Я путешествую по ночам

— Не самая моя любимая марка. Я бы хотел отправиться в Ноктюрн в течение часа.

— Куда отправиться? — нервно хмыкнул Мак-Гир. — Я ведь тебе сказал: этот город стал историей. И вообще… отправляться в Ноктюрн ночью? В город-призрак, окруженный болотом? Святая Мария, может, ты все-таки сбежал из дурдома?

— Я вполне в своем уме, — отозвался Лоусон, никак не среагировав на заговорщицкую улыбку, которую Мак-Гир отправил ему в свете лампы. Хотя вряд ли, подумал он, но озвучивать этого не стал.

— Вы сказали, что Ноктюрн — город-призрак? Теперь из «ничего», которым этот город называли в салуне, я получаю «город-призрак, уничтоженный ураганом». Что еще вы знаете?

Мак-Гир сделал большой глоток и покрутил золотую монетку между пальцами.

— Не все там разрушено. Некоторые здания все еще стоят, но их наполовину сожрало болото. Видишь ли, Ноктюрн был построен на более высокой земле. Ну, она была высокой тогда. Тип, который его строил, был весьма странным. Молодой человек из богатой семьи. Пришел в бизнес по лесозаготовкам, чтобы посоревноваться со своим отцом, у них, вроде как, были очень натянутые отношения. Молодой парень был слегка не в себе, это все лесорубы заметили. Ну… может, даже сильно не в себе. Мы слышали, его отец был жестоким грубияном, который постоянно говорил сыну, что тот ничего не стоит. Поэтому он потратил деньги, время и силы, чтобы построить оперный театр и концертный зал на болоте. Потом построил для себя большой особняк, не обидел и своих партнеров по бизнесу… но они ненадолго там остались, когда увидели, что этот парень делает. Гиблое было дело. Он старался построить там еще один Новый Орлеан, сделать из Ноктюрна порт. Этот парень вложил в это все свои деньги. Чем надо было думать, чтобы пытаться создать город там, где аллигаторы откладывают свои яйца, а змеи сотнями сворачиваются клубками в грязи?..

Мак-Гир вздохнул.

— А потом ударил ураган, — он наклонил монету так, что свет коснулся ее и оставил золотой блик на его неприятном лице. — Ох, Господь Всемогущий… какой это был шторм, — тихо произнес старик. — Настоящий монстр среди ветров. Он налетел со своими черными крыльями посреди ночи. Заставил болотных тварей выбраться на землю и начать заползать прямо в дома рабочих, на склады, в церковь и в школу… даже в оперный театр и концертный зал. И ни одно из этих зданий ураган не пощадил. Все было сдуто, раздавлено и разнесено в щепки. Причал и все оборудование пропало. Это было словно… наказание от Господа за то, что люди зашли слишком далеко. Ты понимаешь, о чем я? — он заглянул в глаза вампира, стараясь найти в них понимание.

— Да, — отозвался Лоусон.

— Так и думал, что понимаешь. За тобой наблюдают.

— Наблюдают? — настороженно склонил голову Лоусон. — И кто же, по-вашему?

— Кто-то, кто был наказан Богом, — сказал Мак-Гир, и его хмельной бред на удивление метко попадал в цель. — Я тоже был наказан. Потерял свою жену и любимого сына в той буре. На закате одного дня мне было пятьдесят, а на закате следующего — бах! — и мне уже восемьдесят. Говорят, время лечит любые раны. Ты в это веришь?

Лоусон предпочел отмолчаться, потому что не знал точно, во что верил.

— Да, — протянул Мак-Гир, снова потянувшись к своей бутылке. — А я все еще хочу в это поверить.

Когда он закончил пить, его рука небрежно пробежалась по лицу, утирая его от непролитых слез, а взгляд уставился в стену на несколько секунд, словно он забыл, что находится не один в своем «замке». А затем он сказал:

— Двадцать долларов. Я дам тебе скиф с двумя веслами. Правда, сегодня ты в Ноктюрн не доберешься. Завтра, возможно, потому что в темноте его не найти. Я дам тебе лодку и даже факел. Соберу тебе все, это поможет. Когда ты, говоришь, хочешь отправиться?

— Не позже, чем через час. Как раз успею кое-что забрать из моей комнаты.

Мак-Гир склонил голову набок, будто пытался таким образом лучше рассмотреть своего посетителя.

— Ну, хорошо. Твои дела — это твои дела… но… будь я проклят, если не выясню, к чему это все!

— Мне просто нужно попасть в Ноктюрн, — Лоусон уже извлекал золотые монеты. — Больше вам ничего знать не требуется. Я верну лодку, как только смогу. А еще, если нетрудно, я попрошу вас нарисовать мне карту, как туда попасть. За это заплачу сверху. О… и еще одно: имя молодого человека, который основал Ноктюрн… было, часом, не Кристиан Мельхиор?

— Верно, — округлил глаза Мак-Гир. — А откуда ты знаешь?

— Я это подозревал. Похоже, мистер Мельхиор слишком предан месту, которое создал. Он хочет дать ему… скажем так, новую жизнь, — Лоусон прошел вперед и положил монеты на стол. — Один час, — напомнил он. — И благодарю вас за помощь.

— Поблагодаришь, когда вернешься назад.

Лоусон покинул дом начальника доков, оставив этот комментарий без ответа. Шел он осторожно, вглядываясь в темноту, руки его готовы были выхватить оружие в любой момент.

В таком напряжении он вернулся в пансион. Много времени на подготовку ему не понадобилось: все необходимое для него собрал отец Дейл и положил в седельные сумки, к которым сам Лоусон добавил только покрывало и шторы.

Он подумал, что покрывало стоит взять, потому что нельзя было исключать возможность, что скрыться где-то до восхода солнца не получится.

Лоусон вышел из пансиона и вернулся в хижину Мак-Гира, где старый лесоруб, познавший Гнев Божий, уже ждал его на крыльце с факелом. Вместе они прошли по докам туда, где было привязано несколько лодок. Мак-Гир расположил факел нужным образом и положил в скиф два весла, после чего вскарабкался обратно, на пристань.

Старик посмотрел вперед, в темноту. Позади него слышалась отдаленная скрипичная музыка, так и не смолкнувшая в «Болотном Корне». Лоусон слышал мужской и женский смех, и ему казалось, что эти люди в салуне живут с ним в разных мирах.

— Уверен, что хочешь это сделать? — спросил Мак-Гир.

— Я уверен, что должен это сделать, — Лоусон повернулся и изучил взглядом вид небольшого грязного городка за своей спиной. Он чувствовал, что за ним наблюдают, сомнений в этом у него не было. Возможно, кто-то из Темного Общества был здесь и проверял, как идут дела?

Лоусон вошел в лодку и опустил внутрь свои седельные сумки вместе со свернутыми черными шторами и покрывалом. Он решил не снимать свое пальто, стетсон и жилет, потому что, несмотря на то, что ночь на болоте была душной и жаркой, его тело уже давно потеряло способность потеть.

Расположившись, Лоусон взялся за весла.

— Удачи, — сказал Мак-Гир, отвязывая скиф и отпуская этого на вид молодого авантюриста из доков.

— Спасибо, сэр, — ответил тот и принялся грести, лавируя между другими рабочими лодками и удаляясь все глубже в жаркую темноту болота. Факел горел у него за спиной, но был ли свет приветственным — это еще вопрос открытый.

Музыка скрипки и голоса горожан вскоре начали угасать. Жужжание и стрекот насекомых, населяющих болота — вот он, настоящий ноктюрн — зазвучали в ночи.

У него была нарисованная Мак-Гиром карта в кармане пальто, и Лоусон уже изучил ее, но на то, чтобы исследовать ее более подробно, у него времени пока не нашлось.

Через несколько минут канал повернул вправо, и последний вид Сан-Бенедикта скрылся с глаз, спрятавшись за запутанными зарослями деревьев. Лоусон позволил лодке дрейфовать и зажег сигару от факела. С глубоким выдохом он выпустил облако дыма.

Вокруг летало множество слепней и москитов, но никто из них не осмеливался укусить Лоусона: на их вкус он был недостаточно теплым и — это он понял со временем — насекомые за версту чуяли от него запах мертвеца.

Мое время, отчетливо понимал он, истекает.

Он продолжил грести, пока болото окутывало его.

Что-то мелькало за деревом слева. Темнота пульсировала.

Лоусон греб вперед, не отвлекаясь ни на что, кроме сигары.

Казалось, из самой ночи выросли фигуры. Они были призраками прошлого. Лоусон увидел свой детский дом в Алабаме и любимого пса, с которым он любил играть. Увидел озеро недалеко от дома, где он часто рыбачил и откуда приносил хороший улов. Вспомнил лесную тропу, ведущую к кладбищу, где покоились его предки, которые, вероятно, не могли даже предположить, что у маленького Тревора есть шанс на вечную жизнь, если только он оставит свою человечность позади и станет членом Темного Общества.

Но это был кошмар, а не жизнь. Даже посмертным существованием это удавалось назвать с большой натяжкой.

После событий под Шайло он два раза приходил навестить свою жену и дочь. Дважды подходил к дому в Монтгомери, скрываясь в ночи, вглядывался в окно, надеясь воссоединиться со своими близкими. В первый раз это было во время грозы, и вспышка молнии выхватила его из тени. Кейси, должно быть, проснулась от грома и заметила его сквозь стекло…

… а потом она закричала так горько и испуганно, что это заставило Лоусона срочно броситься прочь оттуда.

На то, чтобы явиться к родному дому второй раз, у него хватило сил лишь через годы. Это было майской ночью. Он тайком проследил за Мэри-Элис и отметил, что она постарела. Передвигалась она медленно, ничего не боясь. В парке, где светили бумажные фонарики, она повстречалась с молодой женщиной, в которую превратилась Кейси, и дочь Лоусона держала за руку маленькую длинноволосую девочку в розовом платьице.

Пожалуй, это был одновременно самый прекрасный и самый жестокий момент в его посмертной жизни, потому что все они были живы и так счастливы, их мир наполняла любовь и радость, но ему не было доступа в этот мир. Ему приходилось бороться с демонами — как вокруг, так и внутри себя.

Он не стал задерживаться на том фестивале и слишком близко к Мэри-Элис или Кейси себе подойти не позволил. Как и к молодому человеку, за которого вышла замуж его дочь и от которого родила ребенка… его внучку.

Лоусон держался вдалеке, в темноте, ежась от внутреннего могильного холода, который на него нагонял вездесущий аромат теплой человеческой крови, в которой он так нуждался.

Не выдержав, он бегом покинул эту сцену счастья и пытки, думая о том, что где-то на семейном кладбище, наверное, стоит его надгробие, но могила под ней пуста, потому что он так и не был найден после сражения: он стал одним из более трех тысяч пропавших без вести или захваченных в плен солдат в битве при Шайло. Одним из тех, кто никогда не вернется домой.

В ту же ночь он почти досуха выпил бродягу на железнодорожной станции, но убивать его не стал. После этого ему захотелось выяснить, насколько сильным он был и сколько сможет продержаться без человеческой крови, потому что в душе он не был монстром и становиться им не собирался.

… а сейчас Лоусон продолжал грести, а темная вода вокруг него булькала и хихикала, насекомые жужжали и кружили рядом, но не кусали, потому что его ихор был для них слишком горьким вином. Он знал, что это может значить только одно: он настолько приблизился по своей сути к злым созданиям ночи, что даже природа не хочет получать от него ничего для поддержки своего баланса.

Не думай об этом, скомандовал он себе, думай лучше о девушке, которую должен спасти. Ее жизнь висит на волоске. Если б только можно было, я мчался бы за ней без еды и отдыха…

Но он путешествовал по ночам. Так было сказано в его визитной карточке. Он был адвокатом… мужем… отцом… солдатом… а кем он стал теперь? Вампиром, который борется за возможность удержать в себе то человеческое, что в нем осталось, и тем самым подвергая опасности и себя, и людей вокруг, которые нуждались в его помощи. О, да! Он был настоящим авантюристом, как изволил назвать его Мельхиор. И его человеческое сердце еще билось.

Он не готов был сдаться Кристиану Мельхиору или любому другому члену Темного Общества без боя. Потому что покидать эту грешную землю он хотел бы, будучи человеком, а для этого был лишь один путь.

Мрачный и решительный, Лоусон путешествовал через ночь в сторону рассвета.

Глава седьмая

Он услышал, что приближается лодка, еще до того, как она показалась в поле зрения. До чуткого слуха донеслись росчерки весел по зеленой воде, и сопротивление водной глади, отдающееся едва слышными всплесками.

Завернутый в свой черный, непроницаемый для солнечных лучей саван, Лоусон решил дождаться приближения лодки в тени кипарисов. Уже в следующее мгновение после того, как он безопасно разместился в своем укрытии, над гнусными водами болота разнесся аромат лаванды, кожи, лимонного мыла и горячей крови.

Лоусон знал, кто наблюдал за ним прошлой ночью и кто решил последовать за ним сейчас. Он ждал, положив одну руку на кольт с рукоятью из палисандра, пока ее скиф окажется в непосредственной близости.

Тогда все затихло, кроме натужного кваканья миллионов лягушек, разместившихся в болотной тине. Лоусон понимал, что она сидит там и смотрит на него, пытаясь понять, выпадет ей в этой ситуации орел или решка. Он, в свою очередь, лишь немного напрягся, когда услышал, как ее шестизарядный пистолет извлекается из кобуры, и хотел взвести свое оружие в ответ, но движение было замечено.

— Вылезай оттуда! — скомандовала она.

Он лишь зевнул под своим покрывалом. Просто ощущать внешний дневной мир через свой саван было одним делом, а заставить себя окончательно очнуться от столь необходимого дневного сна…

— Ты меня слышал? Вылезай, я сказала!

— У меня это займет минуту или две, — отозвался Лоусон. — Это ведь не заставит вас спустить курок от нетерпения?

— Просто делай, что тебе говорят.

— Есть, мэм. Простите, если я кажусь вам немного… капризным. Просто сейчас для меня не лучшее время…

Она сделал предупредительный выстрел в воздух, заставивший резко разлететься в стороны птиц, притаившихся на деревьях, и спугнувший лягушек.

— … суток, — закончил Лоусон. Он расстегнул ремень, на котором были закреплены его пистолеты, вытянул руки, показал, что они без оружия, и принялся разворачиваться. Хотя он был укрыт в густой тени, отблеск солнца, отраженный в воде, причинил ему сильную боль. Градация ощущений от солнца варьировалась в пределах «укола от иголок или булавок» до «невыносимого прожигания кожи до самой кости», и чем дольше он находился в опасной близости от солнечных лучей, тем более болезненной была реакция. Трудно было представить, какой она станет через минуту…

Тем не менее, он продолжил освобождаться из своего укрытия, медленно и осторожно, потому что от близости солнечного света суставы его заныли, как у древнего старика. Виски и зубы моментально прострелила острая боль, от которой он непроизвольно поморщился. Когда его голова — без шляпы — показалась из-под покрывала, он, глядя через стекла своих затемненных очков, дающих хоть небольшую защиту, увидел, как молодая женщина чуть отстранилась. Впрочем, даже несмотря на затемненные линзы, ему пришлось прищурить глаза из-за яркого и причиняющего боль света солнца: казалось, кто-то насыпал толченого стекла в глазницы.

Лоусон, наконец, высвободил свои руки и плечи. Он сел в своей лодке, которую предусмотрительно привязал к ближайшему кипарису. Пистолет в руке девушки был направлен ему в грудь.

Она была все в той же одежде, в которой Лоусон увидел ее в «Болотном Корне»: серая юбка, черный жакет для верховой езды, белая с зелеными вставками блуза и шляпка. Правда, теперь на одежде виднелись мокрые пятна от пота. Глаза на ее лице, показавшемся Лоусону привлекательным, походили на два куска угля своей чернотой. Руки девушки скрывали кожаные перчатки, которые, по-видимому, защищали кожу ладоней от того, чтобы натереть мозоли во время гребли. Она относилась к предусмотрительному типу женщин, решил Лоусон.

— Что ж, — сказал он, пока перед глазами у него все стремительно расплывалось. — Все готово.

— Да, — только и отозвалась она.

— И все? Вы не собираетесь спрашивать меня, почему я сплю в своей лодке, завернутый в покрывало в… сколько сейчас времени? Часов десять?

— Практически.

— Что ж, раз вы не собираетесь задавать мне вопросов, тогда, позвольте, я их задам. Это ваш выстрел вчера сломал лезвие ножа Браннигана? Шулера. Верно? А затем вы сбили ему шляпу пулей.

Девушка сохранила молчание, и он, кивнув, продолжил:

— Вы очень хороший стрелок. Наверное, настоящий эксперт. Но… зачем вы это сделали? — и снова ответом было молчание. — Потому что решили, что Бранниган собирается убить меня? А вам я зачем-то был нужен живым? Вы остановите меня, если я задаю слишком много вопросов чересчур быстро.

— Ты на верном пути, — только и ответила она.

— Что ж… для более дружественной беседы, может, назовете мне свое имя?

— Энни Ремингтон.

— Хм… — протянул Лоусон. — А в руке у вас армейский пистолет ремингтон. Подозреваю, что это ваше профессиональное имя. Вы демонстрационный стрелок? Путешествуете и показываете, на что способно ваше оружие, для компании?

— Возможно, — не стала отрицать она.

— Может, тогда все-таки скажете свое настоящее имя? Серьезно, я ведь у вас на прицеле. Как вы стреляете, мы знаем оба. Что вам грозит, если просто представитесь мне?

Некоторое время она медлила, размышляя над его словами, но Лоусон уже подозревал, что она собирается сказать. Догадка его быстро подтвердилась.

— Энн Кингсли.

Он кивнул.

— Старшая сестра Евы. Я видел ее портрет. Вы с нею похожи. Ваш отец все вам рассказал? Поэтому вы явились сюда, чтобы удостовериться… в чем?

— Я явилась сюда, — сказала Энн Кингсли, уставившись прямо в стекла темных очков Лоусона. — Чтобы выяснить, что за игру ты ведешь с жизнью моей сестры, — ремингтон в ее руке не дрогнул. — Как ты убедил моего отца — довольно разумного человека — согласиться на подобную авантюру, я понятия не имею. Но глаз с тебя не спущу. И я чертовски не хотела позволить этому шулеру прикончить тебя вчера. Если я пойму, что это стоит сделать, я сделаю это сама.

— Ясно, — только и сумел отозваться Лоусон, чуть приподняв подбородок. — Вы считаете, что я как-то замешан в похищении Евы?

— Я не знаю, что я должна считать. Я просто села тебе на хвост и, поверь, без моего присмотра ты шагу не сделаешь.

— Это осложнение, которое я предпочел бы не иметь…

— Ха! Расскажи чего поинтереснее.

Лоусон обдумал свое положение. Выстрел однозначно ранит и может сломать кость или даже две, но, разумеется, он это переживет, пусть и придется какое-то время страдать от боли. Он мог бы броситься на Энн Кингсли и отобрать у нее пистолет, но солнце сильно снизит его силу и скорость. Возможно, следует отправить в ее сознание Взор и скомандовать бросить пистолет, но, похоже, девушка обладала сильной волей, а сейчас — днем — Лоусон был слишком слаб, чтобы отражать сопротивление сильной жертвы. Возможно, он и победит в конце этой схватки, но все же…

Может, стоит позволить ей насладиться этим куском власти, решил он. Мисс Кингсли может быть полезной до конца этого дела.

Хотя…