Помоги проекту - поделись книгой:
Владельцы его постарались максимально приблизить идею к всемирно известному «Studio54», гремевшему на Манхэттене в семидесятые годы своими феерическими вечеринками, шумными скандалами, культовыми персонажами. В Москве американские идеи не прижились. Народ еще и клубов-то нормальных не видывал, поэтому очереди перед открытием вытягивались на несколько десятков метров у входа. Строгий фейсконтроль, зарубающий даже известных накокаиненных музыкантов, художников и поэтов с подругами – актрисами и певицами, как в оригинальном варианте, здесь не требовался. Достаточно было, напротив, создать атмосферу гламура и пригласить звезд потусоваться, чтобы о клубе сразу распространялась молва и росла его популярность. В результате очереди у входа и нездоровый ажиотаж, невозможность достать пригласительные и ощущения счастья, если удалось-таки прорваться внутрь. А что внутри? «Самая большая стойка бара в Восточной Европе», неизведанные еще и манящие «Оргазм» и «Секс на пляже», красивые девочки-хостес, набранные в московских модельных агентствах путем сложных кастингов, которые впору для выбора «Мисс Вселенной» (кстати, одна из девочек, работавшая в ту пору хостес в «Трансфере», буквально через полгода выиграла конкурс «Мисс Вселенная» – парадоксы времени). Сейчас же, днем, здесь царил прохладный полумрак, и только уборщицы натирали барную стойку, за которой будут чудодействовать ночью бармены (тоже, кстати, из моделей), и прохаживался дневной менеджер, озирая свои владения.
Лисов и Принц прошли в менеджерскую и, усевшись на вертящиеся кресла, без долгих предисловий перешли к делу. В двух словах они изложили свою идею, заключавшуюся в организации в «Трансфере» каждый понедельник модного дня с показами коллекций. Смысл был в том, что из двух представляемых в один день коллекций путем оценки аплодисментами зрителей выбирать победителя в каждой паре. Интрига, экшен, популярность, успех. Для затравки предлагалось открыть программу показом двух наиболее звездных на тот момент дизайнеров современной России. Такой остросюжетный поворот должен наверняка привлечь зрителей и других модельеров, которых еще не так много в нашей стране. Чтобы никому не было обидно, соревнование подается в несколько шутливом тоне, дабы не оскорбить творческое кредо проигравшего. Принц с горящими глазами изложил все это на одном дыхании и, резюмируя, предложил срочно изготовить пригласительные билеты, дизайн которых уже подготовлен им. Есть также и примерный список гостей, и манекенщицы, а если возникнет проблема с ведущим вечера, способным превратить действо в веселое шоу, то Принц сам готов выйти на сцену: фактура позволяет, язык подвешен. Закончив, Принц сфокусировал взгляд на Лисове, который на протяжении всего рассказа мерно покачивался на стуле. Его лицо не выражало оптимизма.
Лисов узнал арт-менеджера, который принимал их и, судя по всему, должен был выносить решение о том, насколько клубу «Трансфер-Экспрес» выгодно организовать на своей сцене эту программу и самое главное – сколько за это платить продюсерам Лисову и Принцу. То был известный в голубой тусовке Москвы Алексей Видгер по кличке Лесик. Самое неприятное заключалось в том, что некоторое время тому назад Лесик приезжал устраиваться на работу в Дом моды Сергея Шаповалова. Сначала они заперлись с боссом в его кабинете и даже выпили пол бутылки коньяку, подаренного Шапику кем-то из поклонников. Уборщица на следующий день восстановила картину по беспорядку в кабинете и предметам, задействованным в ходе «собеседования». Шапик явно показывал претенденту на должность пиар-менеджера Дома публикации о себе и своих коллекциях из самых разных изданий, любовно вклеенные в альбомы, составлявшиеся еще прежним пиарщиком, вызывал в кабинет штатную примерочную модель Инну, выкладывал на стол наброски с идеями на новый сезон. Но затем что-то разладилось в их беседе, и Лесик через какое-то время вылетел как ошпаренный и скрылся за вертящимися дверями Дома. Обида могла вспыхнуть по пустяку, из-за неосторожно произнесенного слова или имени, являющегося табу для одного из них, скорее всего для Шапика, который не терпел конкурентов (в лице хотя бы Классика) и терпеть не мог, когда ему перечат или высказывают несовпадающую с его собственной точку зрения.
Увидев знакомое лицо, Лисов сразу понял, что лучше не засвечивать имя Шапика, а начать предложение с другого конца, но Лесик, во-первых, уже узнал его, свидетеля своего позорного бегства, а во-вторых, Принц с места в карьер стал козырять известными именами, не замечая, как темнеет лицо Лесика и как усаживается он в кресле, выпрямляя спину. Тем не менее Принцу дали выговориться по полной, и лишь потом начался спектакль, который Лисов ждал с замиранием сердца.
– Вы такие быыыыыыыыстрые! – осуждающе протянул Лесик и с негодующим видом обернулся к сидящим за его спиной менеджерам клуба.
– Много вас ходит! – в тон ему бросил Принц, несмотря на увещевательные жесты Лисова, которому совершенно не улыбалось уйти со скандалом. Уровень менеджера определяется его умением решить вопрос, склонить чашу весов в свою пользу, несмотря на противодействие, а не тем, насколько едко он высмеивает и клеймит оппонента.
– Не понял… Вы будете меня учить, как вести политику клуба? – Лесик пошел на поводу у Принца, и теперь дело грозило обернуться скандалом.
– Вы не так поняли… – Попытка Лисова сгладить ситуацию привела только к тому, что капризные губы Лесика язвительно скривились в усмешке.
– Я оооочень хорошо все понял. – Он не давал противнику опомниться и пригвождал его к позорному столбу быстрыми точными ударами. – Вы из породы реактивных продюсеров-портачей. Пришел, увидел, наследил – это ваш принцип! Вам наплевать на то, что у нас существует свой план, видение, свои творческие подходы. Многие агентства в очереди стоят, чтобы организовать показ или конкурс на нашей сцене…
– Но…
– …и только потому мы сейчас на пике популярности, что не даем всяким выскочкам творить черт знает что здесь. Это не частная лавочка! – Лесик зашелся в визге.
– Мы только хотели подчеркнуть, что вы действительно очень успешны и проводите подобных мероприятий много, и тут нет никаких секретов для вас, как и что нужно делать, – успел-таки вставить свою реплику Лисов. – Зачем же обсуждать то, что понятно и не требует сверхъестественных усилий для воплощения?
– Да будет вам известно, что, чем больше обсуждаешь примитивные и всем понятные вещи, тем меньше возможностей для срывов и провалов. Тем четче мы можем сработать и решить каждый свои задачи.
Лисову показалось, что разговор стал приобретать конструктивный характер, но Лесик, как и все геи, обладал неустойчивой психикой, и остановить его порыв было трудно. Он сам заводил себя и бросался из крайности в крайность. Следующий его пассаж воспроизвести по прошествии стольких лет весьма тяжело. Суть сводилась к тому, что если раньше, при прошлом руководстве, и проходили слабые и неподготовленные программы, то теперь он тут для того и поставлен, чтобы поставить им заслон.
Лисов ковырял пальцем стопку журналов, громоздившуюся на столе перед неудавшимся пиар-менеджером Шапика, проклиная всех геев планеты с их утонченным восприятием действительности и гипертрофированным чувством собственного достоинства.
– И не надо трогать мои вещи! – взвился снова Лесик. – Вы у себя дома позволяете гостям вторгаться в личное пространство? Смотреть документы у себя на столе?
– Так, все понятно. – Принц поднялся и поманил пальцем Лисова: – Пойдем отсюда.
Лисов попытался было воспротивиться, но Принц так зыркнул на него, что оставаться дальше тут было неудобно, и он, как провинившийся школяр, поплелся за Принцем.
К слову сказать, уже через две недели афиши перед клубом «Арлекино», пытавшимся стать number one в столице и перетянуть к себе публику из уже существовавших модных заведений, были заклеены яркими надписями «Дуэль двух корифеев моды», а «Трансфер-Экспресс» после череды переходов из рук в руки и смены владельцев постепенно затухал, хирел и… умер, превратившись в пустой и бестолковый стрип-бар.
Сыч
Сычом его прозвали со школы за немигающий взгляд стальных глаз. Округлое лицо с подстриженной «под горшок» челкой придавало слишком уж простецкий вид всему его тщедушному существу, за что и бит бывал не раз он на заднем дворе в яблоневом саду, в то время как старшие ребята курили «Приму» и обсуждали (нет, не девчонок!) свои вонючие мопеды и великое хоккейное противостояние семидесятых «Спартак» – ЦСКА. Получив свою порцию оплеух и унижающих «поджопников», Сыч брел мыть тряпки на правах вечного дежурного, а вечером, запершись в своей комнате, обдумывал планы мести и восстановления справедливости в столь неравном обществе.
В институте прозвище неожиданно всплыло снова, когда кто-то из однокурсников на лекции заметил, как он дремлет, не закрывая глаз, и на всю аудиторию прошипел: «Смотрите-ка, надулся как сыч и сопит!» Иногда, правда, девушки называли его ласково Сычиком, когда им надо было списать контрольную работу, – Сыч любил точные науки и легко решал любые задачи по сопромату и термеху, оставаясь глухим к литературе и живописи. Да этого и не требовалось – после окончания вуза он быстро пошел по карьерной лестнице, пока перестройка не остановила это движение на уровне замдиректора крупного завода. На базе завода тут же был открыт кооператив по реализации его продукции, и государственные деньги стали пополнять карманы бандюков и «новых русских» не менее успешно, чем до этого пополняли партийную кассу.
Со временем, когда этап первоначального накопления капитала и разборок отошел в прошлое, Сыч занялся политической карьерой, но очень скоро понял, что здесь ему не добиться значительных успехов – харизмой лидера он не обладал, а стать поплавком для какой-нибудь движущей силы не привелось. Надо сказать, что дело происходило в одном из промышленных городов Сибири, находящемся в так называемом «красном поясе», где было сильно влияние коммунистов, что серьезным образом осложняло как политические, так и житейские изменения в быту горожан. К тому же в его жизни объявился один из прежних друзей, который в школьные годы не принимал участия в истязаниях, а числился как бы товарищем по несчастьям, но, несмотря на это, первым же делом вытащил старую кличку на всеобщее обозрение. Так в третий раз Сычу не удалось начать новую жизнь.
Он бы и брел так по своему унылому пути, если бы не встретил в одном из застолий молодую энергичную женщину, можно сказать, видную и занимающую ся совершенно непонятным для его склада ума бизнесом – она руководила «школой красоты и актерского мастерства». После четвертой рюмки ему поведали все тайны появления новых звезд и, заручившись поддержкой, пригласили на демонстрацию коллекции шуб в центральный городской универмаг.
Жизнь грозила пойти совершенно другой колеей. Сыч, нахохлившись, стоял в толпе у подиума, роль которого исполняла ковровая дорожка, протянутая между стеклянных павильонов, разгородивших третий этаж универмага, пока новая знакомая решала за кулисами организационные вопросы, приставив к нему хорошенькую белокуро-кудрявую девчушку. Та болтала без умолку, рассказывая о тяготах модельной жизни – изготовление портфолио, кастинги для работы в Москве, сложности обучения визажу и де филе. Проходящие мимо косились на странную парочку, но отводили глаза при столкновении с немигающим взглядом Сыча. А он смотрел и слушал, и казалось, что это под его ногами пружинит ковровая дорожка и он сам идет навстречу софитам и вспышкам фотокамер.
Через час судьба Сыча, по крайней мере на ближайшие несколько лет, была решена окончательно и бесповоротно: он пообещал своей новоявленной знакомой оказать всяческую поддержку, и первым взносом стал новехонький офис в центре города, где Сыч собирался устроить городские кассы по продаже авиа– и железнодорожных билетов. Теперь там разместилось модельное агентство «Вамп», названное так именно по настоянию Сыча, который не довольствовался ролью простого инвестора, а хотел активно участвовать в процессе становления агентства и его имиджевых составляющих. По его мнению, название «Вамп» должно было придать агентству флер загадочности и серьезности намерений. И не понимал далекий пока еще от модельного бизнеса Сыч, что титул «вамп» присваивается далеко не юным девам, стремящимся сделать карьеру на подиуме, и ассоциируется с развратом и искушенностью.
Зарубежные агентства стараются взять себе названия, свидетельствующие о принадлежности к миру моды, рекламы, фотографии. В России же сплошь и рядом мы сталкиваемся в лучшем случае с безликими, а в худшем – с названиями, создающими прямо-таки дурную славу самому агентству. Правда, владельцы и директора этих агентств не слишком задумываются над этим. Если фантазии их хватает на такие перлы, как «Кошки», «Якудза-моделз» и «Рандеву», то о чем говорить! Эти названия скорее подошли бы домам терпимости. Впрочем, зачастую модельные агентства, выбирающие подобные имена, не только грешат лингвистическими промахами, но и сами недалеко ушли по характеру предоставляемых услуг от представительниц древнейшей профессии.
Про «Вамп» такое сказать было еще нельзя. Агентство было создано для удовлетворения тщеславия владельца и вряд ли бы ему понравилось, стань поставленная управлять «Вампом» Вампирша водить девочек налево. А что до названия, так Сычу нравилось собственное изобретение, невзирая на отсутствие здравого смысла и изящества, нарушение маркетинговых законов и благозвучия, несмотря на несоответствие тематике бизнеса и явное заимствование иностранной упаковки, а не идейной составляющей. Вполне возможно, что название «Сударушка» для России было бы куда как более уместно. Но Сычу никто не перечил. Вамп так вамп! Лишь плати вовремя арендную плату за офис да на зарплаты сотрудникам раскошеливайся.
В первые же выходные после открытия офиса Сыч загорелся посетить Москву. Там как раз начиналась Неделя Высокой моды. Только в нашей стране могли мероприятию сугубо профессиональному и необходимому в первую очередь людям, занятым в индустрии моды, придать такой статус, чтобы посещать его стало не просто интересно, как театральный спектакль, например, а престижно. Билетов на показы первого дня – открытия – и двух последних, когда на подиуме демонстрировались коллекции наиболее известных Домов и проходил гала-показ всех участников, достать было невозможно, но Сыч, используя связи в депутатском корпусе, добыл-таки несколько проходок и ВИП-пригласительные на закрытие Недели. Прихватив с собой Херувима – так он прозвал хрупкую белокурую провожатую, которая устроила ему экскурс в новое интересное дело, – Сыч заказал билеты в бизнес-класс и настроился на приятный вояж. Пришлось и директора «Вампа» взять с собой. Куда ж без нее! Вампирша, с одной стороны, потакала его интересу к Херувиму, с другой – взяла на себя функцию опекать модельку и не допустить слишком быстрого развития событий, как будто непонятно было, что весь интерес Сыча к агентству вызван именно желанием быть ближе к понравившейся ему девочке. У него чуть ли не отцовские чувства взыграли, когда он наблюдал, как она появилась в дверях аэропорта с заплечной сумкой типа рюкзачка и в ладненьких кедах, из которых, обтягивая джинсики, тянулись по ее ножкам вязаные спортивные гетры в широкую полоску. В самолете он даже балагурил, вспоминая студенческие хохмы и анекдоты. Например, как во время медосмотра при зачислении на первый курс ответил вопросом на вопрос врача, вызвав взрыв смеха среди ожидающих своей очереди однокурсников. «Венболезни были? Болезни вен?» И стал рассказывать про бабушку, у которой к старости раздулись вены на ногах, заботясь, не может ли это быть наследственнымь и не эти ли симптомы имеет в виду заполнявший карту первокурсника доктор. Через секунду, сообразив, что допустил оплошность, попытался представить все как экспромтом родившуюся шутку и тем запомнился новому сообществу, пять студенческих лет сопровождавшему его появление где бы то ни было шутками на венерические темы. Здесь, в самолете, эта история была явно не в кассу, и Сыч замкнулся, уставившись в иллюминатор. Потом принесли еду, и он суетливо поел, краем глаза замечая, что Херувим не притронулась к еде, находясь под впечатлением от полета и волнуясь перед встречей с Москвой. Потом он задремал, и зубочистка торчала из его полуоткрытого рта, а Вампирша тем временем нашептывала в розовое ушко Херувима, сдувая мешающие ей белокурые прядки волос.
Соня
Сначала ей казалось, что она ослышалась, потом – что лица окружающих превратились в хоровод, потом – что стены обрушиваются на нее, потом она плакала, потом принимала поздравления. Мысль, что жизнь никогда не будет такой, какой была до этого момента, неотступно преследовала ее. Она видела глаза Максима, такие же испуганные, как у нее самой. Он все время пытался подойти к ней, но ему не хватало смелости прорвать кольцо окружающих ее людей. Когда закончилась очередь желающих сфотографироваться с ней и цветы были брошены на пол, наконец погасили верхний свет, от которого ей нестерпимо жарко было в течение всего вечера. С громким щелчком выключились сначала ряды юпитеров белого света, затем реверсные фонари, и последними перестали гудеть лампы разноцветных прожекторов, установленные на балконах по обе стороны сцены. Теперь Максим смог прорваться к ней, но, кроме жалобного вопроса: «Как же, как же теперь, Соня?», не смог выдавить из себя ничего. Через секунду, однако, уже поздравил ее и даже обнял, неловко ткнувшись в плечо, пока Николай Васильевич (НикВас – по прозвищу «Ни пиво, ни квас» – председатель оргкомитета) не увлек ее, отбиваясь от припозднившихся корреспондентов, в длинный проход, ведущий к гримеркам, где собирали вещи ревущие и злые конкурсантки, которым не досталось призовых мест. Ревела, впрочем, и Людка Ушанова (по прозвищу Ушастик), ставшая «Мисс зрительских симпатий» и занявшая второе место (Первая вице-мисс города) высоченная блондинка, продавщица центрального универмага, покорившая жюри собственноручно сшитым вечерним платьем для финального выхода. Соня не поняла, были ли их слезы вызваны досадой, что, находясь в шаге от заветной короны, они довольствуются только вторыми ролями, или просто нервное напряжение, в котором находились девочки последние три недели, выплескивается теперь солеными струйками, размывая по щекам косметику и оставляя разноцветные разводы на одежде. Максим маячил где-то в дверях гримерки, не решаясь зайти, потому что кто-то из недавних финалисток еще стоял перед вешалками в одних колготках, а Люда уже повисла у нее на плечах. «Сонька, я так рада! – Она всхлипнула. – Правда, рада за тебя!» Объятия подруг выглядели вполне натурально.
«Ой, а подарки-то?» – Соня, вытирая на ходу слезы, рванулась было к выходу из комнаты, но Люда уже летела по коридору в сторону опустевшей сцены. Через несколько мгновений она появилась в дверях и разочарованно протянула: «Ничего нету, ты точно оставила на сцене? А мама не могла забрать?» Соня только потом подивилась людской мелочности и подлости. Дождаться, когда в суматохе никто не обратит внимания на уходящего со сцены человека с огромным пакетом, перевязанным подарочными ленточками, и унести приз победительницы. Не бог весть какой, но просто обидно. Был ли это журналист, кто-то из гостей или подруг-соперниц, сейчас уже не сказал бы никто. Но факт, что это мог быть кто угодно, вплоть до обслуживающего персонала, эти люди сразу же, как отзвучали поздравления, стали что-то разбирать, демонтировать, растаскивать, сворачивать, скручивать из немудреных декораций. За декорации, если верить НикВасу, было заплачено раз в десять больше, чем зарабатывали Сонины родители за год. А работали они на оборонном предприятии, которое в последние годы влачило жалкое существование.
Толпившиеся в комнате сотрудники офиса, родственники участниц, журналисты, надеявшиеся заполучить билеты на фуршет в ресторан «Белый лебедь», стали наконец рассасываться, и Соня опять увидела Максима, который мялся, не решаясь подойти, – очевидно, боялся быть обвиненным, что примазывается к свалившейся на подругу неожиданной славе. Приставленная к Соне оберегать ее от нежелательных теперь контактов одна из сотрудниц НикВаса (между собой девочки называли ее Пушок за порхающую походку при обширных габаритах), тем не менее не стала препятствовать, когда Максим подошел-таки к ним:
– Тебе ничего не надо? Не хочется попить там или…
– Нет, Максим, спасибо. – Растерянный голос Сони больше чем что-либо говорил ему о ее состоянии, но ничего поделать было нельзя.
Для простых смертных Соня Цветкова на год превращалась в символ города, самую желанную теперь для многих, и мало кто из них, этих смертных, понимал, что на самом деле практически ничего не менялось. Люди сами переводили себя в отношениях с «королевой» на особый режим общения.
Максима оттеснили желающие поздравить Мисс. Таких было довольно много. Здесь же наконец оказалась съемочная группа, и, захлопав в ладоши, Пушок попросила «всех посторонних» покинуть комнату.
Потолкавшись в дверях, растворился Семен Сторик, один из членов жюри, всегда с сальной головой и сальным же голосом, которым он пытался увлечь начинающих красавиц, суля им карьеру и возможности быть принятыми в знаменитое московское модельное агентство, с владельцами которого он якобы был на дружеской ноге. Семен не зря попадал в жюри практически всех конкурсов красоты, проходящих в столице, – он являлся давним светским персонажем, но влиять на судьбы участниц и тем более устраивать кого бы то ни было в самое известное агентство России он конечно же был не в состоянии. Хорошую, перспективную девочку туда и так бы взяли с удовольствием, а страшилу не смог бы спродюсировать и сам Классик. Однажды на его показе в знаменитом Доме моды на подиум вышла небольшого роста чернявенькая девушка с невзрачным личиком. Довольно профессионально двигалась от начала к концу языка и обратно. На лице ее было написано полное превосходство и удовлетворение достигнутым. Но, несмотря на ее походку и умение показывать платье, позировать фотографам и держать лицо, зрители в зале пребывали в полном недоумении. В моменты ее выходов по рядам шелестели вопросы, задаваемые друг другу: «Откуда такая?» и «Это еще кто?». Больше ее никто не видел ни на показах Классика, ни на репетициях. Родители предпочли не травмировать девочку новыми играми в «звезду подиума», удовлетворившись дебютом, за который заплачено было новыми стеклопакетами в здании Дома моды. А как еще жить известному модельеру в стране, где мода интересует публику только как выход амбиций и выплеск эмоций, а не как эталон стиля и средство поддержания внешнего вида. А в середине девяностых она именно так и воспринималась. По крайней мере, отечественная. Даже в исполнении Классика.
В сторонке плакала одна из попавших в финальную пятерку, но так и не получившая никакой номинации Марина Босая. «С такой фамилией вряд ли ей что-то обломится» – вспомнилось Соне пророчество, услышанное где-то за кулисами незадолго до начала конкурса. Фамилия на самом деле совсем ни при чем. Случались победительницы с фамилиями Кривая, Однорукова и даже Подслеповатых. А Босая была недурна собой. Но что-то, очевидно, в лотерейном барабане, раздающем выигрышные шары, разладилось, и теперь Марина горько рыдала. Сначала ее утешали, но сейчас уже до нее не было никакого дела, так же как до оставленных на сцене чьих-то туфель с ободранными каблуками, ленточек из национального костюма кого-то из участниц, а также трех человек с местного телеканала, которые не успели отснять что-то положенное по сценарию и теперь метались в поисках победительницы по пустеющему залу. А она была тут же, за сценой, в объятиях наконец-то прорвавшейся к ней мамы. Но НикВас уже тянул ее к выходу – надо было срочно ехать в офис и решать какие-то вопросы.
– Доченька, ну как же… Что отцу-то сказать, боже, как теперь?
На лице бедной женщины отражались такая боль и участие, что Максиму стало дурно. Ноги его подкашивались, и только сознание того, что Соньке еще тяжелее, не позволяло расслабиться и опуститься на пол прямо под вешалками.
– Серафима Антоновна, – НикВас зыркнул глазами на Пушка, чтобы та взяла на себя мамашу, – нам ехать надо. Не волнуйтесь, ничего с вашей Сонечкой не случится. Она теперь у нас чемпионка. Немного еще придется подзадержаться. Титул-то ведь получила. Придется повременить с возвращением домой. А иначе к чему были все трудности?! Ну, давай, красавица, живее, иначе и к утру не соберемся. – Это уже к Соне.
Пушок подлетела, сумку сует в руки, одновременно запихивая туда свертки с туфлями, платьем, спортивным костюмом, которые Соня, сама не помня того, уже успела разложить по пакетам и плотно свернуть каждый в отдельности.
– Сейчас, сейчас. – Она заторопилась. – Мама, я скоро… не ложитесь.
– Ой, да какой уж тут сон. Там папке, наверное, уже телефон оборвали.
Цветковы переехали сюда много лет назад, но не теряли связей с многочисленными родственниками, разбросанными по всем республикам бывшего СССР. У Сониного отца было пятеро братьев и две сестры. Двое из них жили в Ташкенте, остальных раскидало от Иркутска до Киева.
Мать с отцом всю жизнь проработали на оборонном предприятии. Последнее время завод почти не действовал, и родители перебивались пенсией и редкими подачками, связанными с левыми заказами, принимаемыми иногда нынешними хозяевами того самого завода, вокруг которого более пятидесяти лет назад и вырос собственно город. Кормившего в былые времена всю область. Воспитавшего не одно поколение. Бывшего героем рассказов и анекдотов, как человек, покрывший себя несмываемой славой и теперь пожинающий плоды популярности. Но в несколько лет все развеялось как туман. Набирающие силу процессы растопили годами отстраиваемые связи между людьми, регионами и уровнями производственного управления. Завод превратился в ненужный придаток города, а люди теперь устраивались каждый как мог. Кто имел возможность украсть – украл, если дали украсть, потому что желающих поживиться за государственный счет было много. Кто не имел привычки брать чужое, того затоптали и выкинули на обочину еще быстрее. Отец Сони удержался благодаря давним знакомствам со старыми руководителями предприятия – учились вместе, иногда выпивали по праздникам. При новых хозяевах его по счастливой случайности обошли сокращения. А может, и нужен был специалист на всякий случай. Профессионалов своего дела практически не оставалось. Так он и затерялся в огромной махине. Сидел в своем отделе, сам с собою передвигал шахматы, слушал радио и курил. Мать же, Серафима Антоновна, напротив, не смирилась с застойным положением дел. Она, по жизни активная, все время куда-то бежала, что-то писала в верха, жалуясь на новую власть ей самой же. Тянула и дом, и огород, созванивалась с родственниками, посылала посылки какие-то, успевала подгонять отца. Вот и на конкурс пришла она одна, отец остался смотреть по телевизору.
Но даже она теперь растерянно смотрела, как дочь уводят в неизвестность. Нет, мыслей плохих не рождалось, но странно как-то было. Вот только дочка родилась, сказала первое «ма», сделала первые шаги, пошла в школу, окончила ее… Теперь стоит в короне, и уносит ее взрослая жизнь, и унесет, скорее всего, далеко от родительских крыльев. Хорошая выросла девочка, добрая, умница. С характером.
Сзади раздался истошный окрик, Серафима Андреевна вздрогнула, воспоминания оборвались, медленно по стене она осела на пол. В ушах еще стояло «Ну вы одежу-то собираетесь забирать?! Нам что тут до утра сидеть по вашей милости?!», но человеку в глубоком обмороке глубоко наплевать на оставленные где-то в гардеробе куртку или пальто. Пробегающий мимо НикВас двинулся было подхватить ее, но на полпути остановился и заорал на гардеробщицу. Та вышла из своего столбняка и уже через мгновение, охая и причитая, расстегивала на груди у Серафимы Андреевны кофту и хлестко шлепала по щекам.
У входа стояла вереница такси. Слышались отдельные фразы, похохатывание, и в вечернем остывающем воздухе расплывались над головами облачка пара. Ни в какой офис конечно же НикВас не собирался. А нужно было ему сопроводить членов жюри до ресторана «Белый лебедь», в котором планировался банкет для випов и жюри. Последней в машину затолкали зареванную Ушастика, и кавалькада тронулась, благо ехать от силы два квартала.
А в «Белом лебеде» готовились к приезду гостей. Не часто в их захолустье заглядывают высокие московские гости. Речь не о каких-то московских комиссиях и бизнес-партнерах, которые, естественно, посещали и завод, и ресторан. Но сегодня пожалуют представители шоу-бизнеса. Сам Леон Волков – красавчик-стилист, кто-то из директоров московских модельных агентств, его еще по телику показывали недавно, а еще другой – он, говорят, подстрелил там кого-то или даже убил, – тоже агентством владеет.
На банкете члены жюри, уже подогретые коньяком в антракте и во время подсчета баллов, шумно переговаривались и шутили. Распределение мест во время обсуждения прошло, на удивление, без особых споров. Слава богу, никто не вмешивался ни из отцов города, ни из заводских спонсоров. Это редко, но случается на конкурсах красоты, чтобы вы знали. Бывает такой год, что вроде никому нет интереса в победе какой-то определенной девочки, которая подчас даже и не знает, что ее судьбу уже определили, приставили к месту и спонсору и нарисовали дальнейший путь. Сегодня победу единодушно решили присудить Соне. Слишком уж она отличалась в лучшую сторону от соперниц. Нет, были сильные девочки и для модельного бизнеса, отметил Борец, и просто красавицы – за Ушастика, например, Женя из питерского «Модерна» голосовала. Но вот такой ясной, воистину светлой красоты в сочетании с чистотой взгляда и незамутненным сознанием, искренностью в ответах на вопросы не проявил, пожалуй, никто. Многие участницы, заготовив и заштамповав ответы на вопросы, просто сыпались на сцене, как провалившие экзамен студенты.
– Как вы поступите, если победите в конкурсе? – задает заранее известный вопрос один из членов жюри.
– Если я победю… побежду… – Зал смеется, а смущенная Босая на глазах покрывается стыдливым румянцем и отступает на шаг от края сцены.
Кроме Борца, Жени и уже упоминавшегося Леона Волкова в жюри вместе с местными спонсорами и теле– и радиоперсонами оказались также Лисов и Вобля, директор агентства «Арсенал моделз», высоченная, фигуристая, из бывших манекенщиц, прозванная так отнюдь не за высушенную фигуру (с ней-то как раз у Вобли все было в полном поряде), а за виртуозное владение нецензурным лексиконом, в котором фраза «Во бля!», несмотря на грубоватость, служи ла связующим звеном для множества тем и лингвистических конструкций. Лисов представлял одновременно Дом моды Шапика и недавно открытое им агентство «Белый попугай», которое занималось не чисто модельными делами, а скорее постановочными и организационными: набирали девочек, в основном без агентств (естественно, модели «Jet Stars» обходили стороной – с кулаками Борца встречаться никому не хотелось), брали коллекции у различных дизайнеров, а иногда и создавали специально – и прокатывали по клубам. Иногда Лисов и сам выходил в качестве манекенщика покуражиться на подиум или на сцену. Особенно любил он делать шоу в «Арлекино». Там и платили хорошо, и площадка была огромная – что хочешь, то и вороти, хоть «Березку» на сцену выгоняй. Шоу Лисов делал совместно с Принцем, и с самого начала они отказались от простого дефиле, пойдя по стопам Вячеслава Зайцева и Елены Пелевиной, и впервые назвали то, что происходило на подиуме во время показа одежды,
В «Арлекино» же можно было совершенно не беспокоиться за то, что уходить после показа придется одному. Лисов принципиально не спал с моделями, хотя без женского пола обходиться не мог ни дня. А в клубе собиралась очень разношерстная публика: бандиты и бизнесмены, гортанно разговаривающие кавказцы и менты, студенты и проститутки, а кроме тех было достаточно и обычных девушек, желающих весело провести время и накачивающихся дармовым шампанским, чтобы развязать себе язык и руки. Лисов выбирал последних. Желательно с обширными формами, «объемным фюзеляжем», как говаривали в его родном МАИ. Как его терпел Шапик, для многих долгое время оставалось загадкой, но, как потом выяснилось, Лисов получил доступ к телу Стеллы, музы и по совместительству фиктивной супруги Шапика, которой, в отличие от самого кутюрье, были не чужды гетеросексуальные желания.
Сейчас Лисов специально сел рядом с Воблей, чтобы быть подальше от Борца: тот вел себя неадекватно и мог спровоцировать кого угодно, чтобы потом отыграться. Между ними, правда, никогда не было недоразумений. Когда Лисов работал у Классика, Борец частенько захаживал, считая себя кем-то вроде крестного отца театра моды и опекая модельера, а также забирая лучших девочек из театра в свое агентство. Девочки, правда, не сетовали. Числиться в «Jet stars» считалось чуть ли не пределом мечтаний. Кроме того, когда Классику было нужно, Борец всегда отпускал девочек поманекенить на подиуме театра моды в его новой коллекции.
Победительница Соня понравилась Борцу. Ему нравились неискушенные девочки, которых приводило в модельный бизнес любопытство, а не грубый расчет найти мужика побогаче. Раньше такого не было. Раньше и богатых-то особо не было вокруг модельного бизнеса, хотя поднявший голову после падения коммунистического режима криминалитет сразу стал прибирать к рукам неокрепшее кооперативное и частное предпринимательство. Борец не дался. Сам из них, из боевых ребят, вырос, быстро сбросил жутковатые одежды и стал цивилизованно вести бизнес, даже выступать в роли разводящего некоторые конфликты в криминальной среде. Владел заправками, торговыми точками, несколькими клубами, но к модельному агентству прикипел не по-детски. По крупицам собирал информацию. Поехал в Европу с первыми выпускницами модельной школы, понял, что представления парижских агентств сильно отличаются от того, как он сам рисовал будущих топ-звезд. Думал, отбирай девчонок повыше, похудее, и скоро пойдут они по подиуму Высокой моды. Ан нет! Оказалось, все не так просто. Примитивные критерии тут не работали. Харизма оказалась нужна. Нечто способное зацепить, заставить вновь и вновь вспоминать образ и запоминать рекламируемые товары.
К рекламе Борец всегда относился с пренебрежением, но после той поездки и свои коммерческие структуры стал ориентировать на грамотную точечную рекламу. Даже специалистов заставил нанимать в принадлежащие ему фирмы для проведения грамотной рекламной политики на рынке. А модельное агентство пестовал все сильнее и даже с толикой отеческой заботы не только к девчонкам, но и к самому агентству. Постепенно забросил почти все, не относящееся к сфере моды и рекламы.
Приходилось, конечно, встречаться с людьми, решать вопросы, как и раньше, если обращались из кругов, неподвластных желаниям Борца вычеркнуть их из жизни и не терпящих отказов и неподчинения. Борец делал то, что было нужно им, одновременно приобретая новых покровителей для защиты своего маленького детища. Поначалу на горизонте и следа не было конкурентов, но время шло, и то один авторитет, то другой законник, замыслив усладить свою жизнь, пытался открыть агентство, пойти по его стопам. Борец встречался, объяснял, увещевал, иногда приходилось и применять наработанные связи, которые тут оказывались как нельзя кстати. Борец был нужен сильным мира сего, коронованным и некоронованным мафиозным королям. Поэтому к его смешной прихоти относились снисходительно, давали тешиться и убеждали других отказаться от глупой затеи создавать гаремы под прикрытием модельной вывески. Бизнес есть бизнес, и мешать другим зарабатывать свой хлеб, не конкурируя реально, а только лишь подрывая устои нового бизнеса, было не по понятиям даже для тех, кто абсолютно не знал, как и зачем манекенщицы выходят на подиум и обливаются потом под тысячеваттными юпитерами фотостудий.
Для Борца агентство действительно становилось бизнесом и инструментом, способным другие вопросы решать с большей легкостью. Скоро по Москве поползли слухи о том, что манекенщицы «Jet stars» были замечены в компании людей, имен которых старались не называть без особой надобности, а тем более в трепе, за который можно и головой ответить. Кто-то видел, как после показа девочки уезжают на шикарных машинах. На фешенебельных европейских курортах стали появляться русские мафиози с длинноногими красотками. В газетах замелькали статьи о завуалированной проституции.
Однако к тому моменту плотину, созданную Борцом и укрепленную звонками и рекомендациями из высоких сфер, стал прорывать совсем другой, бурный и непредсказуемый поток. Вдруг на пустом месте открывались агентства и создавались школы манекенщиц. Они исчислялись десятками, и Борец просто не успевал отследить диспозицию на рынке. Это подрастали уже вкусившие от яблока модельной славы и подсевшие на иглу успеха девушки, еще вчера работавшие на Борца или в заштатных Домах моделей, которых по Москве насчитывалось чуть ли не с десяток. У кого-то появлялся богатый покровитель, помогающий на первых порах оформить агентство, снять офис, платить зарплату персоналу. У кого-то открывались знакомства с какими-то левыми, а иногда и нужными иностранцами. Где-то нужны были девушки для дефиле завезенной по криминальным каналам коллекции спортивной одежды LOTTO, где-то снимался видеоклип известной рок-группы, где-то приехали на выставку греки показывать свои шубы, а где-то зарождающийся класс рекламных фотографов осваивал вчера еще знакомые только по каталогам съемки коллекции очков или купальников. Вот и у Вобли, сидевшей сейчас на другом конце банкетного стола и с аппетитом поглощавшей жюльен, появился воздыхатель из крутых и сделал подруге подарок в виде собственного бизнеса – модельного агентства. А сколько их было, вышедших из самого горнила советской моды!
Борец вдруг оказался перед лицом рухнувших укреплений и ощерившихся рекламным оскалом сотен новых лиц, рвущихся к известности. Он пытался еще по инерции вести с неприятелем борьбу, срываясь на непарламентские методы и сея ужас и легенды в среде конкурентов и собственных моделей, но процесс было уже не остановить. Кто-то, не выдержав конкуренции и давления со стороны старожила модельного рынка, через месяц после открытия плевал на все четыре стороны и устремлялся в другие дебри, а кто-то, напротив, почувствовал сопротивление по всем фронтам и закусив удила шел напролом, ощущая себя по меньшей мере Кортесом, сеявшим ростки цивилизации и прогресса в среде отсталого коренного населения постсоветской России.
На другом конце стола сидел Лисов, уже почти «готовый» от приятно бултыхавшегося в желудке коньяка, и вел ничего не значащий диалог с Воблей, который медленно, но верно приближал его к колыхающейся под ее платьем обвисшей груди и пахнущим фотопроявителем (или закрепителем, черт его поймет!) губам.
– Я тяжело работаю, но весело отдыхаю, – парила его Вобля, пытаясь незаметно сбросить пьяную руку с плеча под стол, где было бы незаметно, как он жмет ей коленки.
– А я весело работаю, но зато вообще не отдыхаю. – Лисову казалось, что он проявляет верх остроумия, и он хихикал, ерзая на стуле.
В этот момент в зале появились припозднившиеся участницы, которых НикВас привез для чествования. Их появление подвыпившая уже компания встретила аплодисментами и одобрительными возгласами. Тут же произнесли еще несколько тостов. Соня, смущенно улыбаясь, еще не осознавая степень опьянения решивших ее судьбу членов жюри, смотрела на всех, как на расшалившихся одноклассников: без одобрения, но внутренне любя и готовая раскрыть сердце и душу вчера еще незнакомым людям, меняющим ее жизнь прямо на глазах. Она даже попыталась произнести что-то вроде ответного слова под одобрительное сытое мычание, неуверенно подбирая обороты и придерживая второй рукой бокал, грозивший выпасть из немеющих пальцев.
Потом членов жюри и участниц развлекала местная гордость и знаменитость районного масштаба – похожий на Феликса Царикати певец. Он, может быть, смотрелся великолепно лет десять назад, когда завоевывал титул лауреата конкурса молодых исполнителей в Сочи. Портили же его скорее даже не старомодность туфель и не пиджак, слегка сборящий на спине (певец явно несколько усох с момента своего триумфа), а общее впечатление потертости, усугубленное лихорадочным взглядом алкоголика. Лисов представил, как катился вниз этот подававший надежды парень, как убалтывали его опрокинуть рюмку-другую за его же победу на любом банкете или застолье. Как потом он, несколько раз не сдержавший удары судьбы в виде неудачной записи дебютного альбома и поражения на другом, более внушительном песенном конкурсе, покатился по наклонной плоскости. Судьба ведь как дарит успех, так же легко его и отнимает, заменяет проходными периодами, проверяя на прочность кандидата в звезды, а если устоял – в маэстро, и все выше и выше – в патриарха, гуру, божество. «Феликс» спел несколько похожих одна на другую песен, как встарь подбрасывая и перехватывая микрофон то одной, то другой рукой, делая заученные, доведенные до автоматизма тысячекратным повторением жесты, довольно озирая зал с высоты небольшой сцены. Жалкое зрелище. Последние годы он пел в основном на свадьбах, иногда даже просто за стол и пойло, поэтому приглашение выступить на банкете для уважаемых гостей и участниц конкурса воспринял как великую честь. Он был, в общем-то, неплохим малым, этот «Феликс». Лисов вспомнил своих друзей, которые также пропали с горизонта. Это течение, кру говерть уносила его все дальше от тех лет, когда альбом Сарьяна вымаливался у администратора художественной выставки как раритет эпохи Средневековья.
Аккомпанировал певцу – или делал вид «под фанеру» – стоящий чуть в стороне, почти в углу сцены, музыкант, которого Лисов заметил только сейчас. Он держал гитару, как молодой Харрисон: высоко, почти на груди под горлом.
Лисов утонул в воспоминаниях о своем музыкальном прошлом. В школе он тоже играл на гитаре, подбирал аккорды, даже сочинял какие-то песни. До последнего времени не понимал, почему терпеть не может чужих концертов, живого исполнения даже известных музыкантов, по какой причине ему так не нравятся музыкальные клипы, почему предпочитает просто слушать магнитофонные записи… и вот недавно осознал: когда ты видишь, за какую струну дергает исполнитель, как вяло зачастую ударник обрабатывает свои барабаны, откуда выходят на сцену группы подпевки и подтанцовки, как движется кадык солиста, как морщится он, беря высокую ноту, и как работают осветители, становится скучно и неинтересно, пропадает таинство создания волшебной музыки. Может быть, это чувство появляется только у тех, кто сам отдал какую-то часть жизни процессу творчества. Да, в свое время, еще в институте, они с друзьями покуролесили, собираясь каждые выходные и сочиняя песни, как им казалось, в стиле находящихся на пике популярности Рода Стюарта и PINK FLOYD.
Он не задумывался о тех временах и не ностальгировал – времени не было. Живем в спешке и суете, по пять – восемь лет не видим друзей, не читаем давно купленные книги, оставляем на потом любимую музыку послушать… А время бежит и бежит, и вроде бы ушедшие тоже где-то рядом, просто не доехали до них, не дозвонились, тоже оставляя «на потом»…
Из транса его вывел голос НикВаса, возвещающего, что такси до гостиницы за ними пришли. Последнее, что он видел на конкурсе, перед тем как упасть на сиденье «Волги» с облапившей его Воблей, разгоряченной выпитым и подстольными прикосновениями, были Сонины глаза, полные слез и счастья, надежды и отчаяния.
Боров
– Ну что? Беспокоит что-нибудь? – Боров, вальяжно рассевшийся в кресле, приподнял брови, изображая искреннюю озабоченность и участие.
