Потерянная армия: Записки полковника Генштаба

Однажды какой-то лох-челнок, стремясь убедительно продемонстрировать покупателям прочность забугорных резиновых изделий, налил в презерватив ведро воды и в таком виде привязал его к генштабовской ограде рядом со своим лотком. А для пущей убедительности крупными буквами написал красным фломастером на белом шарике: «Выдерживает 30 литров. Использование — многоразовое»…

Не раз бывая в Главных штабах других силовых ведомств, такого унизительного торгового балагана под их окнами я не видел. Никто не вешает разноцветные шарики презервативов или импортные бюстгальтеры и на чугунную ограду Дома правительства на Краснопресненской набережной…

МУСОР

Тут, на Арбате, генштабисты постоянно созерцают и несколько ржавых железных контейнеров, на которых кривыми белыми буквами начертано — «Мусор». Однажды мне стало очень обидно, что эти с верхом набитые картонными коробками и пустыми бутылками контейнеры, с небрежной белой надписью, растекшейся, как мороженое на солнце, торчат прямо у святых стен.

Эти мусорные баки в нескольких десятках метров от парадного подъезда Генштаба много лет подряд будут раздражать меня, как красная тряпка — быка на корриде. Иногда вылезая из норы метро с совершенно солнечным настроением, я мгновенно мрачнел при взгляде на переполненные мусорные контейнеры, которые к тому же нередко дымили от брошенного в них каким-нибудь нетрезвым бомжем окурка. При этом голубой язык дыма доставал до самых дверей ГШ и жуткая вонь горелого мусора частенько проникала внутрь здания.

Наверное, истинный художник умеет видеть розу даже на куче навоза: однажды светлым утром я застал возле мусорных баков забугорного репортера, который своим «кодаком» так выстраивал кадр, чтобы Генеральный штаб выглядывал из-за дымящейся арбатской помойки. Иностранец явно хотел испоганить наш, советский, образ жизни.

— Стоп! Ноу! — заорал я на него. — Милитари обжект!!!

— Yes, — ответил репортюга, пряча «кодак» в кофр, — I am leaving now!

Он сказал мне, что уходит. Но коварное депо свое сделать уже успел. Снимок у него получился классный. Через некоторое время я увижу его в лощеном западном журнале, который пойдет гулять по рукам зло матерящихся генштабистов. Это еще больше добавит мне патриотического вдохновения в борьбе с помойкой.

Узнав у толстой тетки-уборщицы, в засаленном синем халате, номер телефона ее начальника, я много раз звонил ему, требуя убрать помойку из-под священных стен Генерального штаба. Шеф арбатских мусорных баков на экспрессивном русском языке рекомендовал мне бдительно охранять Отечество от агрессивных происков империализма и не вмешиваться в образцовую деятельность тружеников городского коммунального хозяйства.

Тогда я возвел проблему в ранг государственной. Позвонил в столичное правительство и допек его тем, что негоже президенту — Верховному главнокомандующему, каждое утро проезжающему по Арбату в Кремль, созерцать свой Генеральный штаб на фоне дымящихся помойных баков…

Тут результат последовал незамедлительно: помойку передвинули метров на двадцать левее, спрятав ее от президентских глаз за красным зданием метро. Но при этом она стала еще ближе к беломраморным стенам моего храма и кинотеатру «Художественный». А через некоторое время здесь же появятся еще более интересные объекты — синие импортные уличные будки с надписью «Туалет». Возле них будет восседать на стульчике вечно нетрезвая старуха, которая, постоянно слыша раздающиеся рядом характерные пронзительные звуки, громко комментировала их нетерпеливо топчущимся вокруг нее стеснительным клиентам:

— Заплатил тысячу, а пукает на две!

Недалеко от туалетных будок и помойки летом 1997 года под окнами Генштаба появилась и часовенка Бориса и Глеба…

ПЕСНЯ

Однажды жаркой летней порой управление связи Генштаба в большом зале на первом этаже славненько отмечало свой юбилей. Было душно — открыли окна. Потом нестройный, но очень старательный хор хмельных генштабовских связистов стал яростно орать песни.

Могучие голоса разъяренно и звонко рычащих дюжих мужиков, расчувствованных тем, что Стенька Разин кинул за борт в набежавшую волну хорошенькую княжну, вылетали на Арбат и вводили в смятение торгашей и прохожих, среди которых оказался бывший в ту пору секретарем Совета безопасности России Олег Лобов. Он позвонил одному из первых замов министра и приказал немедленно прекратить безобразие, провести расследование и наказать виновных.

Первый зам пропеллером прилетел к немилосердно орущим юбилярам Генштаба. Там не ждали такого вдруг привалившего почета, с ходу принялись целовать первого зама жирными губами и тут же подали «штрафную» — двухсотграммовый стакан с водкой до упора. Растерянный зам не устоял перед таким соблазном и, позабыв о надлежащей ему служебной устойчивости, принял на грудь, закусил огурчиком. Уходя, попросил закрыть окна и посоветовал нетрезвому хору связистов петь на десять тонов ниже…

На другой день, как и было приказано секретарем Совбеза, состоялось расследование, итогом которого стала директива начальника Генштаба генерала Михаила Колесникова, вызвавшая смех во многих кабинетах на Арбате. Ключевым ее пунктом было требование… закрывать окна в рабочих кабинетах.

Но это будет потом…

ФИКУСЫ

В тот исторический день, впервые переступив порог ГШ, я, конечно, не знал, да и не мог знать, какая судьба мне была уготована в этом строгом и загадочном заведении, где в коридорах поскрипывал под ногами деревянный паркет, а качество красных дорожек с узбекско-еврейским орнаментом повышалось по мере того, как я поднимался на главный — пятый этаж, где были кабинеты министра и начальника Генштаба.

Здесь, за тяжелыми дубовыми дверями с нелепо дорогими бронзовыми ручками штучной работы, звонко тарахтели в генеральских приемных телефоны. Тут из багетных рамок по-старшински строго или по-царски величественно смотрели на меня знатные полководцы Отечества в соседстве с плексигласовыми изречениями Петра, Суворова, Ленина и Брежнева, а в кадушках с фикусами торчали в черной и сырой земле погашенные окурки, оставленные срочно вызванными к начальству офицерами…

Здесь с ошалелыми глазами носились от двери к двери адъютанты и порученцы, секретчики и дежурные офицеры. Полковники спешили с рулонами штабных карт и схем, а многочисленные генералы с надменным достоинством еле уловимым кивком головы или движением бровей отвечали на мои рьяные взмахи рукой, когда я отдавал честь…

За годы службы каждый офицер пару десятков раз оказывается в положении, очень похожем на состояние невесты, которую должны лишить девственности: и хочется, и колется. Боязно, но приятно. Тем более когда тебя повышают, а не понижают в должности.

Перед приемной начальника Генерального штаба мне почему-то очень хотелось снять фуражку, хотя такая мелочь не предусматривалась уставом.

Дежурный по приемной следил за футбольным матчем в телевизоре и был очень похож на кота, поджидавшего у норы мышку: играли сборные СССР и Италии. Подполковник то вытягивал шею и подавался всем телом вперед, то резко откидывался назад, чтобы поднять и тут же положить на рычаги трубку назойливо тарабанящего телефона. Я подошел к нему поближе, приложил руку к козырьку фуражки и негромко, почти полушепотом, представился, тоже кося глаз в телевизор.

— Побудьте с той стороны двери, — раздраженно и строго сказал мне дежурный, даже не взглянув на меня и досадно хлопая в ладоши, — отдохните под фикусами!..

Я на цыпочках обратным ходом вырулил из приемной, задницей открыв дверь. Не каждому удается взять крепость с первого приступа. Тем более генштабовскую.

Напротив приемной было что-то наподобие комнаты ожидания: стол, стулья, пепельница из куска серого полированного гранита, кадушки с фикусами. Я сел, снял фуражку и закурил. И вдруг заметил, что с застекленного стенда на меня смотрит последний русский царь в окружении генералов и офицеров Генштаба. Фотографии были старые. Я с любопытством стал рассматривать их. Лица, аксельбанты, ордена, погоны…

— Вы что здесь высматриваете? — вдруг раздался за моей спиной голос устрашающей силы. Высокий и грозный генерал (позже оказалось, что то был Клейменов — начальник Военно-научного управления Генштаба) пристально смотрел на меня.

Я представился и доложил о причинах моего нахождения в данном помещении.

— А я думал, уже кто-нибудь из особого отдела что-то вынюхивает, — сказал он и, уходя, засмеялся…

У меня в тот день было часа четыре, чтобы основательно познакомиться с историей Генерального штаба под фикусами. Почти наизусть изучив все фотоснимки давних и новых времен, я дожидался приема, вспоминая свою гарнизонную житуху, предшествовавшую дню, начиная с которого мне предстояло вписать свою скромную страницу в славную летопись ГШ…

БЫЛОЕ

Впрочем, разрешите представиться.

Полковник. Более 30 лет в армии. Служил в четырех военных округах и Группе советских войск в Германии. «Намотал» штук десять гарнизонов — от «медвежьих углов» до столичного. Имею орден «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени и дюжину медалей. Данные награды к афганской или чеченской войне, августу 1991-го или октябрю 1993-го отношения не имеют. Как и каждый нормальный офицер, я получал их в порядке живой очереди по случаю той или иной юбилейной даты в жизни страны и армии. Вот почему (за исключением ордена) до сих пор испытываю к этим побрякушкам, некогда врученным мне натужно-торжественным начальством «поточно-инкубаторским методом», полное отсутствие какой-либо гордости.

Каждое звание от старлея до полковника выслуживал «от звонка до звонка». Ни папы-генерала, ни дяди-министра (как там у Высоцкого? «Дети бывших старшин и майоров до ледовых дворцов поднялись»). В общем, из тех офицеров, которых войсковые шутники прозвали инвалидами — ввиду отсутствия руки. Волосатой. Таких в армии 99 из 100. Короче, типичная служебная биография офицера, который начал службу в Советской Армии, а заканчивает в Российской. Хотя, наверное, этим самым она и «нетипична»: не каждому офицерскому поколению выпадает такое.

В этом мы чем-то схожи с теми офицерами императорской русской армии, которые сначала присягали на верность царю и Отечеству, а затем разбрелись под боевые знамена Красной и Белой армий…

Тогда, после 1917-го, дело дошло до большой «семейной драки»: Россия несколько лет купалась в крови гражданской войны. Нам тоже, правда, досталась двухдневная гражданская война в октябре 93-го и почти двухлетняя — чеченская. А уж если быть совсем точным, то надо бы плюсовать сюда и другие войны — межтаджикскую, грузино-абхазскую и грузино-южноосетинскую, карабахскую и молдавско-приднестровскую…

Много плюсов — один большой минус. Много человеческой крови, которая до сих пор не засыхает на окраинах бывшего

Союза. И, кажется, этой необъявленной гражданской войне конца-краю не видно. Как только в одном месте бойня заканчивается, в другом тут же начинается. Словно неуловимая гремучая ртуть с одного места в другое перекатывается. Начальник Главного оперативного управления Генерального штаба генерал-полковник Виктор Михайлович Барынькин (ныне — зам начальника академии ГШ) уже и научный труд по этому поводу настрогал — «Военная конфликтология».

После его доклада на научной конференции пошли меж генштабистами горячие споры: почему мы многие десятки лет не знали, что такое «внутренние военные конфликты»? А как только демократий с суверенитетами нанюхались, схватились за оружие. Кавказ вон уже который год кровавой юшкой умывается…

Седые генералы-отставники слушают петушиные споры молодых, вздыхают и негромко говорят:

— Был сильным Союз — была тишина на Кавказе.

И спор разгорается с новой силой. Некоторые слишком ершистые полковники начинают твердить, что, мол, тишина эта была обманчивой — тоталитарная власть не уничтожила, а лишь затолкала «джинна сепаратизма в кувшин»…

Тогда отставной генерал Ксенофонт Казейкин спросил:

— Так что же, по-вашему, лучше: обузданный сепаратизм или разнузданная резня?

«Был сильным Союз — была тишина на Кавказе»…

ПРИСЯГА

Нет более идиотского положения для армии, когда меняется власть в государстве, которое каждый военный человек однажды дал Присягу защищать, «не щадя жизни». Нет более омерзительного состояния офицерской души, чем то, когда ему приходится против собственной воли отступать от единожды данной торжественной клятвы. Когда летом 1992-го в Генштабе стали распространяться слухи, что нам придется принимать новую, российскую Присягу, глухой раздраженный ропот пополз по арбатским кабинетам. Эта бредовая затея была похожа на попытку узаконить предательство. В связи с этим родилось тогда жутко уродливое слово «переприсягнуть». У нас будто хотели забрать старую икону, а вместо нее подсунуть новую. Но, слава Богу, до этой процедуры принудительной офицерской проституции не дошло. Хотя некоторым нашим высшим генералам очень хотелось, чтобы вслед за ними и вся армия официально «переприсягнула» новой власти. И особенно — президенту.

В Минобороны и Генштабе всегда есть люди, которые часто теряют меру в подобострастном услужении «верхам». И это иногда принимает формы такой изощренной глупости, которая начинает граничить с маразмом…

ВОРОНЫ

Мы перестали быть солдатами «империи», армия которой в одну ночь прекратила существование вместе с Союзом. Три бокала с кипящим Советским шампанским нехотя звякнули в Беловежской пуще над договором о «тройственном союзе», на котором еще не просохли чернила.

Бывают в Истории такие моменты, когда сливаются воедино счастливый миг рождения и черная печаль похорон.

Для трех политиков был торжественно-величальный звон хрустальных бокалов. Для военных — трагическое предвестие кончины почти четырехмиллионной армии. С этим поражением не хотелось, но приходилось мириться.

История развивается не по военным, а по своим законам.

В январе 1992 года я вместе с пятью тысячами офицеров и генералов шел в Кремль на Всеармейское офицерское собрание сквозь гигантскую толпу пикетчиков, которые яростно орали:

— Офицеры, спасите Отечество!

— Офицеры, не дайте развалить армию!

Лозунги были красивыми, но нереальными. Армия была уже развалена. С некоторых пор она стала называться «ОВС СНГ», что означало Объединенные Вооруженные Силы Содружества Независимых Государств (войсковые остряки расшифровывали эту аббревиатуру по-своему: «объединенное вооруженное стадо — спаси нас, Господи»).

Русские генералы и украинские полковники, армянские майоры и узбекские капитаны шли сквозь разъяренный строй страстно кричащих людей, с трудом поднимая глаза. Почти все военные наверняка понимали, что, хотя их и призывают бороться за единую Армию, этот последний «кремлевский бой» будет всего лишь поминками «непобедимой и легендарной».

Судьба ее была предрешена в зимнем лесу под Минском еще месяц назад, где у полыхающего камина на старинном палисандровом столе лежал договор «о тройственном союзе», над которым тонко тявкнули бокалы пузырящегося шампанского в руках Ельцина, Кравчука и Шушкевича…

Мы поорали, посвистели, потопали ногами на Ельцина и Главкома ОВС СНГ маршала авиации Шапошникова, да так и разбрелись из зала, мучаясь собственным бессилием: приговор, вынесенный Советской Армии в Беловежской пуще, обжаловать было бесполезно.

Офицеры неохотно расходились из Кремля. Еще долго стояли группами у Дворца съездов, куря и нещадно матерясь. Над золотыми куполами кружили и тревожно каркали в мрачном холодном воздухе огромные стаи кремлевских ворон. Их разгонял огромный ястреб…

Мы были похожи на этих ворон.

Нас тоже разгоняли.

Было противно. Боль офицерских душ можно было ослабить старым казачьим способом — принятием наркоза. Желательно — из двухсотграммового стакана. У кремлевских ворот от огромной толпы пикетчиков осталась лишь беззубая древняя старушка с маленьким самодельным плакатиком «Да здравствует Советская Армия!».

Офицеры проходили мимо одинокой пикетчицы, стараясь не глядеть ей в глаза. Мы садились в любую машину, которая останавливалась у Кутафьей башни: лишь бы побыстрее смыться с глаз людских в гостиницу Центрального дома Советской Армии. Владельцы машин заламывали бешеные цены, но на это никто из офицеров не обращал внимания…

Мы уезжали из Кремля, как с похорон.

В мае 1992 года Ельцин издал указ об образовании Российской армии. К этому переходу из одного качества в другое арбатский люд относился по-разному: кому-то было все равно, кого-то мучили чувства тяжелой утраты армии, которой не было равной на Земле.

Иногда мне казалось, что многие офицеры и генералы Минобороны и Генштаба оказались в положении хоккеистов, которые сначала играли за «Динамо», а затем им приказали надеть другие майки. И пошли рубиться за «Спартак». Лишь бы бабки платили вовремя…

Видел я таких: они нетерпеливо позванивали в Дом военной одежды на Полежаевке и справлялись в десятый раз, когда же можно будет облачиться в новую форму. Они посылали порученцев и адъютантов на вещевой склад в полутемном подвале старого здания Генштаба на Знаменке — менять пуговицы со звездой на пуговицы с российским орлом.

Я многое не понимал на тех похоронах, которые для кого-то были именинами. И был не одинок.

Так долгое время по Генштабу и ходили офицеры и генералы как бы двух армий. А по сути — одной и той же. Во многих генштабовских кабинетах до сих пор висят кителя и шинели старого образца. Их никогда офицеры уже не будут продавать на Арбате забугорным туристам. Кто хотел, уже давно продал…

Одно время Старый Арбат был завален советской военной формой. Она шла нарасхват. Иностранные туристы балдели от счастья, покупая генеральские шинели и полковничьи папахи. Надо было видеть глаза стариков-ветеранов, проходящих мимо лотков, напоминающих выездной филиал Дома военной одежды. В них была смесь гнева, собачьей тоски и безысходности…

Когда вам доведется видеть в гробу генерала или офицера в старой военной форме, — не думайте, что это скаредность его домочадцев или последний бзик «отмороженного совка». Это — последнее завещание человека, который и мертвым не изменил Присяге…Только единственный раз офицер удостаивается особой чести — оружейного салюта. Но его он уже не слышит…

По случаю отмены папах многие отдали их женам и тещам на воротники. Мою неспешно пожирала в сейфе генштабовская моль. Мне казалось страшным кощунством то, что жены некоторых офицеров из шинельного сукна шили себе пальто, а из каракулевых папах — шапки и воротники. Мне казалось, что это — то же самое, если бы из скрипки Страдивари делать зубочистки.

И если бы мне кто-то сказал, что настанет время и я буду вынужден в двадцатиградусный мороз торговать на Киевском рынке своей зимней полевой формой, я бы больше не подал ему руки.

Но это — было. И все-таки это было менее позорно, чем тайком продавать иностранцам совершенно секретную директиву начальника Генштаба или загонять московским коммерсантам недвижимость Минобороны, обворовывая собственную армию…

ПИСТОЛЕТ

Когда несколько десятков лет носишь офицерские погоны, армейская служба обращает тебя в особую веру и породу. Еще в лейтенантскую пору я однажды попытался открыть офицерским кортиком банку легендарной кильки в томатном соусе. Майор Анатолий Иванович Кириллов врезал мне в ухо. Наверное, таким способом от одного офицерского поколения к другому наиболее эффективно передавалось что-то святое. С тех пор офицерским кортиком для вскрывания консервных банок на пирушках я никогда не пользовался. И грецкие орехи рукояткой табельного пистолета не раскалывал.

— Оружие для офицера должно быть дороже, чем героин для наркомана! — так орал на меня дальневосточный командир майор Кириллов, когда я при оборудовании переправы на одном из притоков Амура потерял у берега свой ПМ.

— Размандяй зеленый, — свирепствовал майор, — ты мне хоть всю эту речку вылакай, а пистолет найди!

Была поздняя осень. Вода ледяная. Я до ночи вместе с мотоциклистом комендантской роты, облачившись в непромокаемый комбинезон Л-1, долго шарил в прибрежной воде. Свет мотоциклетной фары тускнел на глазах. Мне повезло. Солдат нашел пистолет. Радости моей не было конца, когда мы рванули по ночной полевой дороге к штабу учений.

Неожиданно луч фары вырвал из темноты голосующего человека.

— Зэк! — мощно прибавляя газу, только и успел крикнуть мой водитель, когда громыхнул выстрел и я ощутил себя в полете.

— Лежать, суки, пришью! — крикнул человек из темноты и еще раз пальнул в нашу сторону. Где-то рядом в придорожной траве стонал мой солдат. Человек осторожно приближался, а я никак не мог расстегнуть кобуру разодранной до крови рукой. Только в последний момент успел сковырнуть с места предохранитель и передернуть ствольную накладку…

Со страху стрелял наобум до тех пор, пока человек не растворился в темноте. Вдали урчали автомобильные двигатели и били в воздух трассерами автоматные очереди. Нам спешили на помощь.

Солдат был ранен в плечо. Возможно, он поймал пулю, которая предназначалась мне. Подскочивший на «Урале» майор Кириллов с группой вооруженных бойцов мигом погрузили мотоциклиста в машину. Она тут же понеслась в гарнизонный госпиталь. Майор остался со мной. Он зло сказал:

— Так ты понял, что такое оружие среди дальневосточных лагерей?

В день рождения майор Кириллов подарил мне ржавый японский наган без барабана: «Чтобы помнил — пистолет тебе жизнь спас». Так с тех пор и собираю коллекцию. Штык трехлинейки выменял на камуфляжную куртку у сторожа колхозной бахчи под Воронежем. Боевая шпага — особая история.

…В бытность мою еще зеленым летехой послал меня начальник с полигона в ближайшую деревеньку «огненной воды» добыть. Упаковал я в солдатский рюкзак штук десять бутылок водчонки с закусью. Гляжу — вусмерть пьяный магазинный грузчик тихоокеанскую сельдь из бочки шпагой добывает. Посмотрел я на рукоятку той шпаги, заглянул под щиток — и почти нокдаун: «Ея Величества Императоръский дворъ…» И фирменный знак. Аж дух перехватило.

Стали торговаться. Я алкашу две бутылки водки выставил. Не клюет. Деньги даю — не берет. Осмотрел он меня своими мутными глазами и ткнул пальцем в мои юхтевые сапожищи. Хоть и пьяный мужик был, а товар оценил. В самый раз по деревенской грязи чавкать.

— Сымай. Баш на баш.

Бабы гогочут, советуют грузчику меня догола раздеть.

Но мне было наплевать. Вышли на улицу. Я ему — сапоги с вонючими байковыми портянками в придачу. Он мне — шпагу. На том и разошлись. Еду в кабине «Урала» обратно на полигон и любуюсь Ея Величества императорской шпагой, пахнущей тихоокеанской селедкой пряного посола. Вдруг — стоп. Впереди черная «Волга» засела. Старшина вокруг нее мечется, водитель яростно газует. Бесполезно. Машина на брюхе. А я уже по номеру определил — командарм.

Вылез я из кабины босичком и давай старшине подсоблять. Бешеную активность имитирую. Лопатой, как крот, орудую, ершистый ржавый трос самоотверженно голыми ручками к «Уралу» приматываю. А сам думаю: «Хоть бы генерал не вздумал в кабину моего «Урала» пересесть — я ведь с перепугу даже не догадался рюкзак с водкой в кузов переложить».

Наконец вытащили мы «волжанку». Командарм хотел было вылезть из машины, уже и дверку приоткрыл. Да холеные сапожки с зеркальными голенищами и модным каблучком «рюмочкой» жалко было, видать, в грязюке марать. Опустил боковое стекло:

— Благодарю, лейтенант. Вы говнодавы свои в грязи не ищите. На склад — обуться. Передать — мой приказ.