Чужие скелеты

До самого дома она вела себя смирно, однако, приметив «скорую» в соседском дворе, заголосила с новой силой. Когда же Костюк приказал вывести задержанную из машины и предъявить ей труп для опознания, внезапно умолкла, слабо вскрикнула и покачнулась. Однако на ногах устояла: крепкое сердце, да и нервы оказались слава богу.

Впрочем, процедура опознания ничего не дала. Соседка категорически заявила, что понятия не имеет, кто этот человек.

2

– Ну, и как же так вышло, Светлана Ивановна?

Капитан Петриковский вел допрос при закрытых дверях. Окончательно оправившись от шока, соседка держалась на удивление спокойно и уверенно – как человек, который вообще не знает за собой никакой вины.

Антон стал было настаивать, чтобы ему разрешили присутствовать во время допроса, но начальник горотдела решительно отказал, сославшись на тайну следствия. Мол, в свое время ему обо всем сообщат. А чтобы киевский доктор окончательно усвоил, кто здесь командует парадом, Костюк в двух словах растолковал ему, что формально он тут никто, поскольку пока еще не является законным собственником домовладения. Так сказать, гость, переночевавший в строении, в погребе которого при невыясненных пока обстоятельствах обнаружен труп неизвестного лица мужского пола. Соответственно, преступление совершено не в его доме. «Есть вопросы, гражданин Сахновский? Нет? И прекрасно. Тогда запомните твердо: всего несколько дней назад вы понятия не имели о том, что унаследовали дом Галины Смеречко. Ко всему, что здесь происходило, не имеете никакого отношения. Вы приехали случайно, труп обнаружили в погребе случайно, да и человек вы здесь случайный, чтобы не сказать посторонний. А посторонним в таких обстоятельствах не годится качать права, а следует сидеть тихо и ждать, пока милиция не сочтет необходимым вас проинформировать».

Доктор не выглядел напуганным, но некоторая растерянность была налицо. В таких ситуациях – и Костюк знал об этом лучше кого бы то ни было – первым делом следует загнать человека на территорию, где он будет чувствовать себя неуверенно из-за недостатка информации и опыта. Подполковник вообще не любил чужаков, а киевлян вдвойне: от них одни лишние хлопоты.

Пока начальник горотдела ставил Антона на место, втолковывая, что рыпаться тому не следует, капитан Петриковский фиксировал чистосердечные показания Светланы Ивановны.

– А что я сделала? Ну было, сдавала пару раз Галкину хату… Я ж на рынке постоянно, многие нуждаются. Да вы ж меня хорошо знаете, ваша супружница у меня постоянно тортики берет… Разве плохие?

– Не знаю, у меня от сладкого изжога. Прошу вас, ближе к делу. Когда именно вы начали селить квартирантов в дом вашей соседки Галины Смеречко?

– Ну как это когда? Как ее в больницу забрали… Ей же деньги были нужны… Она…

– Смеречко разрешила вам селить посторонних за плату? Только без уверток, Светлана Ивановна. Подумайте как следует. По вашей подруге, если не ошибаюсь, сорок дней недавно справили. Так что не гневите Бога, грех все-таки…

– Какой вы набожный стали, Александр Игнатьевич! Что-то я вас в церкви давно не видела…

– Вы лучше не злите меня. Так позволила Галина сдавать хату или нет?

Светлана Ивановна все еще колебалась, хотя ответ ясно читался на ее лице.

– Ну… – выдавила она наконец. – В общем, я это сама… И не всю хату, а только две комнатки…

– В остальные, значит, двери были заперты? Ох, Светлана Ивановна, я ведь лично дом осматривал… Так кому сдавали и за какую сумму?

– Так я разве знаю? Имена знала, а фамилии – у меня ж не гостиница, товарищ капитан! Звание-то правильно сказала, не повысили вас еще?

– Правильно.

– Ну вот, посадите одинокую пенсионерку – точно майора дадут!

– На жалость бьете? Ладно. Если еще не сообразили, что к чему, поясню: на протяжении двух месяцев вы незаконно сдавали в аренду чужое жилье. Дом своей соседки, которая тяжело болела, а потом умерла. И, если б ее племянник не отыскался, вы бы продолжали заниматься этим бизнесом…

– Ой, я вас умоляю, Александр Игнатьевич! Какой бизнес? Чистые слезы – сотня гривен в сутки…

– Значит, сдавали посуточно?

– А как иначе? Правду вы говорите: а вдруг бы племянник нагрянул? О нем ведь давно ничего не было слышно, но нотариус все стоял над душой – мол, где он да что. Думаете, ему это завещание было нужно? Тоже денег хотел – он ведь со сделок по продаже живет…

– Опять уклоняетесь, Светлана Ивановна! Очевидно же, что онкологическая больная Галина Смеречко не могла связать взрослого мужчину, заткнуть ему рот и держать его взаперти в собственном погребе!

– Бог с вами, что вы такое говорите, товарищ капитан!

– Вот и я полагаю. Что же получается?

– Что?

– А то, что жертва преступления, – Петриковский поудобнее устроился на стуле, – оказалась в погребе именно в то время, когда вы сдавали это жилье. За сто гривен в сутки. Конечно, не вчера и не позавчера. Кстати, когда съехал последний жилец?

– Во вторник. Надо же было прибраться, и как раз Антон откликнулся…

– Хорошо. Экспертиза установит причину смерти и приблизительное время ее наступления. Тогда и выяснится, сколько этот мужчина пролежал в погребе. А вам, Светлана Ивановна, придется совершенно точно вспомнить, кому вы сдавали дом в этот период, кто эти люди, их имена и как они выглядели. Это ваши постоянные клиенты?

Светлана Ивановна сокрушенно вздохнула и вдруг вызывающе уставилась на капитана.

– Вы думаете, у меня пенсия министерская? А выручка с рынка – это же просто смех!.. Я и в самом деле давно на рынке кручусь, всех собак знаю. Туда много народу наезжает. Кому-то неделю подряд распродаваться, товар где-то держать, ночевать. Кого-то по делу в Жашков занесло, надо пару дней в нормальных условиях перекантоваться. Я, между прочим, Галине покойной давно говорила: чего бедствуешь? Пускай квартирантов, живая же копейка…

– Отказалась?

– Наотрез. Только когда окончательно слегла, ну, тогда… Я случайно на рынке человечка одного заприметила: спрашивал, где здесь остановиться на несколько дней. Знаете, как оно бывает – само вырвалось… Ключи ж у меня… Он не очень и торговался… Я ему и еду носила – завтрак и ужин… Не бог весть какие разносолы, но все-таки не беляши с собачиной…

– О беляшах в другой раз, Светлана Ивановна. Продолжайте.

– Ну вот: отжил свое и съехал. Спросил напоследок, можно ли при случае знакомых ко мне адресовать. А чего, говорю, давайте. А сама на следующий день объявления написала – мол, сдаются комнаты – и расклеила в бойких местах. На рынке, на автовокзале, в двух кафе в центре. Пошел народ…

– И денежка тоже, так?

– Опять вы про деньги! Нашли миллионершу!

– Сто гривен в сутки за дом – нормально. Вполне по-божески. За два месяца – тысяч шесть. Я даже не удивляюсь, что вы покойную подругу из больничного морга хоронили, чтобы домой не везти. Я в курсе – Сахновский просветил. Он и сам о многом догадался и уже ничему не удивляется.

– Просветитель! А где он был, когда его единственная тетка концы отдавала? Кто к ней что ни день в больницу бегал, обмывал-обряжал, попу и похоронной конторе платил…

– Из своих, что ли, Светлана Ивановна? Не из тех, что от жильцов приплыли? И не из тех, что у подруги были на такой случай заначены – ведь знала, что умирает? Сами похвалялись – вот, мол, себя не жалела, все для Галины!

Петриковский в сердцах шарахнул кулаком по столу.

Светлана Ивановна только голову в плечи втянула. На ее лице не было ни следа раскаяния – с ее точки зрения, ситуация выглядела совершенно нормально. Только спросила вполголоса:

– Меня посадят?

Капитан хотел было солгать, но воздержался. Все слишком очевидно.

– За это – нет. Вы точно не знаете покойника?

– Вот вам святой истинный крест! – соседка торопливо обмахнулась троеперстием – раз, другой и третий. – Если б знала, точно сдала бы того, кто мне такую свинью подложил. Уж будьте уверены, Александр Игнатьевич, не смолчала бы! Я к нему по-человечески, а оно чисто зверюга…

– Кто это – «оно»? – Не дождавшись ответа, Петриковский придвинул к себе папку из кожзаменителя. – Ладно. Сейчас, Светлана Ивановна, я дам вам чистый листок. Напишете все, что мне тут наговорили. Потом, на отдельном листе, – когда, кого и при каких обстоятельствах селили в соседский дом.

– Так говорю же: фамилий не спрашивала!

– Пишите, что знаете. Как выглядел первый мужчина, которому вы сдали дом? Как его звали? Откуда он родом?

– Петром назвался. Из Одессы как будто… Чего, спрашивается, его аж из самой Одессы сюда занесло? Вроде, были у него какие-то дела на конном заводе. На вид – лет сорока, уши торчат, коротко стриженный…

– Так и пишите. Номер первый: Петр, из Одессы, прибыл в Жашков на конный завод, около сорока, оттопыренные уши. Жил с такого-то по такое-то. И дальше в том же духе.

Светлана Ивановна покосилась на чистый лист, потом – на капитана.

– А если не вспомню кого?

– Обязаны вспомнить. – Петриковский поднялся, угрожающе нависнув над женщиной. – Обязаны!

3

Жашков всколыхнуло не само событие.

В конце концов, зверскими убийствами давно уже никого не удивишь, даже здесь, в провинции. В городке, раскинувшемся по обе стороны одной из самых напряженных украинских автотрасс, случалось, случается и будет случаться всякое. Уже после обеда в городе обсуждали не сам факт, а странные обстоятельства, сопутствовавшие убийству.

Связанный труп неизвестного мужчины в погребе дома женщины, два месяца назад умершей от рака! Причем тело, как утверждало местное «сарафанное радио», оказалось там именно в тот момент, когда приехал вводиться в наследство единственный родственник умершей – племянник из Киева.

Немедленно нашлись те, кто когда-то учился с Антоном Сахновским в одном классе, шлялся с ним по дворам, бегал на речку Торч удить пескарей. Правда, таких осталось немного – все-таки четверть века прошла, – да и те не могли причислить себя к закадычным друзьям Сахновского. В общем, в Жашкове Антона припоминали, но толком не помнили. Зато обстоятельства, сопровождавшие его возвращение в город, многим показались загадочными и особенными.

Что касается начальника горотдела подполковника Костюка, то его не особенно занимала личность наследника Галины Смеречко. Он получил его письменные показания, которые ни в чем не прояснили обстоятельств дела, после чего объявил: пока длится следствие, Сахновский не имеет права проживать в доме своей тетки, поскольку тот является местом преступления. Прокуратура распорядилась опечатать дом. Когда будет получено разрешение использовать его по прямому назначению, ему сообщат дополнительно. Впрочем – это Костюк произнес с заметным облегчением, – в Жашкове гражданина Сахновского никто не намерен задерживать. Разумеется, он имеет право интересоваться ходом следствия – вот номера телефонов, по которым можно звонить, – однако в его присутствии в городе нет необходимости, поскольку у следствия к нему – ни претензий, ни вопросов.

Ближе к концу дня капитан Петриковский выяснил, что Сахновский не отбыл восвояси, а поселился в местной гостинице, сняв единственный «полулюкс», и намерен оставаться в городе минимум до понедельника. «Что он тут высиживает?» – спросил себя капитан, но, не сумев ответить на вопрос, махнул рукой и подумал: «Черт с ним, с этим доктором. Пусть сидит, и без него хлопот по горло».

Самую серьезную головную боль жашковской милиции доставил тот, кто связал неизвестного и оставил его в запертом погребе. Теперь, как ни странно, именно этими двумя деяниями ограничивался состав преступления.

Причина заключалась в том, что к вечеру субботы экспертно-криминалистический отдел установил, что мужчина не был убит. Он умер естественной смертью от обострения хронической болезни сердца. То, что называется «коронарная недостаточность», и случиться это должно было рано или поздно, в зависимости от обстоятельств. Правда, если бы он наблюдался у толкового врача и регулярно принимал соответствующие препараты, то мог бы прожить еще несколько лет.

Но и это сомнительно: вскрытие обнаружило целый букет заболеваний внутренних органов, что свидетельствовало – этот человек вел крайне нездоровый образ жизни.

Между прочим, несмотря на седину и бороду, эксперты заявили, что покойному было не больше тридцати пяти лет…

Прочитав экспертное заключение, капитан Петриковский закурил и принялся анализировать все, что удалось накопать за сегодняшний день.

Во-первых: неизвестный хоть и не вполне смахивал на бомжа, однако вряд ли был зарегистрирован по определенному месту жительства. Документов при нем не нашлось, но как раз это ни о чем не говорило. Их мог украсть тот, кто связал его и затащил в погреб. Но будь при нем какие угодно документы, хоть биометрический паспорт с шенгенской визой, по крайней мере в последние полгода неизвестный жил в крайне антисанитарных условиях, питался чем придется, пил что попало и время от времени баловался наркотой. В его крови обнаружились следы двух-трех препаратов, популярных среди ценителей амфетаминов. Что привело этого бродягу в Жашков и почему его бросили умирать в погребе именно здесь – так и не ясно.

Во-вторых: неизвестный был одет в джинсы, хлопчатобумажную футболку, кроссовки без носков и легкий свитер. Все не новое, куплено в секонд-хэнде или украдено. Но как раз свитер подталкивал к мысли, что жертва оказалась в погребе не раньше, чем неделю назад. В начале июня погода стояла далеко не летняя, было довольно прохладно и даже бродяги одевались потеплее. Таким образом, можно предположительно установить время нападения на неизвестного – именно так Петриковский теперь определял суть происшествия. В пользу этого свидетельствовали гематомы на лбу и под глазом, а также глубоко рассеченная нижняя губа. Справившись с ним, преступники связали жертву тем, что подвернулось под руку, и спустили в погреб.

В-третьих: мужчину не собирались держать в погребе с какой-то конкретной целью – просто предоставили возможность умереть. Те, кто это сделал, наверняка знали о своей жертве все. И были совершенно уверены в том, что ее смерть – от сердечного приступа, от голода или удушья – всего лишь вопрос времени. Поэтому из погреба было вынесено все, что могло сойти за еду. А это, помимо всего остального, указывает: те, кто запер висячий замок на крышке люка, не были уверены в том, что их пленник не сумеет освободиться даже от проволочных пут на руках. Следовательно, они знали его как человека физически необыкновенно сильного или обладающего какими-то необычными способностями. Или думали, что он ими обладает. Поэтому страховались и перестраховывались. В желудке жертвы при вскрытии практически ничего не было, а это верный признак, что он не принимал никакой пищи в течение как минимум недели.

Тот же срок: неделя.

Все так же неторопливо и обстоятельно Петриковский попытался составить портрет жертвы и обрисовать общую картину преступления.

Бродяга. Без определенного местожительства. Хронически больное сердце, печень в плачевном состоянии, изъеденный мелкими язвами желудок, легкие курильщика со стажем. Давно не стригся, на коже – запущенный дерматит. Все признаки педикулеза, однако, похоже, пытался избавиться от насекомых – у корней волос следы препарата «Медифокс», не самого дешевого. Следовательно, не вполне махнул на себя рукой либо только боролся с паразитами, в остальном пренебрегая гигиеной. Ну, и на закуску – небольшая коллекция венерических заболеваний, которые подвергались лечению, но не регулярно. Однако бытовой сифилис он где-то подцепил совсем недавно и даже не пытался лечить, вероятно, даже не зная, что болен.

Вот такого, значит, довольно гнусного типа кому-то понадобилось выследить, отловить, избить, тщательно связать и оставить подыхать от голода, жажды или от того, от чего он на самом деле загнулся, в темном погребе в чужом доме. Надо полагать, не всегда он был таким уж никому не известным бродягой.

Чтобы так поступить с человеком, надо его жестоко и упорно ненавидеть.

Петриковский сунул экспертное заключение в папку и отодвинул ее на край стола.

«Ладно, – подумал он, – пусть так». Отпечатки пальцев неизвестного взяты, запрос в базу данных отправлен. Но что-то подсказывало начальнику уголовного розыска – толку от этого не стоит ждать. Если бы личность жертвы было легко установить по отпечаткам, те, кто запер бродягу в погребе, позаботились бы о том, чтобы усложнить милиции поиски. С другой стороны, не все алкоголики, наркоманы и бродяги в прошлом привлекались к уголовной ответственности. Потому-то неизвестного бросили умирать, не отрубив пальцы и даже не обезобразив его физиономию до неузнаваемости. Больше того: кто бы это ни сделал, он был убежден – жертву не будут искать.

Хотя, рассуждал Петриковский, рано или поздно кто-нибудь должен был спуститься в погреб. Трудно рассчитывать, что хозяева или один из жильцов никогда туда не сунутся. Квартиранты менялись, на место одних приходили другие. А ключ от люка, ведущего в подпол, один – на общей связке.

И что из этого следует? А вот что!

От того, как неожиданно удачно складывался пазл, Петриковский даже потер руки.

Они не могли покинуть дом до тех пор, пока их жертва была жива. Иначе нет гарантии, что новый жилец, забравшись в погреб, не застанет бродягу еще живым. И тогда…

Иначе говоря: те, кто отправил неизвестного на верную смерть без еды и воды, вынуждены были дождаться его смерти. Не ускорить ее, а дождаться. В этом, очевидно, для них был какой-то особый смысл, что-то вроде ритуала.

Умирать пленник мог и неделю, и две. И все это время его палачи оставались в доме Галины Смеречко.

Остается выяснить, кто из постояльцев предприимчивой Светланы Ивановны прожил там больше недели.

Капитан потянулся к папке, отыскал листок, заполненный крупным почерком Пимонович, и начал просматривать.

Вот оно! Номер шестнадцать: некто Родион, лет двадцати – двадцати пяти, без особых примет, волосы светло-каштановые, коротко стриженные. Откуда приехал – не сообщал. Чем занимался в Жашкове – неизвестно. Объявление о сдаче дома увидел на автовокзале. Несколько раз Светлана Ивановна встречала этого Родиона в городе.

Значит, он был один. Версия о группе преступников отпадает. Пимонович, кроме того, сообщила: к этому постояльцу никто никогда не приходил. Вел он себя так тихо, будто его и вовсе нет дома.

Этот молодой человек проживал в доме Смеречко с двадцать третьего мая по второе июня. Дольше всех остальных. После него там останавливалась на пару дней какая-то женщина с ребенком. А затем прибыл Сахновский…

Вариант.

4

Выслушав доклад начальника уголовного розыска и согласовав предложенный капитаном план оперативно-разыскных мероприятий, подполковник Костюк основательно задумался.

Перед ним возникла проблема, не менее важная, чем поиск некоего молодого человека по имени Родион, который, судя по всему, и был единственным исполнителем преступления, приведшего к смерти жертвы. И решение этой проблемы требовало от начальника жашковской милиции самого изощренного знания методов работы правоохранительных органов, но не тех, что доступны любому студенту-юристу, а внутренних.

На самом деле Костюк ломал голову над тем, как найти вполне законные основания для того, чтобы этого Родиона не искать.

Не факт, что преступник действительно носит это имя, рассуждал подполковник. Но совершенно очевидно, что действовал он по хорошо продуманному плану. В этом нет никаких сомнений. Его жертва не имела регистрации и домашнего адреса, а это означало, что установление личности покойного и выяснение его связей потребуют бездну времени и сил. Далее мнимый Родион – в самом деле, не назвался же он подлинным именем! – в одиночку снимает не угол, не комнату, а целый дом. Только этот вариант его и устраивал, если он собирался свести счеты со своим немытым приятелем именно таким образом.

То есть бросить подыхать, совершенно беспомощного, в промозглом подполе.

Далее. Преступник не сообщил Пимонович, откуда и с какой целью приехал в Жашков, чем собирался заниматься в течение всей этой недели. Между прочим, он оказался единственным постояльцем, от которого женщина не услышала по этому поводу ни слова, а сама она не стала расспрашивать, боясь показаться назойливой. Об этом она прямо сообщает в своих показаниях. То есть об этом малом мы не знаем ничего, кроме невнятного словесного описания.

Попытка составить словесный портрет квартиранта со слов Пимонович ничего не дала. Женщина путалась, противоречила сама себе, а под конец вообще заявила: мол, постояльца не разглядывала, не в мужья же его брала.

Оперативники, основательно поработавшие с единственной свидетельницей, плюнули и отступились. Без особых примет – значит, так тому и быть.

Все в совокупности ставило подполковника Костюка перед прискорбным фактом: в отчетности горотдела, вверенного его руководству, вот-вот появится натуральный «глухарь» – уголовное дело по факту тяжкого преступления, не имеющее никакой перспективы. Даже если он, руководитель, начнет каждое утро на оперативной летучке дрючить начальника уголовного розыска, а тот, в свою очередь, жестко возьмется за своих подчиненных, ничего с мертвой точки не сдвинется.