Семейный кодекс Санта Барбары

– Прежде всего неверную диагностику.

– Давайте я расскажу вам один случай, а вы уж сами решите, что это, врачебная ошибка или другое. Однажды меня часа в три утра разбудила знакомая и попросила срочно осмотреть ее дочь. Говорит, что у дочери приступ аппендицита, и такой сильный, что она просто теряет сознание. Я приехала к ним. Смотрю, она лежит белая как мел, вся в холодным поту. Я говорю, что это не аппендицит, во всяком случае, на первый взгляд. Самое опасное в том, что у девушки открылось внутреннее кровотечение. Я предположила, что возникло оно по причине внематочной беременности. Дочка еле-еле прошептала, что беременности у нее ни в коем случае быть не может. Знакомая тоже мне не верит: «Да у нее муж пять месяцев в командировке! Какая еще беременность!» Я тогда говорю: «Ладно, не будем спорить, сейчас время дорого». Я позвонила Николаю, он приехал, согласился с моим предварительным диагнозом и сказал, что спасти ее может только экстренная операция. Сосновский провел операцию, а я ему ассистировала. Из брюшной полости удалили около литра крови, потом фаллопиеву трубу, а затем и сам аппендикс. Дочь моей знакомой была спасена. Кстати, была спасена и ее личная жизнь. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. А что касается врачебной ошибки, то… В выписке был указан вымышленный диагноз – острый аппендицит, хотя на самом деле, как я уже сказала, приступ был вызван совсем другими причинами. Формально можно сказать, что Николай ошибся. Налицо были все признаки преступления: фальсификация диагноза при поступлении, выполнение нетрадиционного доступа, не обоснованное медицинскими показаниями расширение объема операции, наконец, вымышленный диагноз при выписке.

– Спасибо, Полина Васильевна, за эти сведения. До свидания.

Я вышла на улицу, и в это время зазвонил сотовый. Киря!

– Тань, записывай адрес.

– Давай.

– Ростовский переулок, 10, квартира 54. Там сейчас проживает сестра Скоровой Валентина Всеволодовна Карпова.

– Спасибочки тебе, Киря.

– Чего это ты как маленькая?

– Это, Киря, от избытка переполняющей меня благодарности, – с чувством произнесла я.

Дом, в котором жила Валентина Всеволодовна, представлял собой типовую пятиэтажку. Я поднялась на четвертый этаж, нашла 54-ю квартиру и позвонила в дверь.

– Кто там?

– Валентина Всеволодовна Карпова здесь живет?

– Да, здесь.

– Откройте, пожалуйста, мне надо с ней поговорить.

– А кто вы?

– Я частный детектив, хочу поговорить о Скоровой Натэлле Всеволодовне.

Послышался звук отпираемых замков. Дверь открылась, и на пороге показалась пожилая женщина в халате в мелкий цветочек. Она внимательно разглядывала меня сквозь очки.

– Вы из суда, да? – И, не дождавшись ответа, пригласила. – Проходите, пожалуйста.

По длинному полутемному коридору я прошла в небольшую, скромно обставленную комнату. Около окна стоял разложенный стол-книжка, рядом с ним стул с изрядно потертым сиденьем, у одной из стен расположился сервант. В углу на полированной тумбочке стоял телевизор.

– Садитесь, – пригласила хозяйка и пододвинула мне стул. Сама она села на старенький диван.

– Так вы из суда? – повторила она вопрос.

– Нет, Валентина Всеволодовна. Меня зовут Татьяна Иванова, я расследую убийство врача. У меня есть сведения, что он делал операцию Натэлле Всеволодовне – вскрывал ей гнойник в Третьей клинической больнице.

Пока я все это говорила, ее глаза наполнились слезами.

– Простите меня, – она отвернулась и смахнула слезы. – Столько лет уже прошло.

– Валентина Всеволодовна, я, собственно, хотела бы узнать, были ли у вас какие-нибудь претензии к Сосновскому Николаю Петровичу?

– Какие претензии, господь с вами! Николай Петрович все хорошо сделал и после операции очень внимательным был. Если бы не эти изверги, врачи эти… Все тянули, все тянули. Ой, – встрепенулась она, – а я вам ведь даже чаю не предложила. Я сейчас чайник поставлю.

– Да не беспокойтесь так, Валентина Всеволодовна, – пыталась остановить я ее.

– Нет-нет, я сейчас все приготовлю, мне нетрудно. И варенье мое попробуете, королевский крыжовник, сама варила.

Она скрылась на кухне. Я начала более детально рассматривать комнату и на одной из стен увидела большую фотографию двух женщин. Одной из них, несомненно, была Валентина Всеволодовна, а другой – удивительно на нее похожая ее покойная сестра.

Хозяйка вернулась из кухни с подносом и начала расставлять на столе вазочку с вареньем, заварочный чайник, чашки, тарелку с печеньем.

– Вот, пожалуйста, наливайте чай, пробуйте варенье.

– Валентина Всеволодовна, это вы с сестрой?

Я кивнула на фотографию.

– Да, это Наташенька и я. Теперь вот осталась я одна.

– Расскажите, как все это произошло. Почему ваша сестра попала в Восьмую больницу?

– Она ела рыбу и подавилась костью. Даже и не костью, а маленькой косточкой. На другой день пошла в поликлинику к врачу ухо-горло-нос. Он косточку не нашел и направил ее в ЛОР-отделение, как раз в Восьмую больницу. Наташу осмотрели уже те врачи, но косточку тоже не нашли. Сказали, что надо остаться в больнице, чтобы понаблюдать. На другой день я звоню в отделение, а мне говорят, что состояние сестры ухудшилось. Я прошу, чтобы ее позвали к телефону, а мне отвечают, что нельзя, потому что ей сделали какое-то там обследование и теперь она отдыхает. Таня, вы пейте чай, а то остынет, берите варенье.

– Да-да, я сейчас.

Я сделала глоток из чашки и положила в рот ложку варенья.

– Как вкусно! Никогда такое не пробовала. А дальше-то что, Валентина Всеволодовна?

– А дальше, – она тяжело вздохнула, – не выдержала я и сама поехала в эту больницу. Наташенька сидела, вся согнувшись в три погибели. У нее было какое-то серое лицо, а справа под челюстью, в месте укола рыбной косточкой, был отек. Она постоянно сплевывала в банку мокроту бурого цвета. Я спрашиваю: «Сестричка, дорогая, что они с тобой сделали?» Она отвечает: «Валя, они засунули мне в рот, а потом в желудок какую-то длинную твердую трубку, и теперь у меня внутри все горит». Я бросилась к лечащему врачу. «Что вы хотите, – говорит, – это была диагностическая процедура, после нее всегда такое состояние. Через пару дней все придет в норму». Я, дура, и поверила. А на другой день Наташе стало совсем плохо. Она вся горела, глаза были мутные, дыхание тяжелое, хриплое. Она увидела меня и еле-еле прошептала: «Валечка, я умираю». Я ей: «Да господь с тобой, что ты такое говоришь?» Но я видела, что ей на самом деле очень плохо. Я тогда подняла на ноги врачей. Уже и не помню, к кому обращалась и что говорила. Они как-то странно смотрели на меня и ничего не делали. И я решилась. «Я ее забираю», – объявила я заведующему отделением. Он посмотрел на меня как на ненормальную. «Да вы, – говорит, – не довезете ее. Больная нетранспортабельна. Лучше оставьте ее здесь». «Оставить ее здесь подыхать? – спрашиваю. – Она уже задыхается!» Он пожал плечами. В общем, отвезла я ее в Третью клиническую, по-старому в Третью советскую. Врач-мужчина, позже я узнала, что это и был Николай Петрович, сказал: «Немедленно оперировать!» Гнойник вскрыли, все прошло благополучно. Николай Петрович сам наблюдал Наташу после операции, не отходил от нее. «Не понимаю, – говорил, – почему такое течение?»

– Но что все-таки было написано в заключении после вскрытия?

– Там написали, вот слово в слово запомнила, что «дефекты пищевода были причинены диагностическими манипуляциями». То есть когда Наташе вводили эту трубку, они порвали ей пищевод. И знали ведь это! Но никто и пальцем о палец не ударил, чтобы исправить, пока еще не поздно было. Если бы я раньше вырвала сестру из рук этих живодеров!

– Валентина Всеволодовна, я знаю, что был суд.

– Да, мне посоветовали подать в суд. Адвокат сказал, что я могу требовать компенсацию за потерю сестры. Но на суде те, кто подписывал результаты вскрытия, от своего первоначального заключения отказались. Конечно, на них надавили. И вот нет больше моей дорогой сестрички. – Она снова смахнула слезы.

Я вышла от Карповой в подавленном состоянии. Очень тяжело было слушать эту историю. И если в устах Марии Петровны она звучала достаточно схематично, почти как в учебнике о человеческом безразличии и непрофессионализме, то рассказ Валентины Всеволодовны был просто криком души.

Дома я приняла душ, поужинала йогуртом с мюслями и легла спать.

Глава 3

Утром я проснулась с таким чувством, будто кто-то гладит мои щеки горячим утюгом. Не открывая глаз, я повернулась на левый бок. Утюг, кажется, выключила. Я приоткрыла веки и сквозь ресницы увидела, как потоки солнечного света заливают комнату. Лениво потянувшись, я решила еще немного полежать в полудреме. Но нет, хватит, хорошенького понемногу. Я решительно встала с постели, подошла к окну и открыла шторы. Солнце светило вовсю, слышалось бодрое чириканье воробьев.

Я приняла контрастный душ, энергично растерлась. Теперь надо немного покачаться, чтобы не терять форму. Потом я пошла на кухню и стала думать, что бы такое состряпать на завтрак. Остановила выбор на яичнице с ветчиной. Пока готовилась яичница, я сделала салатик с помидорами, огурцами и зеленью. Салат я заправила оливковым маслом с лимонным соком. Но еще моя душа кофеманки требовала своего. Наконец трапеза была окончена. Я подошла к окну, села на подоконник, закурила и принялась анализировать факты по делу Сосновского.

Итак, что же мы имеем. Николая Петровича Сосновского находят мертвым рано утром в городском парке с травмой черепа и изуродованным лицом. По словам Витька, точнее, по словам бомжа по кличке Профессор, который стал свидетелем убийства, преступник был моложе Сосновского. Профессор видел, как Сосновский передал убийце пачку денег. На следующий день с жизнью расстался сам Профессор. Это означает, что убийца заметил свидетеля и убрал его.

Идем дальше. Я выяснила, что Сосновский поддерживал вполне ровные отношения с коллегами и больными. По словам хирурга Перфиловой, которая работала с убитым в одной бригаде, Николай Петрович пользовался уважением больных и врачей. У руководства клиники он был на хорошем счету. Он умел высказать и отстоять свое мнение, порой был, как она выразилась, ершистым. Но в его действиях не было и тени формализма, не случайно о нем так тепло отзывалась Карпова Валентина Всеволодовна, сестра больной, которую прооперировал Сосновский. То, что он после операции лично наблюдал эту пациентку, хотя это и не было его прямой обязанностью, говорит о многом.

Еще я узнала, что Николай Сосновский был человеком деятельным. Подрабатывал, где только мог, возможно, и помимо Первой частной клиники. Правда, выяснилась одна деталь. Для благого дела, как бы это поделикатнее выразиться, он мог пойти и на подлог. Так произошло в Первой частной клинике с пациенткой, у которой никак не могло быть беременности, потому что длительное время отсутствовал муж. Совершенно понятно, что Сосновский получил за эту операцию приличное вознаграждение. Возможно, были и другие подобные случаи, и все с лучшими намерениями. Но ими известно куда вымощена дорога. Ладно, возьмем это на заметку. Может быть, по ходу расследования это пригодится.

За что же убили Николая? Да еще избили после смерти? Кому он отдал деньги? Скорее всего, это был долг. А может быть, и нет. Возможно, что убийца шантажировал Сосновского. Тогда деньги – плата за молчание. Он принес мало денег? Вероятно, поэтому преступник стал избивать Николая. В бумажнике Сосновского осталось около тысячи рублей, их убийца не взял. Не взял он и паспорт. А вот ключей от квартиры в карманах не оказалось. Тот, с кем он встречался в парке, взял их из куртки Сосновского, чтобы позже проникнуть в квартиру. В день преступления в квартире находилась Люба, ее присутствие нарушило планы убийцы. А вот потом ничто уже не мешало открыть родным ключом квартиру и перевернуть ее вверх дном. Нашел ли он то, что искал? И что он мог искать? Деньги? Какие-то важные документы? Надо наведаться в дом, где жил Сосновский, еще раз, поговорить с соседями. Может быть, кто-то из них слышал шум.

Я уже собиралась выходить, как вдруг раздался телефонный звонок.

– Таня, это я, Люба. Вы можете приехать ко мне как можно быстрее? Я у себя в салоне, на Петербургской, 196.

– Люба, что-нибудь случилось? Вы так возбуждены.

– Таня, у меня здесь лейка. Это она убила Колю! Таня, я нашла убийцу! Приезжайте скорее!

Час от часу не легче. Вчера Недорослев развлекал меня своим образцово-показательным допросом, сегодня Люба. При всей ее экзальтированности она все же производит впечатление здравомыслящей женщины. Надо же, лейка, которая убила Сосновского. Полный бред. Ладно, поедем, разберемся.

Салон Любы на Петербургской находился на первом этаже десятиэтажного дома в глубине двора. Я поднялась по ступенькам, открыла кованую дверь, вошла внутрь и оказалась в просторном холле. Сразу у входа, справа сидел охранник – высокий парень в униформе. Немного дальше за стойкой ресепшен посетителей встречала русоволосая девушка по имени Олеся, так было написано у нее на бейдже. Посередине холла стоял низенький столик, около него два удобных мягких диванчика бежевого цвета.

– Вы Татьяна? – спросила меня Олеся.

Я кивнула.

– Проходите. Любовь Алексеевна ждет вас.

Она проводила меня до кабинета. Еще по дороге были слышны крики, доносившиеся, судя по всему, именно из кабинета. Я открыла дверь. За большим столом в офисном кресле сидела Люба, а сбоку от нее в обычном кресле – немолодая женщина восточного типа.

– Вот, Таня, – закричала Люба, – полюбуйтесь. Это она убила Колю.

– Любаша, ты хоть представь нас, – спокойным тоном произнесла женщина. – Вы, очевидно, частный детектив, которого наняла Люба?

– Да, – ответила я. – Татьяна Иванова.

Поскольку Люба в пылу страстей забыла предложить мне сесть, пришлось самой позаботиться о себе. Я села на диван, как раз напротив женщины.

– А я Лейла Петровна Сосновская-Панкратова, сестра Николая, – представилась она. – У нас с ним общий отец, а матери разные. Некоторые особы, – она сделала ударение на последнем слове и выразительно посмотрела на Любу, которая сидела, обхватив голову руками, – бесцеремонно называют меня Лейкой. Но я не в обиде. Пусть себе, раз воспитания нет.

– Не тебе говорить о воспитании, – вдруг взвилась Люба. – Ты убийца, и твое место за решеткой!

– Люба, подождите, – вмешалась я. – Объясните, почему вы решили, что Лейла убила вашего и своего, кстати, брата?

– Вот-вот, изложи свою бредовую идею, – поддержала меня Лейла.

– И объясню! И вообще, не ори. У меня уже голова раскалывается от твоего крика.

– Она у тебя раскалывается от твоего же собственного крика, – возразила Лейла. – Представляете, Татьяна, пришла я к ней, решила поговорить, как с интеллигентным человеком, а тут такое о себе услышала… Что я и мразь, и тварь, и дрянь, и убийца, и еще кто-то, уже всего и не упомню, что она здесь выдавала!

Люба откинулась на спинку кресла и оперлась руками о стол.

– Да будет вам известно, – начала она торжественно, – что Лейла Петровна, – теперь она подчеркнуто вежливо обратилась к Лейле, – примерно год назад требовала, чтобы Коля отдал ей часть денег от продажи квартиры их отца в Тольятти.

– Было такое дело, – согласилась Лейла. – А что, разве я не имею права на свою долю?

– А что тебе Коля ответил? Он тебе сказал: о’кей, дорогая сестренка. Но только если ты переедешь в Тарасов и будешь ухаживать за отцом. Вот тебе, говорит, ключи от квартиры. Он, Таня, продал квартиру отца в Тольятти, когда тот уже был не в состоянии жить один, перевез его к себе и купил здесь однушку. Он даже был готов отдать тебе его пенсию, только ухаживай за немощным стариком. А ты что?

– А я в это время работала в Италии. Тоже, между прочим, не прохлаждалась!

– Так чего же тебе еще надо? Вот и уматывай обратно в свою Италию! Таня, я вот как рассуждаю: Лейка решила добиться своего, получить долю от продажи квартиры. Раз Коля отказал ей, она его убила, чтобы хоть так получить наследство! А известно ли тебе, уважаемая Лейла Петровна, – тут Люба снова перешла на торжественный тон, – известно ли тебе, что убийца не может наследовать имущество убитого?

Лейла всплеснула руками.

– Что ты такое несешь? Как я могла убить Колю, если я в это время была в Риме? Ты же сама вызвала меня на похороны!

– А что, ты не могла нанять киллера? – не сдавалась Люба. – Вполне могла.

– Да у тебя просто маниакальный бред! Ты давно была у психиатра?

– Ах, ты, – вскочила со своего места Люба и двинулась на Лейлу. Та тоже начала подниматься.

– Дамы, дамы, брейк, – вмешалась я и встала между ними. – Пауза. Разойдитесь каждая в свой угол.

Лейла махнула рукой и, развернувшись, вышла из кабинета. Дверью она хлопнула с такой силой, что где-то рядом зазвенела рама в окне.

– Куда? – закричала ей вслед Люба. – Вадим, держи ее!

– Звали, Любовь Алексеевна? – показался в дверях охранник.

– Вадим, идите, – отпустила его я. – Мы уже все выяснили.

– Люба, – начала я, когда Вадим закрыл за собой дверь, – Лейла не может быть причастна к этому преступлению.

– Но как же?

– Послушайте. Мне удалось выяснить, что смертельный удар по голове Николаю нанес мужчина моложе его. Перед этим ваш брат отдал ему пачку банкнот. Согласитесь, что если Лейла наняла киллера, чтобы убить брата, зачем тогда он отдал ему деньги? Логичнее предположить, что преступник и жертва были знакомы. Вы лучше вспомните: кто-нибудь из окружения Николая мог его шантажировать, угрожать ему? Например, намекать, мол, не заплатишь такую-то сумму, будет худо, все узнают то-то и то-то.

– Да что ему было скрывать? Я же вам говорила: Коля был добрейший человек, отзывчивый, душевный. Всегда готов прийти на помощь. Вы спросите его соседей, тете Вале он не раз чинил бачок унитаза, поправлял дверной замок. Да мало ли еще что.

– Я как раз собиралась поговорить с соседями вашего брата. Вдруг кто-нибудь из них слышал шум? Такой погром в квартире не мог остаться незамеченным. Кстати, вот вам еще доказательство непричастности Лейлы. Если бы дело было только в деньгах, не было бы нужды переворачивать все вверх дном. Нет, здесь что-то другое.

– Искали завещание. Нет, я просто уверена, что это Лейка перевернула все в квартире вверх дном, – стояла на своем Люба.

– Кстати, а оно было? Я имею в виду завещание.

– Насколько мне известно, нет. Сберкнижки были, но там лежали небольшие суммы.

– А деньги, вырученные от продажи квартиры в Тольятти?

– На них Коля купил квартиру в Тарасове. Он же предлагал этой новоиспеченной итальянке: живи в отдельной квартире, ухаживай за отцом. Так нет, отдай ей деньги, и все тут.