Золотая рыбка

— Для того, чтобы оставаться в пределах возложенных на меня обязанностей — совершенно точно. Видишь, я даже кейс с бумагами прихватила.

— Кейс? Я-то решила — косметичка. На тебе же, вроде, пока ничего не лежит?

— Ну что я, совсем чукча? Тон, пудра, немного помады. Хорошие духи и маникюр, вот, — Полина показала руку с серебряным колечком. Узкие ногти хорошей формы были коротко пострижены и покрыты бесцветным лаком.

— На фортепианах собираешься музицировать?

— Балда. Посуду мыть.

… Особняк в охраняемом поселке производил рекламное впечатление. На улице и в двух гаражах стояли машины. Парковые фонари такие, как у памятника Пушкину, только поменьше, освещали дорожку между газонами, ведущую к подъезду. Усиленные наряды секьюрити не патрулировали вход, вдоль металлической ограды не бряцали цепями овчарки. Было очевидно, что встреча в особняке с башенками предполагалась не на самом высшем уровне.

Хозяйка в потрясающем воображение своей стоимостью платьем выглядела мило и довольно заурядно — тип домовитой, полнеющей грузинки, почти красавицы, но по всем параметрам чуть-чуть не дотягивающей до «десятки». Нос длинноват, кожа темновата, зад слишком низок, а ноги, возможно, далеко не стройны. Но какие восхитительные глаза! Копна жестких вьющихся волос, узкие нежные кисти, как на полотнах старых мастеров, и голос — низкий, ласкающий, с мягким, приветливым акцентом.

Россо, то есть Марк Вильяминович Красновский, в офисе — однозначно породистый еврей, в домашней обстановке смахивал на итальянского тенора. Белый смокинг, бабочка и выразительная жестикуляция придавали ему нечто торжественно-концертное. Особенно живописно он смотрелся на фоне мраморного камина, над которым висело зеркало в тяжелой бронзовой раме, а в зеркале глянцево поблескивало отражение рояля с корзиной орхидей на смоляной крышке.

Двух представленных Рите мужчин из руководства фирмы она уже видела на совещаниях, но не запомнила. Не смогла зафиксировать в памяти их и на этот раз — хорошие очки, прекрасные костюмы, корректные, ненавязчивые манеры и соответствующие спутницы. Под тихую музыку, вероятно, Вивальди, гости с аперитивами живописно расположились в углах гостиной.

В глубоком кресле под лампой с книгой в руках отдыхал господин из породы бухгалтеров «застойных» времен. Слегка жеваный темный костюм, тяжелые очки с толстыми стеклами, скучное лицо неопределенного возраста. Для довершения образа не хватало сатиновых нарукавников и старомодного калькулятора.

— Николай Гаврилович, — представился «бухгалтер», слегка оторвав зад от кресла и кивнув головой приблизившимся не столько к нему, как к буфету с напитками дамам. Руками он придержал на коленях раскрытую книгу, оказавшуюся альбомом Босха.

— Алла, Полина. Можно без отчества, мы ещё совсем юные. — Алла отвернулась, но человек крякнул, привлекая внимание:

— Простите, уважаемые дамы… К-хе… М-м… Вот вы молоды, современны, объясните старику, что в этом Дали находят? Какие-то глубины, нечто апокалиптическое?

— Вы рассматриваете, насколько я вижу отсюда, альбом знаменитого нидерландского художника Босха, — заметила Полина с неожиданной для себя резкостью. — Он жил в пятнадцатом веке. И если вы внимательно приглядитесь к репродукции «Сада наслаждений», то заметите — очень многое ему удалось предугадать. И в современном мире, и в человеческой природе.

— Э-э… — Николай Гаврилович, захлопнув книгу, посмотрел на обложку. — Прошу прощения. Босх. Иероним Босх… Запомню, запомню…

Алла увела Риту к столику:

— Откуда только извлек Россо это ископаемое? Очевидно, что не из итальянской родни. Наш мужичок.

— Никакой он не наш. Ископаемое. — Полина с отвращением передернула плечами.

— Ну ни капельки в тебе нет демократизма, Ласточкина. Не любишь народ. Аж вся шерсть дыбом встала, как у кошки на собаку.

— Нервная. Даже мурашки по коже… Фу, ерунда какая…

— Прекрати. Можешь не комплексовать. Компания, как видишь, не поражает воображения. Если не знать стоимости платья Фредди. Впрочем, может, она несколько преувеличила… А… вот появился весьма забавный человечек.

Некто огромный, черный, раскланявшись с «бухгалтером», направился к дамам. Полина инстинктивно отпрянула, протягивая ему руку. Пятерня амбала казалась железной, мощной и неуклюжей, словно ковш землечерпалки. Кончики попавших в неё полининых пальцев дрогнули и тут же выскользнули. Она выдавила улыбку, потому что с детства знала — с инвалидами и увечными надо держаться предельно дружелюбно.

Однако у Травки, — так звали помощника, друга и телохранителя Россо, никаких увечий в лице и теле не наблюдалось. Напротив — торжествующая полноценность. Типаж генерала Лебедя, только ещё масштабней и суровей. А глаза пристальные, холодные, глядят из узких щелей под тяжелыми надбровьями, как дула из амбразур… Одет охранник был во все черное трикотажный тонкий свитер с высоким воротом и кожаные брюки.

— Ну, как тебе дядя Травка? Не напугал? — спросила Алла, беря с подноса на сервировочном столике коктейль.

— Жуть. Я думала, такие только в триллерах водятся. Мороз по коже.

— А у него, думаю, пушка в кармане, какие-нибудь нунчаки припрятаны или стальная струна, чтобы накинуть сзади на тонкую шейку и душить, душить… — Алла рассмеялась. — Для этого Красновский его и держит. Вроде черного терьера — страшный, но добрейший пес. — Она посмотрела на часики, украшенные бриллиантами. — Сейчас явятся главари. И всех пригласят к столу.

— Ты мне скажи, когда можно будет по-английски удалиться, — попросила Полина, — Никак не пойму, к чему сей сон. Может, я Россо или Фредерике во сне привиделась?

— Может, — серьезно согласилась Алла. — Не сосредотачивайся и хлебни вот это — вкусненькое. Бокал — пол твоей зарплаты.

— Ни-ни. На работе не пью, — отказалась от вина Полина.

— Ну вот. Хозяева поспешили к дверям принимать гостей, — Алла оставила бокал и двинулась в холл.

— Не звонил никто, — удивилась оживлению Полина.

— У них у всех третья сигнальная система — звонилки по всем штанам растыканы. Готовься приветствовать шефа.

Полина почувствовала, как зачастило сердце. Мысли об Глебе Борисовиче преследовали её с первой встречи. Ну, конечно, фантастические, не имеющие к реальности никакого отношения. Он любезен, сдержан, всегда погружен в некие, наверно, очень важные проблемы. Но, похоже, знает, что такое печаль и задает себе немало серьезных вопросов. Не обзавелся женой, потому что не встретил ту самую. Ведь Глебу Борисовичу трудно подобрать пару, хоть исколеси всю Россию и Европу. Но однажды он встрепенется, отогнав деловые заботы, откроет глаза и увидит Ее…

Вот он появился в дверях, пропуская вперед высокого мужчину и даму. Полина напряглась, как от удара, и в следующие минуты переключилась на «автопилот». Она видела происходящее как бы сверху — как те, кто рассказывал о своей жизни после смерти, о полетах над операционным столом или местом страшной катастрофы.

В центре холла суетились пятеро. Высокий мужчина снимал пальто в то время, как Россо освобождал от шубы даму — не очень молодую, щуплую, как школьница, с коротко подстриженными, совершенно седыми голубоватыми волосами. У мужчины тоже сильно серебрилась волнистая шевелюра, а в осанке угадывалась офицерская выправка. К Полине, поддерживая под локоть седую женщину, шел Андрей Дмитриевич! Всего два часа назад он сообщил дочери, что отправляется вместе с Соней в гости, а о знакомстве с шефом Полины ни разу даже не заикнулся!

Все заохали, заахали, Полина «спустилась» в центр оживленной группы, чтобы в изумлении выслушать забавную историю: Ласточкина пригласил на новоселье старый знакомый Красновский. Лишь в машине Глеба Борисовича, взявшегося доставить Андрея Дмитриевича в загородный дом, тот узнал, что его дочь, по чудесному стечению обстоятельств является секретарем директора и ближайшего приятеля Марка Вильяминовича.

— Вообще-то я догадывался, под чьим началом ты состоишь, но не хотел говорить. Ты непременно решила бы, что я нажал на рычаги и устроил себя в «Атлант», как говорили раньше, по блату, — объяснил Полине Андрей Дмитриевич.

Красновский дружески приобнял девушку за плечи:

— Ласточкин — фамилия не редкая. Но мне показалось забавным такое совпадение. Просмотрев досье, Полина Андреевна, я сообразил — в нашем коллективе трудится дочь славного генерала, героя, уважаемого в самых высоких кругах человека… Так что вы, Поленька, воскликните радостно: «Мир тесен!» и улыбнитесь. Право же, вы попали в совсем неплохую компанию.

— Это она уже уяснила, — Алла подхватила Риту под руку. — Не только работать, но и находиться со мною рядом — редкое везение для юной леди.

Вслед за хозяйкой гости прошли в столовую, где был накрыт большой стол. На стенах, для услаждения взоров, висели натюрморты классической школы, а в вазах повсеместно стояли цветы и фрукты. Сладкий аромат золотых ананасов в сочетании с терпкой свежестью белых роз, создавали атмосферу изысканной роскоши.

— Кажется, у тебя сегодня слишком много впечатлений, чтобы реагировать ещё и на меня, — тихо сказала сидевшая рядом с Полиной за столом Соня. — Не извиняйся, я все понимаю. Удивительное совпадение! Андрей никак не ожидал встретить тебя здесь. Все отлично получилось, не хмурься и обрати, пожалуйста, внимание на кавалера справа. Он явно старается очаровать тебя…

Соня имела в виду Глеба. Он пребывал в отличном настроении и всячески развлекал Полину, проявляя в рассказах о себе неожиданную откровенность.

— Увы, я из породы новоиспеченных купцов, хотя и потомственный пролетарий. Представьте: провинция средне-русская, глушь, застой, чернуха, а энергии — на целое министерство! Да ещё тщеславие наполеоновское. Господи святый, и откуда у меня такая тяга к завоеваниям? Гордость? Жадность? Не знаю… Стыдно признаться, но мне везде и всегда непременно надо было стать лидером. Отсюда постоянно расквашенный нос, конфликты со школьной администрацией, позже — приводы. В детскую комнату милиции. До более высокого ранга, слава Богу, не дошел. Направил энергию в мирное русло. — Он серьезно посмотрел на Полину. — Вроде получается, а? Вкалываю, как негр, утром мокну в ледяной воде, подчиненных держу в строгости… Вообще-то, вы заметили, я не увлекаюсь саморекламой. Но иной раз так и подмывает выговориться.

— Бывает. Особенно под хорошее вино. — Полина сосредоточилась на еде, сдерживая желание признаться в том, что и её как раз сейчас тянет рассказать о себе. Именно ему — купцу-завоевателю. Она внутренне ликовала: понятно, почему их тянет к откровенности, родство характеров дает о себе знать.

Все вокруг волшебно преобразилось — неприметные мужчины оказались остроумными, сухонький «бухгалтер» Николай Гаврилович обнаружил приятную деликатность и аристократическую виртуозность в использовании столовых приборов, Фредерика, разрумянившаяся от вина, стала полной красавицей и даже в лице Травки проглянула бульдожья симпатичность.

А подтянутый, помолодевший рядом с Соней отец, сидящий за одним столом в компании дочери — именно в той, в которой ей полагалось блистать, представительный, благородно-сдержанный, умный, а главное, — счастливый это уж и вовсе кружило голову.

Подачей блюд руководили официанты. Никто из гостей не бегал на кухню с грязной посудой и тем более не предлагал свои услуги в помощи по хозяйству.

Перед десертом Фредерика объявила танцы, ссылаясь на итальянскую традицию. Глеб тут же пригласил Полину и не отпускал её очень долго, не обращая внимания на смену мелодий и слабый энтузиазм других пар. Они просто топтались на месте в интимной полутьме гостиной, среди роскоши, так украшающей, по мнению знатока — Бальзака, проявления нежных чувств.

— Выпьем на брудершафт или перейдем на «ты» в рабочем порядке? Предложил Глеб Борисович своей секретарше.

— Попробуем. — Полина лишь изредка поднимала глаза на Глеба, и каждый раз обмирала от близости его лица, тепла неофициальных прикосновений. Случись сейчас нечто катастрофическое, наподобие гибели Помпеи, Полина не сомневалась бы, что успела взять от жизни лучшее.

Вместо катастроф в ближайшие недели Полину Ласточкину окатило лавиной сказочных удач. Отец вновь проявил энтузиазм к работе, тесно законтачил с шефами «Атланта», поздно возвращался домой, коротко объяснив дочери запах коньяка и парадную форму одежды: «Восстанавливаю связи».

После напряженного периода совещаний было решено создать дочернее предприятие «Атланта» под названием «Оникс». А поскольку деятельность новой фирмы основывалась на контактах с бывшими коллегами генерала по военно-промышленному комплексу, директором «Оникса» был назначен Ласточкин. «Оникс» приобрел реконструированный особняк в переулке на Сретенке. Коллектив разделился — Россо возглавил «Атлант», там же осталась Алла и большинство основных сотрудников. Глеб Борисович стал содиректором Ласточкина, а Полина — руководителем отдела информации.

Юридические формальности уладились с фантастической быстротой. «Оникс» приобрел законный статус, представительное помещение, офисное оборудование. Был спешно дополнен коллектив, отпечатаны бланки, приобретены автомобили. В кабинете дирекции с утра кипела работа, отдел информации готовил справки к заключению договоров. Полина ещё толком не поняла, какая сфера деятельности станет ведущей для «Оникса», а на счета фирмы уже поступали крупные суммы.

Ласточкины переехали в новую квартиру на Ленинском проспекете, арендованную фирмой. Здесь был выдержан стандартный уровень европейского комфорта, обстановка и бытовая техника блистали новизной.

Как-то вечером, ужиная в просторной, соединенной с гостиной кухне, только что доставленным шофером Андрея Дмитриевича «пайком», отец и дочь долго молчали. Набор дорогих деликатесов и самых доброкачественных напитков стал постоянным на их столе. Но к этому все ещё трудно было привыкнуть.

— Полюшка, у тебя крыша от такого темпа не поехала? Подобная операция называется «произвести ураганный огонь и занять позиции». Действуешь по приказу, который не обсуждается. — Андрей Дмитриевич открыл бутылку коньяка Remy Martin и налил в рюмки. — Выпей немного, согреешься.

— Меня и вправду трясет. Холод изнутри, словно льдышку проглотила, а она не тает. Но льдышку вместе с шампанским.

— Это мандраж. Уж очень все круто завертелось. Опять я кому-то пригодился. Опять автомобиль, спецзаказы, офис… Мне бы радоваться… А ощущение такое, что кого-то обманываю. Может, не по плечу мне такие дела? В бизнесе ведь, Полина, правила особенные, к ним ещё приноровиться надо.

— Ох, и не знаю, папка… Может, так и происходит: человек мечтает, мечтает о чем-то, заведомо далеком от реальности. И вдруг — бац! Извольте: карета подана, лакеи ждут, дворец, принц… Владейте, любезнейшая. А мечтательница испугалась, забилась в угол и просит: оставьте, как было, я ж, тетенька волшебница, пошутила.

— Хочешь сказать, что по поводу Глеба сомневаешься?

— Непонятно как-то… Все сдерживаю себя: проснись, Инка! Почти два месяца встречаемся, в ресторанах самых престижных несколько раз ужинали. Смотрит он на меня… ну, в общем, не совсем платонически. При этом отношения чисто дружеские. У меня такое впечатление, что он одинок и нуждается в человеке, с которым можно поделиться проблемами. Но довериться не может, вроде что-то скрывает.

— Х-м… Думается, этот молодой человек вообще не расположен к откровениям. Любезен, мягок на поверхности. А все важное прячет внутри, в железобетонном бункере.

— Значит, я отдушина бункера. Честь, конечно, большая, и всеже… Полина пожала плечами, смутилась. — Я ведь не просто «хороший парень».

— Ты очаровательная женщина, Полюшка, только не хочешь этого проявлять. — Андрей Дмитриевич обнял дочь. — Соблазном быть не хочешь. Зря, детка, ты же сама его на дистанции держишь.

— Вот и Алла так говорит.

Дружба Аллы и Риты продолжалась. Теперь, встретившись после работы, они заезжали в маленькое уютное кафе, где могли вдоволь наговориться. Ни разу Алла не пригласила подругу к себе. Дорога за город, конечно, дальняя, и у Аллы, очевидно, были причины не приводить в дом девушек. Она частенько упоминала о неравнодушии супруга к женскому полу и своей гипертрофированной ревности.

— Если бы я его, кобеля, за хвост не держала, завел бы мой Геша целый гарем. А что? Коттеджный городок на двадцать семей — и все свои!

Полина без энтузиазма поддерживала не близкую ей тему и переходила на свои, все ещё казавшиеся нереальными жизненные перемены.

— Уж очень все как-то быстро получилось. И фирма наша и внимание Глеба… Ни с того ни с сего Ласточкины стали предпринимателями-бизнесменами. Отец хоть и держится, но он тоже малость в шоке. Раньше ведь пока какое-нибудь решение примут, пятилетка пройдет.

— Время другое. Каждый день закручивается какая-нибудь крупная сделка или глобальная афера. Кого-нибудь отстреливают, кто-то отправляется в тюрягу, другой покупает особняк на французской Ривьере и путает нули в растущих банковских счетах… Эх, ускорение несвободного падения… Можно, конечно, отсидеться в болоте, задыхаясь от зависти к «везунчикам», тем, кто ухитрился вырваться в «инициативную группу». И рассуждать «о доблестях, о подвигах, о славе»… зависит от характера. Увы, я не из тех, кто послушно стоит с кошелками у края тротуара, пережидая пока пронесутся мимо чужие «мерсы» и обдадут грязью. — В черных глазах Аллы промелькнула злинка. Может, оно так и честнее, только не для меня. Да и ты, Инка, не из смиренниц. Ведьмачья порода. Не даром на тебя Глеб Борисович глаз положил. У него вообще-то на моей памяти серьезных баб не было. Весь в делах выше крыши. Если и отвлечется, то на минутку, в качестве гормональной разрядки.

— Значит, у него кто-то есть. Ведь меня он не трогает, никаких попыток к переходу на интим не осуществляет, — призналась Полина.

— Да ну? — Искренне удивилась Алла. — Я полагала, это он для совместного с тобой пользования трехкомнатную квартиру приобрел. Через меня кое-какие бумаги прошли.

— Я слышала, он снимает однокомнатную в Чертаново.

— Снимал, когда в Москву из Орла перебрался. И теперь там обретается, пока ремонт не завершат. Роскошная, слышала, хата. Неужели не приглашал? Выщипанные дугой смоляные брови Аллы недоверчиво поднялись.

— А тебя? — подозрительно прищурилась Полина.

— Я женщина замужняя. Муж ревнивый, гирей пудовой, как теннисным мячиком играет. — Алла вздохнула. — А то я, возможно, и не отказалась бы. Глебушка — мужик интригующий. Шрам на левой скуле заметила? Молчаливость, усмешка… С женщинами фривольности не позволяет, а в постели наверняка деятельный. Поверь моему опыту. И не тяни, радость моя, не тяни. Глядишь, передержишь. Вокруг него немало умниц крутится. Перехватят, случаем, поночевать, а потом уж будет сложнее.

— Ты не понимаешь, Алла. Я его, как женщина, вовсе не интересую… Вернее, иногда кажется, что-то проскочит, какая-то искра и… Но он глаза опустит, помолчит и все, — проехали.

— Господи! — Алла всплеснула руками. Блеснули перстни из белого золота — желтое она из принципа не носила — «не мой стиль». — Ты-то чего ждешь? В мячик никогда не играла? К тебе подача идет, а ты, вместо того, чтобы взять, в сторону отскакиваешь… Да, плохи дела… Вот такие умницы одиночками и остаются. Так и сидят клушами, куда пальцем ни ткни.

— Да он ведь ни разу ничего не сказал, не намекнул даже…

— А ты спроси. Прямо так и спроси! Или, ещё лучше, сама признайся. Сдержано, но страстно. Чтобы и слезы, и любовь. Ну, ты сориентируешься, ведь не водевиль, серьезная драма разыгрывается.

— Не могу. Всегда думала, что инициативу в этом деле должен проявлять мужчина. Кроме того, как известно, холостяки нежные чувства со стороны строгих дам воспринимают как перспективу брака, а брак для них — хуже удавки.

— Правил нет. Есть индивидуальный подход. Вот сама сценарий и сочиняй. Только смотри, Инка, не тяни. И, к тому же, подналяг на самосовершенствование. Аэробика, сауна, массаж — это раскрепощает женщину… В конце концов, борьбу свою японскую вспомни. О-очень способствует. — Алла игриво подмигнула.

Полина приняла советы к сведению, стараясь не выглядеть синим чулком и букой. Но приближался Новый год, а в её отношениях с Глебом мало что изменилось. Правда, он часто разъезжал по командировкам, а когда возвращался, зарывался в работу. Отец тоже просиживал в своем благоустроенном офисе по двенадцать часов, выглядел усталым и озабоченным. Полину в дела он не посвящал, да она и не рвалась. Интерес к бизнесу явно не пробуждался. Зато хорошо пошли занятия в автоклубе. На семейном совете было решено приобрести машину, водить которую предстояло Полине.

Глава 7

Новогодние празднества всегда что-то обещают. Даже если сто раз дал себе слово провести вечер в семейном кругу, посмотреть телевизор и с легким сердцем залечь спать, даже если убедил себя, что ждать сюрприза бессмысленно и унизительно, все равно ждешь. До Нового года оставалось полтора дня, и сердце Полины трепетало от каждого звонка. В «Ониксе» царила напряженная рабочая атмосфера. За гармошкой жалюзи падал снег, звонили телефоны, урчали факсы, тихо гудел компьютер. На столе Риты лежали бумаги журналы, справочники, бланки. Она смотрела в окно и ждала.

Тридцатого, на исходе рабочего дня, Полина подняла трубку селектора и услышала Его голос:

— Как у тебя со временем? У меня полный завал. Только что стало очевидно, что раскидать все дела в этом году все равно не удастся… Ни черта не соображаю. Может, хлебнем кислорода?

И вот они оказались в «форде» Глеба, удаляясь от центра Москвы. Полина ничего не спрашивала, искоса поглядывая на профиль, в котором преобладали сегодня жесткие, решительные линии. Она тихо порадовалась, что надела новое пальто-накидку цвета индиго, от которого её глаза светились сапфиром. И волосы, оказывается, очень кстати вымыла новым шампунем с серебристым оттенком. Они развивались в потоке воздуха легкими паутинками, окружая лицо лунным свечением.

— Не возражаешь, если махнем за город? Хочется среди елок постоять. Задрать лицо к небу и ни о чем не думать.

— Прекрасная идея. Стоит попробовать.

Глеб свернул на окружную. Шеренги ярких фонарей освещали синие, уже совсем ночные сумерки. Кое-где возле спальных районов белели заснеженные перелески, насквозь просвеченные огнями домов.

— Что ты думаешь обо мне? — коротко спросил Глеб.

— Только хорошее, — кляня себя за уклончивость, ответила Полина. Вместо того, чтобы взахлеб живописать, как восхищает её работоспособность директора, в какой трепет приводит деловая хватка, как волнует близость и сколько несбывшихся надежд дарит каждая встреча, она снова предпочла отмалчиваться.

— Я зануда, фанатик, забитый, как мой компьютер всякой цифровой дребеденью. Только с виду хлыщ, а на самом деле — шпана. Хорошим манерам меня обучала девяностолетняя дворянка, выпускница Смольного. Два раза в неделю я ходил к ней на занятия. Потом я обнаружил свою глухую необразованность. Классическая музыка, литература, живопись для меня непаханная целина. Кое-что нахватался по верхам, память цепкая. А копни поглубже — темнота! Я стихов не знаю. В школе не учил, теперь нет времени. Я даже не смотрю видак и не в курсе, как сейчас принято объясняться с женщиной. Ну, если речь идет о серьезных чувствах, а женщина чрезвычайно воспитанная…

Полине надо было положить голову на его плечо или погладить затылок, но она сжалась, сдерживая участившееся дыхание.

— У тебя, вероятно, была большая любовь. Но этот парень оказался недостаточно сильным, чтобы удержать её. А ты не умеешь приспосабливаться, ненавидишь компромиссы. Скажи прямо: что во мне тебя не устраивает? — Глеб говорил медленно и строго, словно обсуждал пункты солидного контракта Полина почувствовала — настал самый ответственный момент. Она набрала полную грудь воздуха, затаилась, слыша, как колотится в висках сердце, и зажмурилась.

— Я давно люблю тебя, — с облегчением выдохнула девушка. И расплакалась от жалости к себе. Сейчас он начнет её успокаивать, а потом станет избегать. Дружбы уже не вернешь.

Глеб резко затормозил у обочины. Крепко сжав плечи Полины, развернул к себе и поцеловал. Не братским и не прощальным поцелуем. Они целовались долго, позабыв обо всем на свете, пока припаркованный сзади трайлер нервно не засигналил.

Глеб сказал: