Заговор в Уайтчепеле

– Совершенно верно, – согласилась пожилая дама. – Но почти все это было всегда – так почему же опасность велика именно сейчас, Сомерсет?

Некоторое время Карлайл молчал. Мимо собеседников прошла группа людей – один из них говорил, остальные лишь кивали, не перебивая.

– Не могу сказать точно, – вздохнул Сомерсет наконец. – Сочетание факторов. Время. Прошло почти тридцать лет со дня смерти принца Альберта, и все это время мы живем без эффективного монарха. Выросло целое поколение, которое начинает понимать, что мы можем довольно успешно обходиться без него. – Он слегка приподнял одно плечо. – Лично я не согласен с ними. На мой взгляд, сам факт существования монарха, независимо от того, делает тот что-либо или нет, служит гарантией от многих злоупотреблений властью. Мы не осознаем этого – вероятно, потому, что на протяжении столь длительного времени имели этот щит. Разумеется, должна быть конституционная монархия. Премьер-министр должен быть головой нации, а монарх – ее сердцем. Я думаю, не следует наделять обеими этими функциями одну фигуру. Это означает, что мы можем изменить свое мнение, когда выясним, что ошибаемся, не совершая самоубийства.

– Да, пожалуй, – сказала Камминг-Гульд столь же мягким тоном. – Мы имеем монархию на протяжении тысячи лет, и я не думаю, что нужно что-то менять.

– Я тоже. – На лице политика неожиданно появилась веселая ухмылка. – Я слишком стар для этого.

Он был моложе Веспасии по меньшей мере на тридцать пять лет, и она обдала его ледяным взглядом, способным заморозить на расстоянии двадцати шагов, хотя и знала, что на него это не подействует.

К ним подошел худощавый мужчина ростом чуть выше леди Камминг-Гульд, с копной темных волос и сединой на висках. У него были темно-карие глаза, длинный нос и четко очерченный чувственный рот, и он производил впечатление умного, ироничного и усталого человека – словно многое повидал в жизни и все больше разочаровывался в ней.

– Добрый вечер, Наррэуэй. – с интересом посмотрел на него Карлайл. – Леди Веспасия, разрешите представить вам Виктора Наррэуэя. Он глава Особой службы[3]. Не знаю, следует ли хранить это в тайне, но вы знаете немало людей, которых могли бы спросить, если вас интересует это. Виктор, это леди Веспасия Камминг-Гульд.

Наррэуэй наклонил голову.

– Я полагал, вы слишком заняты, выслеживая анархистов, чтобы тратить время на болтовню и танцы, – сухо заметил Сомерсет. – Сегодня Англии ничего не грозит, как вы считаете?

Виктор улыбнулся.

– Не все опасности таятся в темных аллеях Лаймхауза, – ответил он. – Чтобы представлять реальную угрозу, нужно обладать гораздо более длинными щупальцами.

Веспасия внимательно изучала его, пытаясь определить, разделяет ли он взгляды Карлайла, но никак не могла понять, как может сочетаться его явно веселое настроение с грустью в глазах. Спустя некоторое время Наррэуэй сделал какое-то замечание в адрес министра иностранных дел, и беседа приняла тривиальный оборот.

Спустя час леди Камминг-Гульд сидела в одиночестве, наслаждаясь вкусом великолепного шампанского. До ее слуха доносились звуки ритмичной мелодии вальса, и вдруг она увидела в десяти футах от себя принца Уэльского, который беседовал с крепко сбитым мужчиной среднего возраста, с приятным, серьезным лицом и редеющими на макушке волосами. Судя по всему, они говорили о сахаре.

– …Не так ли, Сиссонс? – спросил принц с вежливым, но скучающим выражением лица.

– Главным образом через порт Лондона, – ответил его собеседник. – Разумеется, это весьма трудоемкая отрасль.

– Неужели? Вынужден признать, я ничего не знаю об этом. Мы воспринимаем это как должное. Ложка сахара в чай и так далее…

– О, сахар содержится во многих продуктах! – с чувством произнес Сиссонс. – В пирогах, кондитерских изделиях и даже там, где вы никогда не заподозрили бы его присутствие. Например, небольшое количество сахара невероятно улучшает вкус томатов.

– В самом деле? – Принц слегка приподнял брови, делая вид, будто эта информация представляет для него интерес. – Я всегда считал, что вкус им придает соль.

– Сахар в большей степени. Львиную долю его себестоимости составляют трудозатраты.

– Прошу прощения?

– Трудозатраты, сэр, – повторил Сиссонс. – Поэтому район Спиталфилдс подходит идеально. Тысячи людей, нуждающихся в работе… почти неиссякаемый источник рабочей силы. Разумеется, весьма изменчивый.

– Изменчивый? – Принц явно все еще был занят собственными мыслями.

Веспасия заметила неподалеку нескольких человек, прислушивавшихся к этому довольно бессвязному разговору. Среди них находился лорд Рэндольф Черчилль – пожилая леди была знакома с ним, а до него знала его отца. Ей было известно о его уме и приверженности своим политическим убеждениям.

– Там живут очень разные люди, – пояснил Сиссонс, – по происхождению, религиозной принадлежности и так далее. Католики, евреи и, конечно, ирландцы. Много ирландцев. Потребность в работе – это единственное, что их объединяет.

– Понятно.

Принц чувствовал, что сказал достаточно для соблюдения приличий и может с извинениями удалиться, чтобы прекратить этот чрезвычайно скучный разговор.

– Это должно принести хорошую прибыль, – продолжал предприниматель; его лицо раскраснелось, а голос звучал настойчиво.

– Ну, я думаю, имея в своем распоряжении пару заводов, вы сможете проверить это. – Наследник престола доброжелательно улыбнулся, словно давая понять, что вопрос исчерпан.

– Нет, – резко возразил Сиссонс, сделав шаг вперед, в то время как принц шагнул в сторону. – В действительности три завода. Но главное – это не прибыльность, а необходимость обеспечить работой тысячу человек во избежание хаоса и беспорядков, которые могут последовать, если не сделать этого. – Он стал говорить все быстрее и быстрее. – Я даже не берусь гадать, к чему все это может привести. По крайней мере в этой части города. Понимаете, им просто некуда идти.

– Идти? – Принц Уэльский нахмурился. – А зачем им нужно куда-то идти?

Веспасия внутренне сжалась. Ей было хорошо известно об ужасающей нищете, царившей в некоторых районах Лондона, особенно в Ист-Энде, сердцем которого являлись Спиталфилдс и Уайтчепел.

– В поисках работы. – Возбуждение Сиссонса нарастало; об этом свидетельствовали капельки пота на его лице, сверкавшие отблесками света люстр. – Без работы они умрут от голода. Бог свидетель, они уже на грани этого!

Принц молчал. Он явно испытывал смущение. Подобная тема представлялась ему совершенно неуместной во время этой пышной демонстрации радости жизни. Это было дурным вкусом – напоминать мужчинам с бокалами шампанского в руках и женщинам, увешанным бриллиантами, о том, что всего в нескольких милях от них тысячи людей не имеют еды и крова. Все они чувствовали себя сконфуженными.

– Необходимо, чтобы я остался в бизнесе. – Голос Сиссонса слегка возвысился на фоне гула голосов и отдаленных звуков ритмичной музыки. – Я должен быть уверен в том, что соберу все свои долги… чтобы иметь возможность продолжать платить им.

Принц озадаченно смотрел на него.

– Разумеется. Да… пожалуй. Это очень похвально.

У Сиссонса судорожно дернулся кадык.

– Абсолютно все… сэр.

– Да… конечно.

Наследник британской короны выглядел совершенно несчастным. Его стремление выбраться из этого нелепого положения было очевидным.

Рэндольф Черчилль взял на себя смелость вмешаться в ситуацию. Веспасию это не удивило. Она знала об их длительных отношениях с принцем Уэльским, которые со временем претерпевали радикальные изменения. Черчилль возненавидел принца лютой ненавистью из-за дела Эйлсфорда в 1876 году, когда тот вызвал его на дуэль на пистолетах, которая должна была состояться в Париже, поскольку в Англии дуэли находились под запретом. Шестнадцать лет назад принц публично отказался переступать порог дома всех тех, кто принимал у себя Черчиллей, и впоследствии почти все эти люди были подвергнуты остракизму.

Постепенно страсти улеглись, и Дженни Черчилль, жена Рэндольфа, настолько очаровала принца, что стала одной из множества его любовниц. Он стал охотно ужинать в их доме на Коннот-плейс и дарил ей дорогие подарки, а Рэндольф вновь вернул себе его расположение. Помимо того что он был назначен спикером палаты общин и канцлером казначейства – то есть получил две высших должности в стране, – Черчилль стал ближайшим доверенным лицом принца, участвовал вместе с ним во всех официальных и увеселительных мероприятиях, давал ему советы и пользовался полным его доверием. И вот теперь он пришел на помощь своему патрону.

– Все правильно… э-э-э… Сиссонс, – бодро произнес он. – Только так и можно управлять бизнесом. Но сейчас время для развлечений. Выпейте еще шампанского, оно превосходно.

Затем он повернулся к королевскому наследнику.

– Должен поздравить вас, сэр, прекрасный выбор. Понять не могу, как вам это удается.

Лицо принца просветлело. Перед ним был его человек, на которого он мог положиться не только в политическом, но и в социальном плане.

– Великолепно, не правда ли? – спросил он.

– Превосходно, – с улыбкой согласился Черчилль.

Это был мужчина среднего роста, с правильными чертами лица и с длинными, закрученными вверх усами, которые выделяли его среди других, одетый с большим вкусом и отличавшийся безупречными манерами.

– Мне кажется, оно требует того, чтобы закусить его чем-нибудь сочным. Может быть, распорядиться, чтобы вам прислали закуски, сэр?

– Нет-нет, я пойду вместе с вами. – Принц Уэльский с радостью ухватился за возможность прервать неприятный разговор. – Кстати, мне нужно побеседовать с французским послом. Хороший парень. Извините нас, Сиссонс.

Он повернулся и удалился в сопровождении Черчилля – настолько поспешно, что Сиссонсу не оставалось ничего иного, кроме как пробормотать что-то вполголоса и отправиться восвояси.

– Сумасшедший, – негромко произнес стоявший рядом с Веспасией Сомерсет Карлайл.

– Кто? – спросила она. – Этот сахарный человек?

– Вообще-то насчет него я тоже не уверен, – сказал политик с улыбкой. – Во всяком случае, он крайне нудный. Но если это безумие, то под замок надо посадить полстраны. Я имею в виду Черчилля.

– О да, конечно, – произнесла леди Камминг-Гульд небрежным тоном. – Но вы далеко не первый, кто говорит это. По крайней мере, теперь он знает, в чем заключается его преимущество. Вероятно, ситуация с Эйлсфордом послужила ему хорошим уроком.

– Знаете этого седого мужчину с пристальным взглядом? – спросил ее собеседник.

Веспасия посмотрела в указанном кивком направлении и затем снова повернулась к Карлайлу.

– Не помню, чтобы я видела его раньше, но он излучает почти евангельскую страсть.

– Это Торольд Дисмор, владелец газеты. Сомневаюсь, что ему понравились бы ваши слова о нем. Он республиканец и убежденный атеист. Но вы правы, в нем есть что-то от прозелита.

– Никогда не слышала этого имени. А я всегда считала, что знаю всех владельцев газет в Лондоне…

– Не думаю, чтобы вы когда-нибудь читали его издание. Оно вполне солидное, но Дисмор имеет обыкновение недвусмысленно выражать через него свои взгляды.

– В самом деле? – Она вопросительно подняла брови. – И почему это должно было мешать мне читать его газету? Я никогда не думала, что люди сообщают новости, не отфильтровав их через свои собственные предрассудки. Они у него сильнее, чем у большинства людей?

– Думаю, да. И он пропагандирует их при каждом удобном случае.

По спине пожилой леди пробежал холодок. Стоило ли удивляться? Она снова, на сей раз внимательнее, посмотрела на издателя. Пронзительный взгляд, мужественное, умное лицо, отражающее сильные эмоции… Он показался ей человеком, не привыкшим уступать в чем-либо кому бы то ни было, обладающим добрым нравом, но при этом чрезвычайно вспыльчивым и страшным в гневе. Но первое впечатление могло быть обманчивым.

– Не хотите познакомиться с ним? – спросил Карлайл, взглянув на Веспасию с любопытством.

– Возможно, – ответила она. – Но я определенно не хочу, чтобы он знал об этом.

Ее собеседник ухмыльнулся.

– Я позабочусь о том, чтобы он не узнал. Он будет уверен в том, что это его идея, и будет очень благодарен мне за помощь в ее осуществлении.

– Сомерсет, ваше поведение граничит с дерзостью, – сказала Веспасия, испытывая к нему прилив нежности.

Он был смелым, нелепым и непоколебимым в своих убеждениях. Под налетом легкомысленности в нем скрывалась своеобразная, утонченная натура. А леди Камминг-Гульд всегда импонировали эксцентричные люди.

* * *

Было уже за полночь, и Веспасия начала подумывать, имеет ли смысл оставаться здесь дольше, когда до ее слуха донесся голос, отбросивший ее на полстолетия в прошлое, в незабываемое римское лето: 1848 год, год революций, разразившихся по всей Европе. Это было бурное время, слишком короткое и наполненное эйфорией. Подобно лесному пожару, мечты о свободе захлестнули Францию, Германию, Австро-Венгрию и Италию. Но этим мечтам не суждено было сбыться. Рушились баррикады, гибли люди, священники и короли вновь обретали власть. Надежды на реформы были растоптаны солдатскими сапогами. В Риме это были сапоги французских солдат Наполеона III.

Пожилая леди даже не повернула головы. Это могло быть только эхо, игра воображения. Вероятно, это был голос какого-нибудь итальянского дипломата – возможно, из той же области и даже из того же города. Она думала, что забыла его, забыла тот беспокойный год, исполненный страсти и надежды, насыщенный смелостью и болью и завершившийся утратой…

После этого Веспасия приезжала в Италию, но больше никогда не была в Риме. Она всегда находила предлог, чтобы не заезжать туда, будучи не в состоянии объяснить почему. Это была отдельная часть жизни, далекая от ее замужества, Лондона и даже от недавних приключений с замечательным полицейским Томасом Питтом. Мог ли кто-нибудь вообразить, что Веспасия Камминг-Гульд, олицетворение аристократизма, связанная кровными узами с половиной королевских домов Европы, способна объединить усилия с сыном егеря, который стал полицейским? Но беспокойство по поводу того, что могут подумать о них другие, подорвало здоровье половины ее знакомых, лишив их радостей жизни.

Она все-таки повернулась на голос. Это было сильнее ее.

В десяти футах от пожилой дамы стоял мужчина примерно ее возраста. Когда они познакомились, ему было двадцать с небольшим. Он был стройным, темноволосым, гибким, словно танцовщик, с голосом, наполнявшим ее сны. Теперь же его волосы поседели, фигура стала чуть более грузной, но разлет бровей и улыбка оставались прежними.

Он беседовал с каким-то мужчиной и, словно почувствовав взгляд Веспасии, повернулся к ней. По его глазам нетрудно было догадаться, что он мгновенно узнал ее – без каких-либо сомнений или колебаний.

И тут Веспасия испугалась. Могла ли действительность соответствовать воспоминаниям? Не обманывалась ли она по поводу того, что произошло в реальности, путая желаемое с действительным? Напоминала ли она сейчас, хотя бы отдаленно, себя в молодости? Не лишили ли ее приобретенные с возрастом опыт и мудрость способности мечтать? Нуждалась ли она в том, чтобы увидеть его в расцвете молодости – с освещенным римским солнцем лицом, с ружьем в руке, стоящего на баррикаде, готового отдать жизнь за республику?

Мужчина направился в ее сторону. Леди Камминг-Гульд охватила паника, но выработанная годами самодисциплина не позволила ей двинуться с места. Он остановился перед ней, и ее сердце гулко забилось в груди. За свою жизнь она любила неоднократно – иногда со страстью, иногда со смехом, а чаще всего с нежностью, – но никого так, как Марио Корена.

– Леди Веспасия, – сказал он довольно официальным тоном, словно они были всего лишь знакомыми.

Однако ее имя мужчина выговорил с нежностью – в конце концов, оно имело древнеримское происхождение, о чем она узнала от него столько лет назад. Император Веспасиан отнюдь не был героем.

Следовало ли и ей держаться с ним столь же официально? Ведь когда-то их объединяли надежда, страсть и трагедия. Это было похоже на отречение.

Поблизости никого не было.

– Марио…

Так странно было произносить это имя вновь. В последний раз Веспасия шептала его в темноте. Тогда в горле у нее стоял комок, а лицо заливали слезы. В Рим входили французские войска. Мадзини сдался, чтобы спасти людей. Гарибальди ушел на север, в направлении Венеции; его беременная жена сражалась рядом с ним, одетая в мужскую одежду, с ружьем в руках. Вернувшийся Папа одним росчерком пера отменил все реформы и упразднил все свободы.

Но это было в прошлом. А Италия впоследствии объединилась – по крайней мере, эта мечта нашла свое воплощение.

Корена пристально всматривался в лицо своей давней возлюбленной. Она надеялась не услышать от него слов о ее немеркнущей красоте; для него ее красота никогда не имела значения.

Может быть, ей нужно что-нибудь сказать, чтобы опередить его? Какая-нибудь банальность была бы сейчас невыносима. Но если она заговорит, то никогда не узнает… Времени для игр не оставалось.

– Я часто представлял нашу встречу, – сказал наконец Марио. – Никогда не думал, что она может произойти… вплоть до сегодняшнего дня. – Он едва заметно пожал плечами. – Я приехал в Лондон неделю назад, и все это время, находясь здесь, не мог не думать о вас. Никак не мог решить, следует ли разыскать вас или лучше не тревожить душу. Затем кто-то упомянул ваше имя, и прошлое вернулось ко мне, как будто все это произошло вчера, и я ничего не мог с собой поделать. Я подумал, что вы будете здесь.

Он окинул взглядом великолепный зал с его гладкими колоннами и ослепительными люстрами, наполненный музыкой и смехом. Веспасия прекрасно понимала, что он хотел сказать. Это был ее мир – мир денег и привилегий, добытых кровью. Может быть, они и были заработаны в далеком прошлом, но отнюдь не этими мужчинами и женщинами, собравшимися здесь.

Леди Камминг-Гульд легко могла бы возобновить старый спор, но не хотела этого. С таким же отчаянием, как и он, Веспасия верила в революцию в Риме. Во время осады она дни и ночи трудилась в госпиталях – ухаживала за ранеными, приносила солдатам воду и еду, а потом даже стреляла из ружья, стоя плечом к плечу с последними защитниками. И она поняла, почему, когда Марио пришлось выбирать между любовью и республикой, он выбрал свои идеалы. Душевная боль от этого так никогда и не покинула ее до конца, даже по прошествии всех этих лет. Но если б он сделал другой выбор, было бы еще хуже. Веспасия не могла любить его точно так же, поскольку знала, во что он верил.

Она улыбнулась ему в ответ.

– У вас есть преимущество. Я никогда, даже в самых безумных грезах, не думала встретить вас здесь, рядом с принцем Уэльским.

Взгляд его смягчился, глаза увлажнились. Вспомнились старые шутки.

– Туше́, – признал Марио. – Но сегодня поле битвы повсюду.

– Так было всегда, – отозвалась пожилая леди. – Здесь все сложнее. Немногие вещи так же просты и понятны, какими они представлялись нам тогда.

Корена не сводил с нее глаз.

– Они были просты и понятны.