Помоги проекту - поделись книгой:
Виктор Николаевич Баранец
Потерянная армия: Записки полковника Генштаба
«…Нужно ценить винтовку, беречь патроны и говорить правду — в этом залог победы…
Наш солдат не несчастное создание; его следует изображать в неприкрашенном виде; он как герой, существующий в действительности, имеет и должен иметь свои теневые стороны. Надо не верить в наше будущее, надо быть трусом, надо бояться и презирать действительность, чтоб отворачиваться от теневых сторон, заявлять, что у нас нет недостатков.
Гибель народа начинается тогда, когда он теряет способность смотреть в лицо действительности; когда он факты действительной жизни начинает подменять фантазией…»
В книге использованы фотоматериалы из архива ИТАР-ТАСС, из личного архива автора, фотоснимки Анатолия Белясова, Владимира Веленгурина и Виктора Хабарова.
Глава 1. ПО ДОРОГЕ В ГЕНШТАБ. ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЯ
ЧОКНУТЫЕ
Ранним летним утром 1992 года штабной офицер Северного флота капитан 3-го ранга Владимир Панзюра приковал себя ржавой цепью к металлической ограде российского Генерального штаба.
Дежурный прапорщик, дремавший на своем посту в подъезде № 4 (со стороны Арбатской площади), был разбужен странным грохотом. Он увидел сквозь дверное стекло орудующего булыжником офицера и мгновенно по телефону внутренней связи доложил об этом начальнику караула. К месту ЧП в сопровождении двух вооруженных автоматами солдат примчался капитан в портупее и с кобурой на боку.
Под пристальными взорами любопытствующих зевак не пытавшегося сопротивляться капа отцепили от ограды и препроводили в караульное помещение. Там проверили документы и составили рапорт коменданту Генштаба.
Пока ожидали прибытия коменданта на службу, морской волк попросил есть. Пара кусков черствого белого хлеба и полусладкий чай — все, что могли дать ему в караулке. Зато вдоволь было дешевых вонючих сигарет без фильтра, которые выдавались солдатам бесплатно. Задержанный курил их с голодным смаком. Раскисший табак густо облепил язык капитана. Невольник часто поплевывал себе под ноги и нервно рассказывал разинувшим рты офицерам и солдатам долгую историю своих мытарств…
После того как он в письме военному прокурору флота разоблачил воровскую махинацию нескольких гарнизонных начальников, тайком распродававших казенное имущество, нормального житья ему не стало. Обклеили выговорами, замордовали комиссиями, довели до госпиталя. Пока лечился — уволили без предупреждения.
Но и после этого тотальная месть не прекратилась: пенсию умышленно обкорнали, выходное пособие не выдали, поскольку строгий выговор не был снят. Когда стал опротестовывать несправедливость этого наказания, задним числом влепили еще более крутой — «несоответствие». Квартиру в военном городке приказали освободить. Долго обивал пороги флотских штабов и прокуратур. Бесполезно. Жена не работала — больная. А на шее еще — двое несовершеннолетних детей…
И тогда он решил найти более действенный способ борьбы за справедливость: на центральной площади портового гарнизона устроил акцию протеста. Нарисовал плакат с популярным объяснением своего горя и засел на раскладном стульчике в пикет. Когда пошли дожди и стало холодно, поставил одноместную палатку. В картонную коробку у входа «закапали» рубли сердобольных северян.
А забредавшие на площадь моряки с иностранных судов стали подбрасывать даже валюту.
Капитан 3-го ранга регулярно делился доходами с милицейским нарядом, и стражи порядка перестали требовать от Пан-зюры, чтобы он уматывал со своей палаткой с площади. И даже проявляли трогательную заботу о его безопасности, гоняя местных рэкетиров…
Накануне визита какой-то важной королевской персоны из Норвегии Владимира пригласил к себе шеф местной администрации и освежил в сознании военно-морского капитана понятия патриотизма, чести офицера и флота, города и страны и дал денег, чтобы моряк попытался найти правду в Москве.
Кап прислушался к его здравым рекомендациям и прибыл в златоглавую, где три недели тиражировал свою боль чиновникам из Главного штаба Военно-Морского Флота. Когда стали кончаться деньги и Панзюра понял бесполезность очередной порции своих усилий, — решился искать удачи под дверью Генштаба…
Прибывший на службу комендант ГШ прочитал рапорт начальника караула, хмуро, но с большим любопытством осмотрел капитана и приказал сдать его в гарнизонную комендатуру. Там долго ломали голову, какую же статью нарушения Дисциплинарного устава Вооруженных Сил можно офицеру впаять, и, не найдя подходящей, с Богом отпустили северофлотца…
Возвратившись на Арбат, офицер встал у кинотеатра «Художественный» с фуражкой для подаяний в руке, где его и снял в такой позе фотокорреспондент «Правды».
Когда снимок в газете попал на глаза начальнику Генерального штаба генерал-полковнику Виктору Петровичу Дубынину, гневу его не было конца. Он приказал немедленно вызвать офицера в приемную министра, а Главной военной прокуратуре — в срочном порядке отреагировать. Пока шло разбирательство, кап-3 стал давать пространные интервью московским газетам. Это еще больше возмутило наше арбатское руководство.
В то время я служил в минобороновской пресс-службе, курировал военный отдел «Правды», и мне сильно влетело от начальства за то, что я не предотвратил появление «дикого снимка» в газете. Мне и было приказано встретиться с Панзю-рой, поговорить с ним по душам и попросить его «не позорить армию». К тому же меня уполномочили заверить офицера, что все его проблемы будут в ближайшее время решены.
Я встретился с капом в условленном месте, и он произвел на меня впечатление изможденного, но готового драться за себя бесконечно. Как и было мне велено, я передал ему, что наше арбатское начальство уже звонило в гарнизон и уж теперь там засуетятся…
Вдохновленный таким поворотом дела, офицер сразу после нашей встречи уехал домой. Вскоре на Арбат пришла шифровка с Северного флота, из которой следовало, что все проблемы с Панзюрой сняты. А еще примерно через месяц наш военный атташе в США прислал на Арбат американский журнал, в котором говорилось, что упорный северофлотец продолжает акцию протеста в своем гарнизоне и даже объявил голодовку. На снимке — понурый кап-3 у своей палатки и та же коробка из-под обуви с помятыми деньгами…
Я позвонил в штаб флота, где мне подтвердили, что «шифровка соответствует истине».
— А почему же капитан по-прежнему протестует? — спросил я.
— Потому, что он чокнутый… то есть психически ненормальный, — ответили мне, — а это уже не наши, а его проблемы…
Госпитальный врач в телефонном разговоре со мной с какой-то испуганной неуверенностью подтвердил, что у офицера выявлены некоторые «отклонения от нормы».
— А почему же эти отклонения не были выявлены военноврачебной комиссией при увольнении капитана? — спросил я. — К тому же он до этого раз двадцать проходил диспансеризацию и в его медкнижке везде один вывод психиатров — здоров.
В ответ — невнятное бормотание…
Когда я вместе с министром обороны России генералом армии Игорем Родионовым через несколько лет прилетел на Север, гарнизонные старожилы рассказали мне, что хозяину какой-то иностранной баржи стало жалко русского офицера, голодающего в палатке, и он взял его к себе на судно коком…
— Так о нем же ваши начальники говорили, что он чокнутый, — заметил я.
— Это наше начальство чокнутое, — ответили мне…
Проходя на службу мимо ограды Генштаба, я часто вспоминал Панзюру и его истории о том, как он, спасая семью от голода, был вынужден посадить детей на шею сельским родственникам. Причем, чтобы это им не было накладно, разослал своих чад в разные деревни, откуда они присылали матери и отцу жалобные письма, что скучают друг без друга… А сам офицер в это время подрабатывал грузчиком в порту, чтобы добыть денег на прожитье и на лекарства жене…
Тогда, в 1992-м, я еще не мог понять, как можно жить офицеру три месяца без зарплаты. В конце 1996-го мне вместе с арбатскими сослуживцами пришлось испытать это на собственной шкуре, и только тогда я особенно хорошо осознал опасность тихой, но яростной озлобленности войсковых и флотских офицеров, для которых безденежная житуха давно стала привычным состоянием…
В августе 1991 года на Краснопресненской набережной, в генштабовских коридорах и кабинетах я видел многих генералов и офицеров, глаза которых пылали яростным вдохновением оттого, что уж теперь, при новой власти во главе с Борисом Николаевичем, мы свернем горы, создадим армию, которой Россия будет гордиться.
Шли годы, надежды таяли. Нас продолжали призывать к долготерпению. Нас «кормили» обещаниями реформы и лучшей жизни. Я не сразу сообразил, что эти обещания и внушение фальшивых надежд есть скрытая форма успокоения армии и лукавый способ самоспасения власти…
Чем дольше Кремль продолжал «зомбировать» Арбат новыми военными прожектами, тем яснее становилось, что Россия теряет армию…
АРБАТ
Есть на Арбате одно очень приметное здание — гигантская восьмиэтажная громадина, одетая в белый мрамор. Наверное, по этой причине еще в недавние времена патриотично воспитанные гиды-комсомолочки из «Интуриста» навязчиво внушали иностранцам, что сооружение очень похоже на невесту в белоснежной фате, которая «застыла среди пыльных и старомодных каменных соседей, облаченных в классический ампир и сталинское барокко».
Сегодня те же, только повзрослевшие гиды активно эксплуатируют взятую напрокат саркастичную образность и говорят забугорным гостям о нашей беломраморной обители как о «вставной челюсти Арбата».
Немецкий генерал, которого я сопровождал во время экскурсии по Москве в 90-м году, нашел свое сравнение:
— Каменная перфокарта…
Здесь, на Арбате, часто можно встретить древних старичков, которые с выжигающей душу московской ностальгией вспоминают те черные дни, когда многотонные чугунные «бабы» и ковши экскаваторов ударными темпами крушили и превращали тут в мусор вековую лепнину и стены жилых домов, «помнивших еще прадедов и Кутузова».
Уже давно не служат в российском военном ведомстве те генералы, которые хорошо помнят, как благословленные кремлевской десницей архитекторы с великим трудом вдавливали свой проект в «золотое» и тесное арбатское пространство. Престижность местоположения нового сооружения должна была подчеркивать особый почет, который Кремль в то время оказывал армии…
Когда я много лет назад первый раз в жизни подошел к подъезду этого величественного и строгого здания, на меня повеяло холодным и таинственным величием Пантеона… Я долго не решался взяться за ребристую и толстую, как двухсотграммовый стакан, ручку с протертой до самого дерева серой краской и бронзовыми набалдашниками, которые только что дежурный солдатик, попросивший у меня сигарету, надраил зубной пастой до ослепительного блеска.
За стеклами черных дубовых дверей полоскались в сквозняке выцветшие желтые занавески и белели пыльные таблички с надписями «Граница поста» и «Предъявите пропуск».
Мне впервые надо было войти в Генеральный штаб Вооруженных Сил Советского Союза. И хотя я уже немало послужил в армии, это торжественно-звучное словосочетание вызывало у меня почти щенячий провинциальный трепет: оно оглушало многозначительностью. В тот день было такое ощущение, что я пересекаю границу загадочного и легендарного государства, жители которого отбираются по особым селекционным качествам — как элитная порода выставочных лошадей, которую категорически запрещается скрещивать с неродовитыми метисами…
По случаю особой торжественности события я облачил себя в суконный панцирь свежепошитой парздной шинели. Еще с лейтенантских времен я всегда дивился этому чуду военно-портняжного искусства, которое превращало мою посредственную грудь в богатырскую.
Суконные клещи воротника до боли натирали мне челюсти и цепко сдавливали шею. Это заставляло держать голову исключительно прямо. В такой шинели почти невозможно было поднять руку, чтобы отдать честь.
Пахнущий нафталином старик-портной из Дома военной одежды на Полежаевке, наблюдавший за моими безуспешными попытками поприветствовать себя в зеркале, был страшно доволен и говорил мне:
— Вы знаете, почему русские офицеры никогда не сдавались в плен? Потому, что в таких шинелях невозможно поднять руки вверх!
Старик явно преувеличивал роль портных в непобедимости русской армии…
Прежде чем представиться новому начальству, я совершил обязательный в таких случаях ритуал — наведался в генштабовскую парикмахерскую в соседнем здании. Свежая стрижка должна была свидетельствовать новому начальству не только о моей достойной Генштаба аккуратности, но и подчеркивать трепетное отношение к заведению, в которое я попал.
Я сел в кресло пожилой парикмахерши и сказал:
— Пожалуйста, сделайте мне…
— Я все сама вижу! — грозно гаркнула парикмахерша, направляя по старому офицерскому ремню стертый до толщины мышиного хвоста остаток лезвия опасной зингеровской бритвы. — Сорок лет уже стригу! Я самого Малиновского стригла! И Гречко признавал только мой фасон. Я от Устинова четыре благодарности имею! Вы что — новенький?
Парикмахерша запеленала меня в старую желтую простыню, сразу напомнившую мне и солдатскую казарму, и лейтенантскую холостую жизнь, когда я постоянно одалживал ключик от своей квартиры любвеобильным сослуживцам и спал на таких же простынях с вечными печатями спермы, именуемых «слониками», которых не брали никакие порошки гарнизонных прачечных…
Звонко стрекочущая машинка въехала в затылок и с сумасшедшей скоростью стала выдергивать волосы. От боли я аж
зажмурил глаза. Такая стрижка была похожа на первую стадию трепанации черепа. Моя вроде бы круглая голова на глазах превращалась в квадратную. А над моими ушами звучал все тот же властный женский голос:
— Помню, как последний раз у меня Епишев стригся (генерал армии А. Епишев, в советские времена — член ЦК КПСС, начальник Главного политического управления СА и ВМФ. — В. Б.). Он и говорит мне: «Умру я скоро, Валя». А я ему: «Да вы что, Алексей Алексеевич! Сплюньте! Вам еще по бабам ходить надо!» «Нет, говорит, Валентина, помру я скоро. Отходил по бабам. Плохо мне». И точно — вскорости схоронили…
Мне тоже было плохо. Я открыл глаза и увидел в зеркале отражение головы с фасоном прически, напоминающей уродливую помесь революционного «ежика» Керенского с романтичными кудрями Есенина. Затем Валентина стала обильно поливать мой «генштабовский полубокс» удушливым «Тройным» одеколоном, с хуканьем нажимая на резиновый шар пульверизатора со сломанным распылителем, из-за чего струя вонючей жидкости била, как из брандспойта…
Хотелось завыть. Но мысли о том, что руки этой грозной ген-штабовской чародейки прикасались к головам Малиновского и Гречко, Устинова и Епишева, остужали это искреннее желание и, даже наоборот, внушали смутную гордость.
К генштабовскому подъезду № 2 я приволок с собой густой, как взбитые сливки, шлейф «Тройного» и, чтобы выветрить его, долго торчал на сером ноздреватом граните ступенек с сигаретой в рукаве, придирчиво осматривая себя в черном зеркале дверного стекла.
Затем собрался с духом и ринулся навстречу новой жизни.
День был исторический.
ВЫШЕ ГЕНШТАБА ТОЛЬКО СОЛНЦЕ
Мой однокурсник по военному училищу подполковник Юрий Солдатенко, с которым мы встретились у входа в Генштаб, еще с курсантских пор общался со мной исключительно в манере матерого духовного наставника, хотя был года на три моложе (за потерю детства в суворовском училище он получил уважительную кличку «Кадет»),
Уже лет пятнадцать нашего знакомства при каждой встрече с ним я принимал роль смиренного и наивного послушника даже тогда, когда приходилось терпеть прокисшие банальности. А после того как Юрка окопался в Генштабе, я рядом с ним чувствовал себя сибирским медвежонком у подножия Останкинской башни.
— Запомни, сын мой, — менторским тоном говорил мне Кадет, жестом уставшего от мудрости патриарха воткнув подполковничий палец в арбатское небо, — выше Генштаба — только солнце!
— А что выше солнца, отец? — спросил я.
— И выше солнца — только Генштаб!
Кадет сильно нагнал на меня страху, когда сказал, что надо быть готовым к собеседованиям с очень строгим начальством.
— А какие могут быть вопросы? — робко спросил я, надеясь подготовить себя к интеллектуальной экзекуции.
— Самые разные, причем на них надо отвечать мгновенно, — заговорщицким тоном ответил матерый генштабист. — Например, сколько дверных ручек в ГШ? Ну! Быстро соображай!
Мои перепуганные мозговые извилины трескались от напряжения, но ничего путного сказать я не мог.
— Ручек в ГШ вдвое больше, чем дверей, провинция! А какой месяц самый короткий?
— Февраль! — радостно бабахнул я.
— Опять двойка — май. Три буквы. Теперь слушай задачку, которую тебе могут задать: один кирпич весит три килограмма, а полкирпича весит полтора килограмма. Сколько весит весь кирпич?
Ответ созрел мгновенно:
— Четыре с половиной кило!
— Да ты совсем тупой, — радостно отметил Кадет. — Один кирпич как весил три кило, так и весит… Но это еще семечки. Будут вопросы и посложнее. Допустим, с каким счетом 17 марта 1978 года закончился во Вьетнаме волейбольный матч между первой и второй авиационными эскадрильями триста сорок восьмого полка американской армии? Ну! Быстро!
— Три-два в пользу первой! — наобум врезал я.
— Ты явно не созрел для службы в ГШ, — печально подвел итог предварительного экзамена Кадет. — Во-первых, такого полка нет в природе. А во-вторых, в 1978 году вьетнамской войны уже не было… Но ты держись, может, и прорвешься…
Я искренне поверил в этот розыгрыш, и потому после разговора с Кадетом высокая торжественность моего настроения была сильно испорчена сознанием профессиональной неполноценности.
Но пути назад уже не было…
Прапорщик-контролер с видом надменного и строгого сыщика пролистал мое офицерское удостоверение личности, осмотрел разовый пропуск и огрызком карандаша сделал отметку в постовой ведомости.
Дальше был огромный холл с квадратными люстрами и двумя большими, в человеческий рост, зеркалами: в них перед заступлением на пост прапорщики и солдаты внимательно осматривали внешний вид своих абсолютных двойников.
Стены холла были облицованы плитами из сероватого полированного гранита (когда позже меня назначат на высокую должность старшего в команде полковников для похорон ответственного сотрудника заповедника Минобороны «Завидово», поставлявшего «дежурных кабанов» для охоты Брежнева, в траурном зале Центральной клинической больницы я увижу такие же плиты из серого полированного гранита, и память об этом сходстве посылала мне мрачные сигналы, холодя душу многие годы каждый раз, когда приходилось топать по холлу).
Два лифта постоянно заглатывали или выплевывали генералов и полковников вперемешку с людьми в гражданском, чьи лица источали многозначительность.
Под голыми вешалками двух раздевалок восседали две сосредоточенные старушки. Одна уткнулась в газету, другая — в клубок с вязальными спицами. С тех пор эту картину я буду наблюдать более десяти лет. Старушки числились гардеробщицами, но, наверное, только раз в году в гардеробе все вешалки занимались шинелями или плащами с генеральскими и адмиральскими погонами — в дни совещаний высшего руководящего состава.
Когда же и в Генштаб проникнет стихия коммерции, у старушенций начнется интересный бизнес — они станут приторговывать газетами, среди которых некоторое время особой популярностью будут пользоваться порнушные «Спид-Инфо» и «Еще!».
Кто-то заложил потом старух коменданту ГШ, и он запретил торговлю сексуальной макулатурой. Но тягу древних гардеробщиц к доходному бизнесу уже не мог остановить даже самый строгий приказ. Когда кто-нибудь из офицеров или генералов вешал плащ или шинель на вешалку, старушки с блудливым блеском в глазах негромко спрашивали: «Про это интересуетесь?» И на мгновение приоткрывали в руках «Красную звезду», в которую была вложена «Еще!» с грудастой голой телкой на обложке. Товар шел нарасхват. Причем покупатель в качестве довеска чаще всего был вынужден приобретать и «Красную звезду», дабы не попасть в пикантную ситуацию. Так приятное сочеталось с полезным.
Но это будет потом.
…Я посмотрел в зеркало лифта и увидел отражение хорошо поджаренной на солнце физиономии с красным облупленным носом и настороженными провинциальными глазами. Мне казалось, что она не вписывалась в строй бледновато-усталых или изможденных похмельем (но не потерявших остатков интеллектуальности) лиц, принадлежавших к военной элите.
Сквозь окно на лестничной площадке четвертого этажа я взглянул в большой внутренний дворик и был очарован каменным сооружением, разукрашенным лепниной и чудными металлическими решетками на окнах и дверях. Мой давний друг, сослуживец и коренной москвич полковник Евгений Буркун, большой знаток столичной старины, предупреждал меня о существовании этого скромного шедевра — старого здания метро «Арбатская», которое навсегда упрятано от посторонних глаз в беломраморной шкатулке Генштаба…
С помощью Жени я обратил внимание на еще одну потрясающую глупость: со стороны Калининского проспекта вход действующего метро был встроен прямо в здание ГШ. И хотя было совершенно очевидно, что такая зодческая идея увязывалась с наличием секретной ветки метро под «мозговым трестом армии», мои мозги не могли понять, как можно было, руководствуясь даже самыми оригинальными военно-прагматическими соображениями, вламываться в самое сердце старинной арбатской архитектуры…
Нервные мысли о невежестве власти в отношении отечественной истории и культуры будут прожигать меня все годы службы на Арбате. Было и другое…
Еще на заре демократии и дикого рынка под самыми окнами ГШ, прямо на его ограде, устроили выставку иностранного ширпотреба. С тех пор каждое утро можно было наблюдать «товарное наводнение» — гигантские развалы турецкого и другого импортного барахла от дешевых домашних тапочек до дубленок; челноки вываливали чуть ли не на генштабовские подоконники.
Жизнь офицеров и генералов на Арбате наполнилась неожиданными красками: сидя в кабинете над «ядерными» картами или над очередным прожектом военной реформы, можно было одновременно в упор любоваться голыми дамскими попками на обложках «Плейбоя», рюшечками на женских трусах «от Кельвин Кляйн» или романтически поразмышлять о зависимости дамского удовлетворения от конфигурации протекторов на французских презервативах повышенной прочности, яркая реклама которых «заглядывала» в генштабовские окна…
Поделиться книгой: