто не обязывал, но и не возражал. Отправились за компанию, из любопытства, ради острых ощущений. По поведению всей группы легко было заключить: о возможном внезапном столкновении с грабителями, о том, какую опасность это таит, мало кто всерьез думал. Ошибка Поплавского в том, что в спешке он принимал добровольцев без особого разбора.
— Медлить нельзя, товарищ полковник. Плохо может кончиться. — наседал Шатохин.
— Убрать всех гражданских? — обдумывая слова Шатохина, повторил начальник краевого розыска.
— Да.
— Это фактически свернуть поиск в тайге.
— Да. Оставить сотрудников на близлежащих пристанях, авто- и железнодорожных станциях. Разрешите?
— Действуйте по своему усмотрению, Алексей Михайлович. Желаю удачи, — ответил Пушных.
Связь с крайцентром закончилась. Не медля, Шатохин отдал распоряжение лейтенанту Поплавскому и майору Коротаеву прекратить поиски. Единственное, за что тревожился, как бы столкновение с вооруженными налетчиками не произошло в часы эвакуации групп из дальних урманов.
Фельдшер Иона Парамонович Корзилов, по рассказу участкового, был коренным уртамовцем. За долгую жизнь он всего лишь раз покидал родные края на пять лет, учился в Ленинграде в медицинском институте. Учился отлично, но врачебного диплома так и не получил. Отца укусил энцефалитный клещ, его парализовало, и Иона Парамонович вернулся домой. Не потому, что некому было ухаживать — в семье и братья, и сестры. Вернулся, чтобы вылечить отца. Ему твердили, что медицина бессильна, советовали бросить бесполезную затею. Он, однако, мимо ушей пропускал. Устроился фельдшером, книг медицинских перевернул горы: чтобы в курсе зарубежных новостей по специальности быть, английский не хуже родного выучил, ни одной травинки-корешка целебных тутошних для него не осталось неизвестных. Поставил-таки на ноги отца. Можно было возвращаться в институт, но около четырех лет минуло. Не два остававшихся семестра, а все прежние нужно пройти. Уже семьей обзавелся. Иона Парамонович подумал и, к радости односельчан, решил, что фельдшером тоже можно прожить.
Иона Парамонович в середине дня был дома, в загончике, сидя на детском стульчике, он доил корову.
— Здравствуйте, Иона Парамонович, — сказал Красников приблизившись.
Фельдшер обернулся. Толстоносый, рыжебородый, в выгоревшей кепке-шестиклинке, из-под которой выбивались длинные вьющиеся волосы, в латаном двубортном сером пиджачишке он меньше всего походил на интеллигента, бегло объясняющегося по-английски, отменного лекаря, к которому в затруднительных случаях врачи райбольницы советовали с глазу на глаз пациентам обратиться за помощью, краеведа, знатока истории живописи и иконописи в частности.
— Здравствуйте, — отозвался фельдшер, поднимаясь со стульчика.
— За помощью к вам, Иона Парамонович, — участковый представил Шатохина по имени-отчеству: — Алексей Михайлович.
— Что такое? — фельдшер быстро с головы до ног окинул взглядом Шатохина.
— Нет-нет, не по врачебной части, — Шатохин улыбнулся.
— Ну, пойдемте, — сказал Корзилов.
Он на минуту оставил гостей, склонившись над умывальником, прикрепленному к бревенчатой стенке баньки, вымыл руки.
— Прошу, — фельдшер, проведя Шатохина и Красникова на уютную летнюю веранду, жестом пригласил их сесть на диван. — В избу не приглашаю, Вера Георгиевна у меня расхворалась. Так за какой помощью пожаловали, Сережа? — обратился к Красникову.
— Алексей Михайлович — из краевого уголовного розыска. Майор, — более полно представил Шатохина участковый.
Корзилов наклонил голову непринужденно-почтительно.
— Очень приятно. Чем могу быть полезен? — доброжелательный взгляд Ионы Парамоновича устремился на Шатохина.
— Об ограблении, вам, конечно, известно?
— Безусловно. Но только о самом факте, не больше.
— Сергей говорит, вы о старообрядцах абсолютно все знаете.
— Так уж. Абсолютно все, скажу по секрету, я и о себе не знаю. — Иона Парамонович улыбнулся, достал из шкафчика глиняные кружки, прямо из подойника налил в них молока, подал гостям. — А что конкретно вам нужно?
— В келье около озера один из налетчиков сказал старухе Агафье: «А ну, дщерь Евдокии, Феодосии…»
— То есть, обратился так? — уточнил фельдшер.
— Да. Потом угрозы посыпались…
Иона Парамонович поерошил свою густую короткую бороду.
— Любопытно. Дщерь Евдокии, Феодосии… Знаете суриковскую картину «Боярыня Морозова»?
— Видел. Не раз. Репродукции, правда, — ответил Шатохин.
— Может быть, помните: по правую руку от саней идет молодая женщина. В бордовой зимней одежде, в светлом полушалке на плечах. Это княгиня Урусова, родная сестра Морозовой. Вы о старообрядчестве знаете?
— Так, понаслышке. Кажется, еще в петровские времена церковный раскол получился.
— Даже раньше. При отце Петра царе Алексее Михайловиче, за год до воссоединения России с Украиной раскол произошел, появилось старообрядчество. Богослужебные книги перевели с греческого при крещении языческой Руси, и с тех пор переписывали одну книгу с другой, часто всяк по-своему толкуя отдельные места. Царь вместе с патриархом Никоном решил провести церковную реформу, исправить накопившиеся почти за семь веков неточности по греческим оригиналам. Попутно решил изменить детали обряда: вместо земных поклонов поясные класть; «аллилуя» петь трижды вместо двух раз; креститься щепотью, как греки. Царь, конечно, реформой прежде всего хотел накрепко подчинить себе церковь, укрепить личную власть. Вот тут-то смута и началась…
Поделиться книгой: