Заговор в Уайтчепеле

Глив предложил свидетелю привести примеры высокомерия Питта, его амбициозности, пренебрежения правилами, и тот с радостью ухватился за предоставленную возможность. Защитнику даже пришлось спустя некоторое время прервать безудержный поток его излияний. Ему очень не хотелось передавать Дональдсона прокурору, но выбора у него не было. Эрдал же взялся за дело с видимым удовольствием.

– Вы не любили констебля Питта, не так ли, мистер Дональдсон? – спросил он с простодушным видом.

Отрицать очевидное было бы для бывшего полицейского нелепо. Он понимал это и дал волю своим чувствам.

– Невозможно любить человека, который вносит хаос в работу своих сотрудников! – В его голосе отчетливо слышались оправдательные нотки.

– Потому, что он расследовал дела нетрадиционными способами, по крайней мере иногда? – спросил Джастер.

– Потому, что он нарушал правила, – поправил его Дональдсон.

– Совершал ли он ошибки?

Обвинитель смотрел свидетелю прямо в глаза, и тот слегка покраснел. Он знал, что Эрдал мог легко поднять документы и, вероятно, уже сделал это.

– Пожалуй, не больше, чем большинство других полицейских, – признал Альберт.

– В действительности меньше, чем большинство других, – возразил Джастер. – Вы можете назвать людей, осужденных на основании свидетельств мистера Питта, которые, как выяснилось впоследствии, оказались невиновными?

– Я не следил за всеми его расследованиями, – ответил Дональдсон. – У меня было много других, более важных дел, чем контроль за расследованиями, проводимыми отдельными амбициозными констеблями.

Эрдал улыбнулся.

– Тогда я скажу вам. Дело в том, что знать тех, кому я доверяю, – часть моей работы. Ни один человек не был ошибочно осужден на основании свидетельств суперинтенданта Питта за весь период его службы.

– Это потому, что у нас хорошие адвокаты, – сказал Дональдсон, бросив взгляд на Глива. – Благодарение богу.

Джастер ухмыльнулся. Он не собирался демонстрировать свои чувства в присутствии присяжных.

– Питт был амбициозен? – Прокурор произнес это скорее как утверждение, а не как вопрос.

– Я уже говорил. Чрезвычайно, – кивнул свидетель.

Обвинитель сунул руки в карманы.

– Очень может быть. Он дослужился до чина суперинтенданта и руководит одним из самых важных управлений. Стало быть, он поднялся по карьерной лестнице выше вас, не так ли?

Дональдсон залился краской.

– Я не был женат на женщине из состоятельной семьи со связями.

На лице Джастера появилось удивленное выражение. Его черные брови взметнулись вверх.

– Значит, он превзошел вас и в социальном плане? И я слышал, что она не только из состоятельной семьи, но к тому же умна, обаятельна и красива… Ваши чувства понятны, мистер Дональдсон. У меня больше нет к вам вопросов.

Глив поднялся на ноги, но, осознав, что положение уже не исправить, снова сел. С пунцовым лицом и поникшими плечами Альберт направился к дверям, не взглянув на Питта, когда проходил мимо.

Реджинальд вызвал следующего свидетеля, мнение которого о Томасе было не лучше, хотя и по другим причинам. С ним Джастеру пришлось труднее. Человек, которого он допрашивал, испытывал неприязнь к Питту в связи с давним расследованием, в ходе которого будущий суперинтендант подозревал в совершении преступления его друга, впоследствии оказавшегося невиновным. Это было далеко не самое блестящее дело Томаса.

Третий свидетель по фамилии Слэли рассказал о нескольких случаях, характеризовавших Питта как надменного и необъективного человека. Его молодые годы расписывались в черных красках.

– Говорите, он сын егеря? – спросил Глив подчеркнуто нейтральным тоном.

Суперинтендант похолодел. Он помнил Джеральда Слэли и понял, о чем сейчас пойдет речь. Но предотвратить это было не в его силах. Ему не оставалось ничего иного, кроме как сидеть и слушать, стиснув зубы.

– Совершенно верно. Его отец был выслан за воровство, – подтвердил Слэли. – Сам он всегда недоброжелательно относился к джентри[2]. Устроил против нас настоящий крестовый поход. Посмотрите дела, которые он вел, и вы увидите это. Именно поэтому он и получал повышения: его начальники поручали ему дела, в которых фигурировали состоятельные люди… когда по политическим соображениям им нужно было добиться обвинительного приговора. И он никогда не подводил их.

– Да, – глубокомысленно произнес адвокат. – Я тоже изучал документы по делам, которые расследовал мистер Питт. – Он посмотрел на Джастера, а затем перевел взгляд обратно на Слэли. – И обратил внимание на то, что он специализировался на делах, в которых были замешаны известные люди. Если мой ученый друг желает оспорить это, я могу перечислить эти дела.

Эрдал покачал головой: он знал, что это лишь навредило бы им. Томас действительно расследовал слишком много нашумевших дел, и среди их фигурантов могли оказаться друзья присяжных или люди, к которым они относились с уважением.

Глив был доволен. Он представил суперинтенданта амбициозным и безответственным человеком, движимым не соображениями чести, а давней озлобленностью и стремлением отомстить за отца, осужденного за преступление – по его мнению, несправедливо. Здесь Джастер ничего не мог исправить.

Прокурор подвел итоги. Адвокат произнес речь, вновь напомнив присяжным о том, что обвинение основывается исключительно на свидетельствах Питта. Присяжные удалились в совещательную комнату, и в тот вечер их больше не видели. Лишь на следующий день, за четыре минуты до полудня, они наконец появились в зале судебных заседаний.

– Вы вынесли вердикт? – мрачно спросил судья.

– Да, милорд, – ответил председатель жюри.

Он не смотрел ни в сторону скамьи подсудимых, ни на Джастера, сидевшего неподвижно, со слегка наклоненной вперед головой, ни на Глива, лицо которого расплылось в самоуверенной улыбке. В его позе не чувствовалось напряжения, а осанка была прямой.

– И вы вынесли его единогласно? – спросил его судья.

– Да, милорд.

– Виновен подсудимый Джон Эдинетт в убийстве Мартина Феттерса или нет?

– Виновен, милорд.

Обвинитель резко поднял голову. Глив издал возглас возмущения и приподнялся с места. Эдинетт не шелохнулся, сохраняя полную невозмутимость.

Галерка взорвалась криками изумления, а журналисты поспешили к выходу, чтобы как можно быстрее сообщить в свои редакции о том, что случилось невероятное.

– Мы подадим апелляцию! – раздался голос адвоката на фоне поднявшегося гомона.

Судья призвал всех к порядку и, когда наконец в зале установилась зловещая тишина, послал судебного пристава за черной шапкой, которую должен был водрузить себе на голову, прежде чем огласить смертный приговор Джону Эдинетту.

Питт застыл на месте. Это была победа, но вместе с тем и поражение. Его репутация безвозвратно погибла, к какому бы мнению ни пришло жюри. Это был всего лишь вердикт. Полицейский не сомневался в виновности Эдинетта, хотя и понятия не имел о его мотивах. Тем не менее из всех преступлений, которые он расследовал, какими бы ужасными они ни представлялись, не было ни одного, за которое он отправил бы человека на виселицу. Томас всегда верил в необходимость наказания – для преступника, для жертвы и для общества. Это было начало выздоровления, исправления человека, преступившего закон. Но он никогда не верил в необходимость уничтожения человека, любого человека – в том числе и Джона Эдинетта.

Выйдя из здания суда, суперинтендант двинулся по Ньюгейт-стрит, не испытывая ни малейшего удовлетворения от одержанной победы.

Глава 2

– Леди Веспасия Камминг-Гульд, – объявил привратник, не спросив у приблизившейся дамы пригласительного билета.

Во всем Лондоне не было такого слуги, который не знал бы ее. Она была самой восхитительной женщиной своего поколения – и самой бесстрашной. Вероятно, Веспасия оставалась такой и сейчас. В глазах некоторых людей ей не было равных.

Леди Камминг-Гульд вошла в здание через двойные двери и остановилась у подножия лестницы, которая, изящно закругляясь, вела в танцевальный зал. Когда она появилась там, зал был уже на три четверти полон. На некоторое время мерный гул голосов стих. Эта леди все еще умела привлекать к себе всеобщее внимание.

Она никогда не была рабой моды, прекрасно понимая: то, что ей идет, гораздо лучше, чем последнее повальное увлечение. Тонкие талии и почти исчезнувшие турнюры этого сезона смотрелись великолепно, если рукава не были слишком экстравагантными. Леди Камминг-Гульд носила зеленовато-серый атлас с брюссельскими кружевами цвета слоновой кости на груди и рукавах и, конечно, жемчуг – как всегда – на шее и в ушах. Ее серебристые волосы были уложены в форме диадемы. Окинув своими ясными серыми глазами публику, она пошла в глубь зала, приветствуя знакомых и отвечая на их приветствия.

Разумеется, Веспасия знала большинство из присутствующих, тех, кому было за сорок, как знали ее и они, пусть даже и понаслышке. Среди них были и друзья, и враги. Невозможно отстаивать убеждения или даже просто сохранять верность принципам и при этом не вызывать у кого-то злобу или зависть. А она всегда боролась за то, во что верила, – не всегда в согласии со здравым смыслом, но всегда от всего сердца и руководствуясь своим недюжинным умом.

За полстолетия цели и мотивы изменились. Изменилась вся жизнь. Разве могла молодая королева Виктория – деспотичная, благочестивая, лишенная воображения – предвидеть появление прекрасной, амбициозной и аморальной Лилли Лэнгтри? И разве мог солидный, серьезный принц Альберт сказать что-либо искрометному и эксцентричному Оскару Уайльду, чьи произведения были проникнуты таким состраданием, а слова могли быть столь блестяще поверхностными?

Прошлое и настоящее разделила эпоха перемен, страшные войны, в которых погибло бесчисленное количество людей, и столкновения идей, вероятно унесших еще больше жизней. Открывались континенты, рождались и умирали мечты о реформах. Мистер Дарвин подверг сомнению фундаментальные основы бытия.

Веспасия слегка поклонилась пожилой герцогине, но не остановилась, чтобы перемолвиться с ней словом. Они уже давно сказали друг другу все, что могли сказать, и ни одна из них не желала повторяться. Леди Камминг-Гульд лишь удивилась, с какой стати эта женщина присутствует на подобном дипломатическом приеме. На ее взгляд, здесь собралась чрезвычайно пестрая публика, и ей потребовалось некоторое время для того, чтобы понять, что объединяет этих людей. Она поняла, что это стремление развлечься – для всех, кроме герцогини.

Принца Уэльского было легко узнать – он был весьма заметен. Помимо характерной внешности, хорошо знакомой Веспасии, поскольку она встречалась с ним бессчетное число раз, этому способствовала небольшая, но бросающаяся в глаза дистанция, которую соблюдали окружавшие его люди, стоявшие в почтительной позе. Какой бы забавной ни казалась шутка, как бы увлекательно ни звучала сплетня, никто не осмеливался приближаться к наследнику престола на недопустимое расстояние и злоупотреблять его хорошим настроением.

Кто это, интересно, ему улыбается? Ах, это маленькая бесстыдница Дейзи Уорвик! Вероятно, она полагала, что всем присутствующим уже известно об их близких отношениях и никому нет до этого дела. Дейзи никогда не предавалась такому пороку, как лицемерие, а такую добродетель, как благоразумие, проявляла избирательно. Вне всякого сомнения, она была прекрасна, и ей была свойственна элегантность, достойная восхищения.

Веспасии никогда не хотелось быть королевской любовницей. Она считала, что связанные с этим опасности значительно перевешивают преимущества, не говоря уже об удовольствиях. И в данном случае старая леди не испытывала к принцу Уэльскому ни симпатии, ни неприязни. Она лишь сочувствовала бедняжке принцессе. Будучи глухой, та жила в собственном, весьма ограниченном мире, но тем не менее знала о вольностях, которые позволял себе ее муж.

Гораздо большей трагедией была для нее смерть ее старшего сына в начале этого года. У герцога Кларенса, как и у его матери, имелись серьезные проблемы со слухом. Между ними существовала прочная связь, сближавшая мать и сына в их почти безмолвном мире, и теперь принцесса переживала свое горе в одиночестве.

В десятке шагов от Веспасии принц Уэльский от души смеялся тому, что рассказывал ему высокий мужчина с мощным, слегка искривленным носом. На волевом лице этого человека лежала печать интеллекта и было написано нетерпение, хотя в данный момент он улыбался. Камминг-Гульд не была с ним знакома, но знала, кто он: Чарльз Войси, судья апелляционного суда, чрезвычайно образованный человек, пользовавшийся блестящей репутацией среди коллег и даже внушавший им благоговейный трепет.

Принц Уэльский увидел ее, и его лицо осветилось радостью. Веспасия была старше его на целое поколение, но он всегда отдавал должное женской красоте и помнил эту женщину в ее лучшие годы, когда сам был молод и исполнен надежд. Теперь же он устал ждать, устал от обязанностей, не вознаграждаемых уважением, оказываемым монарху. Он попросил прощения у Войси и направился к своей старой знакомой.

– Леди Веспасия, – произнес принц с нескрываемым удовольствием. – Я очень рад, что вы смогли прийти. Без вас этот вечер не был бы столь великолепен.

Пожилая дама встретилась с ним глазами, прежде чем присесть в реверансе. Это движение все еще получалось у нее необычайно грациозным. Спина ее оставалась абсолютно прямой, а равновесие – идеальным.

– Благодарю вас, ваше высочество. Действительно чудесный вечер.

У Веспасии промелькнула мысль, что этот прием столь же чудесен, как и многие другие подобные мероприятия того времени: расточительный, с огромным количеством еды и лучшими винами. Повсюду слуги, музыка, ослепительные люстры, множество живых цветов… Более пышную роскошь и не вообразить. Прежде на приемах и балах было больше смеха, больше радости, и обходились они значительно дешевле. Пожилая дама вспоминала те времена с ностальгией.

Уже на протяжении длительного времени принц Уэльский жил не по средствам. Давно никто не удивлялся устраиваемым им грандиозным вечеринкам и лукулловым пирам, охотничьим вылазкам по уик-эндам, гигантским суммам, проигрываемым на скачках, и чрезмерно щедрым подаркам, которые он делал своим фавориткам. Даже говорить об этом почти перестали.

– Вы знакомы с Чарльзом Войси? – осведомился он.

Поскольку тот стоял рядом с ним, этого требовали светские приличия.

– Войси, леди Веспасия Камминг-Гульд, – представил принц своих собеседников друг другу. – Мы знаем друг друга так давно, что ни один из нас не способен вспомнить, как именно долго. Нам следовало бы сжать этот временной промежуток. – Принц свел ладони вместе энергичным жестом. – Отбросить все скучные моменты и оставить только смех, музыку, замечательные обеды, увлекательные беседы и, возможно, немного танцев. Но тогда нам следовало бы находиться в соответствующем возрасте, не правда ли?

Веспасия улыбнулась.

– Это лучшее предложение из тех, что я слышала за многие годы, сэр, – с воодушевлением произнесла она. – Я даже не возражала бы против того, чтобы оставить некоторые трагические события и ссоры. Давайте избавимся от нескольких лет пустого общения, обмена ничего не значившими фразами и вежливой ложью.

– Вы правы, правы, – с готовностью согласился принц. – Только сейчас я осознал, как мне недоставало вас. Больше этого нельзя допускать. Я потратил годы своей жизни на выполнение долга перед обществом и отнюдь не убежден в том, что те, кто находился все это время вместе со мной, удовлетворены больше меня. Мы делаем в высшей степени предсказуемые замечания и получаем столь же предсказуемую реакцию на них.

– Боюсь, это часть королевских обязанностей, сэр, – вступил в разговор Чарльз Войси. – Пока мы имеем престол и монарха на нем, я не вижу, каким образом можно было бы изменить подобное положение вещей.

– Войси – судья апелляционного суда, – пояснил принц Веспасии, – и это дает мне основание предположить, что он во всем руководствуется принципом прецедента. Если чего-то не было раньше, лучше не делать этого теперь.

– Напротив, – возразил Чарльз, – я всей душой за новые идеи, если они действительно хороши. Отсутствие прогресса равносильно смерти.

Веспасия посмотрела на него с интересом. Весьма необычная точка зрения для того, чье внимание, в силу особенностей его профессии, обращено в прошлое. Судья не ответил на ее улыбку, что, вероятно, сделал бы менее уверенный в себе человек.

Принц тем временем уже думал о чем-то своем. Судя по всему, его восхищение идеями других имело чрезвычайно узкие пределы.

– Разумеется, – сказал он беззаботным тоном. – В последнее время делается невероятно много открытий. Всего десять лет назад мы и представить не могли, что можно сделать с помощью электричества.

Войси едва заметно улыбнулся, и его глаза на мгновение задержались на Веспасии.

– В самом деле, сэр. Остается лишь гадать, что еще ждет нас в ближайшем будущем.

Он был безупречно вежлив, но леди Камминг-Гульд уловила легкую нотку презрения в его голосе. Судья был человеком больших идей, широких концепций и революции сознания. Его не интересовали детали – они существовали для людей менее крупного масштаба, взгляды которых формировались на более низком уровне.

К ним подошел известный архитектор с женой, и беседа приняла более общий характер. Принц взглянул на Веспасию с улыбкой сожаления и принялся говорить банальности. Пожилая леди извинилась и направилась в сторону политического деятеля Сомерсета Карлайла, с которым водила знакомство на протяжении многих лет. Тот выглядел усталым, но в то же время оживленным. Его лицо было изборождено морщинами, и в нем чувствовался сильный характер. Им с леди Камминг-Гульд было что вспомнить о совместных политических кампаниях, о триумфах и трагедиях, а порой и комедиях.

– Добрый вечер, Сомерсет, – поприветствовала его Веспасия с искренним удовольствием. Она успела забыть, с какой симпатией относилась к нему когда-то. Он переживал одинаково с достоинством и поражения, и победы.

– Леди Веспасия, – сказал политик с зажегшимися в глазах огоньками, – вы словно неожиданное дуновение свежего воздуха.

Он едва коснулся губами протянутой ею руки. Это был скорее символический жест, чем реальное действие.

– Хотелось бы мне предпринять вместе с вами какую-нибудь новую кампанию, но, боюсь, нам это уже не под силу, – добавил мужчина.

Он окинул взглядом шикарно убранный зал и постепенно заполнявшую его толпу весело беседовавших гостей. Шелк и парча вечерних платьев женщин, как и бледная кожа их лиц, отражали блеск бриллиантов. В глазах Сомерсета появилось жесткое выражение.

– Общество уничтожит себя… если не осознает смысл своего существования в течение ближайшего года-двух. – В его голосе прозвучало смятение, смешанное с горечью. – Почему они не видят этого?

– Вы действительно так думаете? – спросила Веспасия.

На мгновение ей показалось, что он преувеличивает, чтобы произвести драматический эффект, но внезапно она заметила его поджатые губы и грусть в глазах.

– Ведь вы… – заговорила она снова, но осеклась.

Ее собеседник повернулся к ней.

– Если Берти не сократит значительно свои расходы, – сказал он, кивнув в сторону принца Уэльского, громогласно смеявшегося чьей-то шутке в десяти ярдах от них, – а королева не вернется в общественную жизнь и не начнет опять добиваться популярности среди своих подданных…

В этот момент недалеко от них снова раздался взрыв смеха.

Сомерсет понизил голос:

– Многие из нас пережили горе. Большинство из нас потеряли то, что любили. Мы не можем позволить себе все бросить и перестать трудиться из-за этого. Население страны состоит из нескольких аристократов, сотен тысяч докторов, юристов и священников, миллиона-двух разного рода торговцев и фермеров, а также десятков миллионов простых мужчин и женщин, которые работают от зари до зари, поскольку им нужно кормить своих детей и стариков. Мужчины умирают, у женщин разрываются сердца. Но мы продолжаем жить.

Где-то в дальнем конце зала заиграла музыка, раздался звон бокалов.

– Людям нельзя морочить голову до бесконечности, – продолжал политик. – Она больше не одна из нас. Она стала бесполезной. А Берти чересчур один из нас с его аппетитами – только он удовлетворяет их не за свой собственный счет, как это приходится делать нам.

Веспасия знала, что Сомерсет говорит правду, но ей никогда не доводилось слышать, чтобы кто-то еще проявлял такую смелость. Карлайл всегда отличался безответственным остроумием и эксцентричностью, о чем ей было хорошо известно. Она вспомнила о том, какие сражения они вели в прошлом и какие нелепые поступки совершал этот человек, пытаясь добиться проведения реформ. Но она слишком хорошо знала его и понимала, что сейчас он не шутит и не преувеличивает.

– Виктория будет последним монархом, – произнес Сомерсет едва ли шепотом с отчетливой ноткой сожаления в голосе. – Если определенные люди достигнут своей цели… Поверьте мне, в стране зреет бунт, гораздо более серьезный, чем все то, что произошло за два последних столетия, или даже больше. Бедность населения в некоторых районах просто ужасающа, не говоря уже об антикатолических настроениях, о страхе перед евреями-либералами, наводнившими Лондон после революции сорок восьмого года в Европе; ну и, конечно же, об ирландцах.