Я путешествую по ночам

Это все, о чем Лоусон мог попросить.

Молчание было тяжелым. Оба они знали, что Лоусон может не вернуться из этого логова Темного Общества под названием Ноктюрн, и оба понимали, что отказаться от этой затеи он не смог бы, даже если б захотел.

Лоусон встал и водрузил стетсон на голову.

— Благодарю вас, святой отец, — тихо произнес он. — Как и всегда… я даже не знаю, как выразить то, насколько я ценю вашу помощь и ваши советы. А теперь я, пожалуй, оставлю вас.

Отец Дейл поднялся вслед за посетителем, приблизился к нему и по-отечески положил руку ему на плечо, но почти сразу убрал ее, потому что Лоусон заметно вздрогнул.

— Тебе больно?

— Мне… нет, просто… — он замялся, потому что понял, что скрывать боль от человека, который распознает ее без труда, будет глупо.

— Ты не упоминал, что серьезно пострадал, — обеспокоенно произнес отец Дейл.

— Уже почти прошло, — поморщился он, улыбнувшись, и лишь теперь священник увидел гримасу боли на его лице. — Просто… еще не до конца.

Старик мог лишь тяжело вздохнуть.

Не было смысла оставаться здесь дольше. Лоусон дождался, пока священник откроет ему дверь, и подошел к порогу. В последнюю секунду он бросил еще один взгляд на распятие и постарался не отводить глаз как можно дольше, однако вскоре жжение стало невыносимым, и пришлось посмотреть в пол, сморгнув слезы.

— Спасибо вам, отец Дейл… Джон, — сказал он.

— Я буду молиться за тебя.

— Мне не помогает, — усмехнулся он. — Лучше помолитесь за молодую девушку по имени Ева Кингсли. За ее душу и за ее рассудок. Хорошего вам утра.

Он уже начал выходить, но мысль — точнее, вопрос — заставила его остановиться и обернуться. Он нахмурился, вглядываясь в темно-карие глаза священника.

— Вы думаете, я единственный, кто предпочел дать отпор?

Отец Дейл ответил не сразу. Некоторое время потребовалось ему, чтобы собраться с мыслями.

— Я думаю, — качнул головой он. — Что из тех, кто предпочел дать отпор, ты один умудрился так долго выживать. Вот, почему они так отчаянно хотят тебя уничтожить.

Лоусон переступил порог и вышел на тропу, ведущую через сад в ускользающую ночь. Священнику он на это ничего отвечать не стал, а лишь двинулся в темноту одинокой фигурой, имеющей с человеком в качестве общности сейчас лишь темп походки.

Ночь была его территорией, его миром, его благословением. А вместе с тем она была его горем и его тюрьмой. Вдали от солнечных лучей, которые жалили глаза и обжигали кожу, он наизусть знал все нотки ароматов ночного бриза, досконально изучил спокойствие мрака. Самыми любимыми часами были предрассветные сумерки, когда солнце едва показывалось на горизонте, но еще не было столь болезненным и смертельно опасным. В эти сладкие мгновения он представлял себе, как гуляет по улице, не боясь света дня, и может ловить прикосновение солнца к своей коже. Как бы ему хотелось выйти на улицу в полдень, когда исчезают тени! Но его плоть не смогла бы вынести такого жара даже в пасмурный день. Его режим и привычки теперь были продиктованы тем существом, что жило внутри него. Монстром, которого создала Ла-Руж. Монстром, который захватил его сердце, легкие, кровь и мышцы…

Ночь за ночью Лоусон чувствовал, как его человечность ускользает то него. Когда он задергивал черные шторы своего номера в отеле «Святилище» и ложился на кровать, которую также накрывал черным покрывалом, ему казалось, что он находится в могиле. Стоило попытаться отойти ко сну, как становилось очень холодно. Невыносимо холодно. Отдохнуть по-настоящему не удавалось уже много лет, и от осознания этого даже это сильное тело терзала тяжелая усталость — что уж говорить об истерзанной душе!

Одна часть его существа извечно обвиняла и ненавидела вторую.

Он ловил себя в самый разгар трансформации, понимая, что может навсегда потерять свою человечность и превратиться в кровожадного убийцу, которого не заботит, кого он разорвет на части сегодня.

Его тело изменилось при перерождении и продолжало меняться по сей день. Сила и скорость были сопутствующими атрибутами с самого начала, да, но были и другие детали, сопровождающие становление Монстра внутри него. Он все еще мог пить вино или другие спиртные напитки, но от чистой воды ему становилось плохо. Каждые несколько дней он мочился целым стаканом какой-то мутной коричневой жидкости. От еды его желудок выворачивался наизнанку в прямом смысле.

В своей предыдущей жизни Лоусон никогда бы не поверил, что будет отслеживать, как постепенно, год за годом его организм все больше утягивают лапы вампиризма, и что он будет четко понимать, как это происходит, посредством наблюдения за собственной мочой…

Он, конечно же, умирал. Превращение в одного из них целиком и полностью можно было назвать смертью при жизни. Но сдаваться Лоусон не собирался. Не мог попросту лечь в могилу и позволить им победить. Такое поведение было не в правилах капитана Девятнадцатого Пехотного Полка Алабамы в битве при Шайло. Такое поведение было не в правилах Тревора Лоусона, когда-то бывшего молодым адвокатом в Алабаме, возлюбленным мужем и отцом.

Он продолжал свое шествие сквозь ночь вдоль изгибов Миссисипи. Он шел по тихим улицам в этот предрассветный час и готов был принять свое будущее.

Вернувшись в отель, он подошел к стойке регистрации и написал Гаррисону — ночному клерку — записку, которую следовало передать святому отцу Джону Дейлу в церкви Апостола Св. Симона. К этому моменту солнце уже осветило небо, пронзив его своими лучами из-за еще темных облаков. Лоусон наблюдал за этим с улицы так долго, как только мог, а затем надвинул на глаза свою шляпу, поднялся по лестнице в свою комнату, закрыл дверь на два оборота ключа, занавесил окна плотными черными шторами, снял одежду и опустил свое бледное тело, все еще страдающее от полученных травм, в могилу-кровать.

Переломы постепенно зарастали — намного быстрее, чем у человека, как и всегда.

Он накрылся с головой черным покрывалом и по привычке прикоснулся рукой к черному кожаному ремню Кольта 44-го калибра, который покоился справа от него. Возможно, теперь у него получится уснуть?

Перед тем, как ускользнуть в царство сновидений, которые вновь отправляли его в горячее лето, он заметил, что собственная тень насмешливо шагнула к нему. Лоусон услышал, как кричат первые петухи на Конти-Стрит, а женщина, вышедшая на заработки, музыкально поставленным голосом начала декламировать:

— Яблоки! Сладкие, свежие яблоки! Продаются яблоки!

Лоусон неохотно отпустил от себя дневной мир. Он ускользнул от него, утонул в своей мягкой могиле за черными шторами и забылся.

Глава четвертая

По дороге в Сан-Бенедикта верхом на своем гнедом жеребце по кличке Феникс Лоусон прислушивался к звукам ночи и опасливо вглядывался в лес из-под козырька своего черного стетсона.

На нем был черный костюм, белая рубашка и красный жилет. На талии нашел свое пристанище черный ремень, на котором были закреплены две кобуры с братьями-кольтами 44-го калибра: рукоять правого была сделана из палисандра, а левого — из пожелтевшей слоновой кости. В каждом пистолете было по шесть патронов. В правом содержались обыкновенные свинцовые пули, а в левом… не самые обычные.

Луна белой косой нависала над верхушками деревьев.

Феникс перешел на шаг, и Лоусон заметил еще пару всадников, направляющихся в сторону Сан-Бенедикта. Попутчиков он не жаловал, поэтому предпочел остаться вне их поля зрения.

Если его оценка скорости была верной, рассвет настигнет его примерно через час. Придется озаботиться проблемой укрытия. Эта проблема возникала всегда, и Лоусон множество раз решал ее одним и тем же способом. В его седельной сумке хранилось непроницаемое черное покрывало, достаточно плотное, чтобы полностью защитить от солнечных лучей и обеспечить спокойный сон за пределами отеля. Осталось лишь найти пригодную для укрытия тень, которая не будет сильно перемещаться в течение дня. Обыкновенно по пути находилась свободная комната, которую можно было снять за достаточную плату и оборудовать ее предусмотрительно взятыми с собой непроницаемыми шторами. О безопасности Лоусон не сильно беспокоился: в отличие от других вампиров, он никогда не спал крепко, как мертвец, поэтому, если бы хоть кто-то попытался взломать замок и попасть в его обитель со злыми намерениями, даже в полдень, они бы вышли так же быстро, как вошли.

Он прислушивался к стрекоту, скрежету и шороху ночного леса, пока Феникс продолжал идти по тропе, ведущей на северо-запад, к заболоченному рукаву реки, на котором располагалась искомая деревушка. Лоусон держался одновременно сосредоточенно и расслабленно. В своем умении выживать он был уверен, но при этом испытывать удачу попусту тоже не желал.

Все необходимое у него было с собой — отец Дейл был весьма находчив и решил проблему с ресурсами. Теперь дело было за Лоусоном — разобраться, что к чему в этой странной истории.

Сегодня, перед тем, как покинуть Новый Орлеан, он получил письмо от священника, в котором старик писал, как сильно жаждет помочь своему заблудшему сыну, ведущему борьбу с Тьмой. Письмо вместе со всем необходимым багажом было доставлено в отель «Святилище».

Оно начиналось мягкими завитками букв, написанных синими чернилами каллиграфическим почерком:

Тревор,

Я надеюсь, ты найдешь всему этому хорошее применение.

Но еще больше я надеюсь, что ты вернешься из этого Ада целым и невредимым вместе с молодой девушкой, которую намереваешься спасти. Да защитит Господь ее душу, я буду молиться за ее жизнь. И за твою тоже.

Я хотел бы сказать тебе, следующе…. Я уверен: то, что этой ночью ты явился для исповеди — есть замысел Божий. Я рассказывал тебе о том времени, которое провел в Бланкмортане, когда был женат и работал учителем в местной школе. Я рассказывал тебе о тех людях, которых нашли мертвыми в то далекое лето 1838-го, обескровленных с прокушенными глотками… но есть и кое-что, чего я тебе не говорил. И теперь хочу поведать тебе об этом. После тех четверых убитых, что стали первыми жертвами, последовало еще десять, и среди них была моя жена Эмили. Первые же четверо попросту испарились…

А ночь спустя Эмили появилась в моем окне. Она умоляла меня впустить ее, потому что ей было очень холодно, и я почти послушался… почти. Она выглядела жалкой, грязной, полуголой, а на ее лице темнела запекшаяся кровь.

К тому времени они пировали и в других городах, поэтому я понимал, кем она стала… в кого превратилась. Когда я отказался впускать ее, она прокляла меня. Ни один демон Ада не мог изрыгнуть столько проклятий, сколько обрушилось на меня с ее губ в ту ночь. Никогда прежде я не испытывал подобного ужаса, потому что Эмили ведь была беременна нашим ребенком, а той ночью выглядела, как тонкий, оборванный кошмар.

Я ходил из стороны в сторону, пока не взошло солнце. Днем я собрал вещи и спешно уехал. Теперь я другой человек, но часть того, кем я был, осталась в Бланкмортане и до сих пор сжимает в руках распятие, сорванное со стены. Он — прошлый я — выжил, но до сих пор страдает там, в том маленьком домике, в котором более никто не осмеливается жить.

Я знаю: то, что было моей Эмили, до сих пор бродит по миру. Она, возможно, встретится тебе среди других в Ноктюрне… или, быть может, попадется тебе на пути в этот городок, все еще живя, как монстр.

Я нашел надежду в твоей душе, Тревор, я верю в тебя, и очень хочу найти в своем сердце кусочек веры и для Эмили. Веры в то, что когда-нибудь она вернется ко мне и будет такой, как прежде. Но это вряд ли возможно, ведь так? Ей всегда будет двадцать лет. Не самая ли это ужасная на свете шутка, мой друг? Питаясь кровью и убивая других, она всегда будет молодой. И вечно будет чудовищем…

Но ты, Тревор, ты — не будешь. Моя надежда состоит в том, что ты сумеешь найти свой путь к человечности. А в ее случае я могу лишь надеяться, что ей удастся освободиться от этого жуткого существования и умереть в милости Господней.

Если найдешь ее… если узнаешь ее… я молю тебя освободить ее! Сделай это для меня и для нее, если сможешь. Это станет благословением, а о милости к ее душе я позабочусь молитвой. Во имя всех страждущих, в особенности, нас троих.

Да пребудет с тобой Господь, Тревор. Знаю, ты путешествуешь по ночам. Он — тоже.

И подпись — чуть нервная и подрагивающая: твой друг, Джон.

Феникс продолжал путь. Луна на небе переместилась. Лес полнился импульсами невидимой ночной жизни, хотя для Лоусона она была видимой: он как раз заметил случайную фигуру животного в темноте. Множество других лесных обитателей скрывались в ночной тиши и, завидев опасного хищника под маской человека, старались как можно скорее найти укрытие от его чуткого взгляда.

Земля под копытами жеребца все еще была твердой, не болотистой. Над головой сомкнулись кроны деревьев, укрыв собою сияние звезд. В голове Лоусона хранился образ с портрета Евы Кингсли, написанного два года тому назад, когда ей было семнадцать. Он знал, что тут же узнает ее, если увидит… при условии, что она не очень сильно изменилась за два года.

Вперед…

Пока Феникс упорно прокладывал себе путь в лесу, Лоусон слегка задремал. В нос ему ударил запах сырости в знойном воздухе.

Вперед, Девятнадцатый Полк Алабамы!..

Вот так быстро оно завладело им.

Это была беспорядочная встреча уставших солдат ранним вечером 6-го апреля 1862-го, когда солнце опускалось над кровавым лесом, над полями Шайло и над окрашенным медной краской болотом Оул-Крик.

— Вперед, Девятнадцатый Полк Алабамы! — прозвучал призыв юного капитана конфедератов, который более не был адвокатом, но который готов был выполнять свой долг перед Югом до конца, мобилизованный и подготавливаемый в течение трех месяцев. А затем утром пришел приказ, что серые «должны» напасть на «синих» и оттолкнуть их назад, в объятия болота.

Сражение было долгим и жестоким.

Капитан Лоусон уже получил легкое ранение в правое плечо, а еще одна шальная пуля проделала дыру в его шляпе, чудом не угодив в голову. Маленькие свинцовые смерти, пролетая мимо, жужжали, как шершни, и их жутковатый тихий шум вскоре начинал сопровождаться тяжелыми криками и стонами боли солдат, которых сбивало с ног и сбрасывало с лошадей, а кровь их, вытекающая из ран сильным потоком, наливала землю.

Сквозь деревья плыли волны дыма.

Некоторые солдаты уже сошлись в ближнем бою, а кто-то из них так сильно углубился в лесную темноту, что не сразу мог распознать своего противника по цвету, поэтому, приходилось орудовать не пистолетами, а клинками.

Люди Девятнадцатого Полка шли вперед, не подозревая, что впереди их ждет засада от людей, объединенных синим цветом.

Выстрелы вспыхнули по рваной линии. Огонь и искры полетели в истерзанный воздух. Лоусон выстрелил из своего кольта, а в ответ ему навстречу полетела пуля, едва не поцеловавшая его правую щеку.

Артиллерийский огонь загрохотал в отдалении, кавалерийские лошади вздрагивали и падали, и Лоусон тоже повалился, когда конь под ним рухнул. В следующее мгновение он обнаружил себя практически во внутренностях молодого солдата, которого изрешетило выстрелами. Тот рассеянно смотрел вокруг и работал руками, словно пытаясь собрать красные капли обратно и влить их в свое тело.

— Слева! Всадники, слева! — закричал кто-то.

Лоусон увидел, как приближается вражеская кавалерия из-за деревьев с шашками, рассекающими воздух. Он заставил себя подняться и выстрелить, сразу заметив, как один из вражеских солдат ухватился за горло и свалился с лошади.

Солдат восстания показался в трех футах слева от Лоусона, надеясь снести ему голову ударом шашки, однако Лоусон, забыв о боли в правом плече, сумел выстрелить в него первым и попасть прямо в лицо, так что лошадь, лишившись своего наездника, проскакала мимо.

— Вперед! Вперед! — закричал Лоусон, но понятия не имел, к чему именно ведет своих людей. Вперед, только вперед, ни шагу назад, пока янки не будут по шею сидеть в болоте Оул-Крик. Бой продолжался весь день, и сейчас, когда близился закат, кровавая бойня уже вышла за пределы его воображения. Лоусон совершенно выдохся. С каждым вздохом казалось, что легкие вот-вот вылетят наружу от слишком частого и судорожного дыхания и потянут с собой остальные внутренности… но, по крайней мере, эти внутренности все еще находились в теле.

Прорываясь через огонь ружей, он слышал крики раненых, слышал, как замертво падали его товарищи, как валились с ног лошади под ними… и вдруг со всех сторон начали взметаться языки пламени, а за ними, словно демоническая армия, загремели взрывы. Струи грязи и камней поднялись в воздух.

— Вперед! — отчаянно закричал Лоусон, пытаясь рефлекторно подбодрить своих людей, хотя в глубине души он понимал, что никто его не услышит.

Он продолжал двигаться, возможно, в компании всего дюжины людей, сгруппировавшихся вокруг него, и через несколько шагов им пришлось прорываться через обрушившийся на них град свинца противника.

Слева и справа от Лоусона падали солдаты. Один человек ухватил его за руку, когда начал падать, на губах его выступили кровавые пузыри, он задохнулся криком: пуля пробила легкое…

Лоусон выстрелил в раскинувшуюся перед ним дымовую завесу из кольта. И вдруг резкая вспышка боли в ноге над правым коленом лишила его дыхания. Вторая пуля угодила в левое плечо и оттолкнула его назад. Он завалился на спину и рухнул в заросли лозы и терновника, а вокруг него продолжалась ожесточенная борьба.

Вставай, приказал он себе, сжимая зубы от боли, вставай и возвращайся в бой! Ты еще не сдох, черт тебя подери! Вставай!

Но на это требовалось намного больше сил, чем было в его теле. Пока Лоусон пытался подняться, чье-то тело рухнуло прямо на него и тяжелым валуном прижало его к земле. Он успел увидеть, как мимо проскакало несколько лошадей без всадников.

Где-то вдалеке снова загремели пушки, а затем земля взорвалась.

В этом водовороте смерти и разрушения Тревор Лоусон ускользнул в некое пространство, похожее на яму из черного бархата. Оно явно находилось между явью и сном. Пока он был без сознания, тело его била дрожь.

… Он очнулся в темноте, вокруг него слышались болезненные стоны. Он чувствовал запах крови и серы. Бормотание раненых и умирающих мужчин восставало из леса, как гимны, напеваемые шепотом. Внезапно кто-то заплакал или закричал. Лоусон больше не слышал звуков битвы. Пушки смолкли. Только лягушки скрипели из окровавленной воды, а сверчки стрекотали из омытой насилием травы.

Лоусон попытался пошевелиться, и тут же явилась и его собственная боль. Похоже, пуля сломала ему плечевую кость, потому что пошевелить левой рукой он не мог. При попытке сделать это он едва снова не ускользнул в забытье, такой сильной вспышкой отозвалась рана. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что он все еще с силой сжимает кольт. Оружие, интересно, заряжено? Этого Лоусон не знал. Тело, лежащее поперек него, дрогнуло, и изо рта человека донесся запах виски. Конфедерат или янки — трудно было сказать. Было ясно одно: этот человек еще дышит. А еще было видно, что у этого раненого солдата огромная гордая борода, которую не вычесывали, наверное, целое столетие.

Лоусон понимал, что должен столкнуть этого человека с себя. Или скатить. Сделать что угодно, лишь бы освободиться. С одной рабочей рукой это будет непросто, нервно усмехнувшись и вздрогнув от боли, подумал он.

Раненый что-то пробормотал в своем бреду, и разобрать удалось что-то похожее на «лимоны, Ролли», в ответ на что Лоусону хотелось закричать: Слезь с меня, чертов идиот! но он не стал тратить силы на крик — они должны были ему вскоре понадобиться.

Среди раненых солдат, что лежали повсюду вокруг него, началось какое-то движение.

Света не было. Ни фонаря, ни лампы, ни какого-либо другого огонька не показалось от тех, кто рыскал вокруг и что-то искал. Возможно, это выжившие, которые вернулись ночью и прикатили сюда вагоны для раненых? Возможно, вскоре они помогут, отвезут своих товарищей в госпиталь? Пока было трудно сказать, на что можно рассчитывать. Света все еще не было. Но было движение.

Лоусон, насколько позволяла пульсирующая болью рана, реагирующая на каждое движение, повернул голову налево. Он едва мог дышать под этим бородатым быком, придавившим его. Приходилось делать редкие и короткие вдохи.

Лоусон прищурился, изучая темноту. Да… кто-то перемещался между телами. Похоже, что даже не один. Фигуры были расплывчатыми и двигались, как призраки, хотя духами умерших они явно быть не могли. Лоусон видел, как они приседали рядом с телами, и в эти моменты становилось ясно, что они состоят из плоти, а не сотканы из тени. Он насчитал пятерых, но, возможно, вне поля видимости находилось еще несколько фигур. Возможно, подумал Лоусон, это люди, которые следовали за военным лагерем? Женщины, которые выискивают среди раненых своих любимых? Потому что дрейфующие в темноте силуэты имели женские очертания. Он уже хотел позвать на помощь и прокричать «Я живой!», но перед тем, как отчаянный возглас сорвался с его губ…

… кто-то наклонился и резко дернул голову лежащего на нем бородатого быка назад. Лоусон увидел длинные ногти, похожие на звериные когти, облепленные грязью. Они ухватили бородача за горло, разворачивая его голову странным образом. Глаза раненого раскрылись, он пробудился ото сна и издал болезненный стон. В следующее мгновение рядом возникли две другие фигуры, подоспевшие к солдату с разных сторон. Это были мужчина и женщина — оба в грязных одеждах с растрепанными волосами. На мужчине был перепачканный темный костюм, а на женщине светлое, усеянное пятнами платье с декоративными розами на груди.

Лоусон увидел, как женщина широко открыла свой рот… нечеловечески широко. Что-то хрустнуло в ее голове, нижние зубы словно бы чуть отъехали назад, а на верхней челюсти вдруг вытянулись длинные изогнутые клыки, которые — словно в жесте отчаяния и звериного голода — впились в горло бородатого солдата с одной стороны, а мужчина в грязном костюме вонзился в раненого с другой. Их глаза горели красным огнем, как угольки из самого сердца Ада.

Их тела, слитые в некоем голодном интимном акте, содрогнулись. Глаза бородатого солдата распахнулись и закатились назад, обнажив белки глазных яблок. Лицо исказилось в безмолвной агонии. Два существа продолжали кормиться кровью из его горла, издавая при этом отвратительные сосущие звуки. По их подбородкам побежали ручейки крови. Мужчина, не отрываясь от горла жертвы, вдруг поднял руку и погладил спутанные волосы женщины, и, казалось, это было актом высочайшей любви у этих двух созданий.

Лоусон издал звук. Возможно, то был вздох шока или стон ужаса, он не знал, потому что не успел приказать своему голосу пропасть. В следующее мгновение две пары горящих красных глаз обратились к нему, существа уронили обескровленную жертву обратно на Лоусона, как ненужный мусор, с их клыков начала капать кровавая слюна. Присев на корточки, твари принялись изучать Тревора, словно он был сочным стейком, который они выбрали следующим блюдом для своего банкета.

Обливаясь холодным потом от ужаса, Лоусон, не помня себя, поднял кольт, который все еще держал в правой руке, и нажал на курок, отправляя пулю прямо в лоб мужчине с клыками.

Шум был настолько оглушительным, что несколько созданий ночи дернулись и зашлись в ужасающем вое, напоминавшим крик разрываемой на части банши. Существо, которое только что схватило пулю, смотрело прямо на Лоусона, его красные глаза несколько раз мигнули, а затем на лице растянулась улыбка, словно дымящееся отверстие в его лбу не причинило ему никакого дискомфорта, а было лишь забавным развлечением.