Кабинет его был обставлен роскошно. Массивный письменный стол на изогнутых ножках, с полукруглой столешницей и прямоугольником зеленого сукна по центру был заставлен всевозможными письменными принадлежностями, которые хозяин никогда не использовал по назначению, но дарил и любил именно за никчемность. Вертеть в руках ручки, карандаши и грызть их кончики он привык еще со школьной скамьи и неоднократно был наказываем за это учителями, что только укоренило в нем эту привычку. Расписные эмалевые яйца на золотистых ножках в рот не засунешь, но стол украшало сразу два подобных ювелирных чуда: синее и бордовое. В углу кабинета, том, который ближе к окну, был втиснут антикварный по виду шкаф с иссохшимися дверцами. Его старина подчеркивалась массивными металлическими полукруглыми скобами, за которые так и хотелось потянуть створки, чтобы услышать мучительно ласкающий слух скрип несмазанных петель. Только посвященные знали, что эта великолепная подделка, сколоченная руками китайских умельцев, куплена Боровом во время его недавнего вояжа.
Бронзовая люстра под потолком тоже навевала мысль о магазине антиквариата. Но хрустальные гроздья, свисавшие с металлических завитков, вроде бы были настоящими. Не стекляшками. Преломляя жар двухсотваттных свечей, они ярко освещали центр кабинета, оставляя по углам манящий полумрак, который вполне можно было развеять с помощью светильников под контрастными к общему тону кабинета белыми абажурами на бронзовых крутящихся стойках. Белым был и потолок, граничащий с шоколадными стенами посредством тонкой лепнины.
На полу раскинулся настоящий персидский ковер. При входе слева в нише стоял круглый стол для переговоров с тремя стульями, а справа – тумбочка с навороченной кофемашиной. Боров любил сам ухаживать за гостьями, наливая им ароматный напиток и спрашивая, сколько сахара положить. В ящичке под столешницей всегда лежала пара шоколадок. Боров предлагал сладости, а потом, сочувственно глядя на задыхающуюся от запаха и истекающую слюной старлетку, журил ее и подначивал: «Ну как же ты с такой любовью к калориям станешь в Высокой моде-то работать?»
На стенах, местами оклеенных темными тиснеными обоями, местами обшитых деревянными панелями, располагались несколько картин в богатых рамах. Их Борову доставали при распродажах из запасников известных галерей и на аукционах. Знающий вкус хозяина сотрудник офиса постоянно следил за всеми значимыми событиями в галерейной жизни Москвы, выписывал нужные журналы, общался на вернисажах с журналистами и художниками, а также собирателями картин и агентами. Так на стенах кабинета Борова появились подлинники Айвазовского и Саврасова, Федорова, Виноградова и Дубоссарского. Последняя занимала практически всю стену между столом хозяина и переговорным круглым столом и являла искушенному зрителю сцену встречи «Битлов» и советских рокеров эпохи застоя на фоне ярко-соломенного поля. Как ни странно, этот элемент интерьера не входил в диссонанс с антикварной его составляющей, а, напротив, подчеркивал тяжеловесность и дороговизну убранства, а также основательность хозяина кабинета. Даже непонятно, что оказывало большее впечатление на юных моделек при первом посещении Борова: картины, антиквариат или сам хозяин, грузно расположившийся в кресле и бросающий живые взгляды на ее грудки, коленки, ступни и талию.
Боров был типичным «фигуристом», если вы знакомы с делением мужчин на тех, кто предпочитает в женщине фигуру, и тех, кто довольствуется лицом. Последние, согласно данной классификации, обзывались «рожистами». Это несложное деление было разработано Боровом и его друзьями еще в пору учебы в Институте стали и сплавов, славившемся передовым отношением к вопросам полового воспитания студентов и аспирантов. Там Боров впервые познал и угольнокожую, розовоступую и кучерявую студентку, дочь какого-то негритянского лидера, став на время идолом в глазах однокурсников, многие из которых могли похвастаться только жалкими победами над представительницами социалистического лагеря. Тогда он был, правда, стройнее и моложе.
Сидевшая напротив него сейчас девушка была явно не его поля ягода. Худенькая, без намека на грудь, с тощими ручками и в джинсах, болтающихся вокруг ее тонких ног и не сидящих на плоской заднице, она боязливо вжалась в кресло под добрым взглядом из-под кустившихся бровей. Борова это не смутило. Он умел вызывать страх, когда хотел. А с юными девами ему хотелось быть добрым другом и отцом, не углубляясь, однако, в сугубо родственные отношения и не усугубляя свой образ отца родного. Поэтому, не меняя положения грузного тела, он еще раз повторил вопрос, вкладывая всю вкрадчивость и нежность, на какие был способен:
– Никто не обижает маленькую?
Сюсюканье в сочетании с бегемотоподобным обличьем способно было отторгнуть кого угодно, но для шестнадцатилетней пензючки, три дня назад оторванной от родительского крова, эти слова были тончайшей соломинкой, способной удержать на плаву хотя бы несколько минут, вернуть в русло, где все понятно и нет подводных камней, о которых ее предупреждали дома.
Голос Борова, убаюкивая, пробуждал интерес. Вопрошая, уже сам и отвечал, заботясь – предостерегал, расслабляя – подготавливал к серьезному разговору. В Москве трудно без чьей-либо поддержки и опеки. Модельный бизнес сложен. Нужно, чтобы кто-то заметил, придал толчок, раскрутил. Надо быть целеустремленной и отказываться (кивок на шоколад) от многого. Можно многое успеть, многое обойти без проблем, если слушать советов правильных людей. Можно жить обеспеченно и прилично даже с самого начала карьеры. Не ютиться, не мыкаться по съемным квартирам с тараканами и еще десятком девушек – таких же, как ты, начинающих, – а сразу иметь «стартовый капитал» в виде отдельного жилья, денег на карманные расходы, походов на ужины в шикарные рестораны, мелких подарков, приятных мелочей, которые так радуют и украшают жизнь.
Обстановка в кабинете Борова словно бы подтверждала эти мысли, которые вчера еще и прийти не могли в голову Машам, Олям и Кристинам, съезжавшимся в Москву из самых отдаленных уголков России в поисках лучшей жизни. Она рисовалась им в виде ярко освещенных подиумов и красочных страниц глянцевых журналов, на каждой из которых была… она – в ослепительных нарядах, в соблазнительных позах, с мечтательной поволокой в глазах. А за съемочной площадкой ее ждал гонорар, выражающийся цифрой с несколькими нулями. Она не представляла, сколько это может быть конкретно, ведь в ее родном городе мать получала зарплату, на которую можно было разве что купить в месяц одну пару обуви, но, судя по мелькавшим иногда по телевизору кадрам красивой жизни, которую ведут известные топ-модели, это, должно быть, очень-очень значительные суммы.
Голос Борова вырвал Арину (а звали нашу новоявленную модель именно так) из сладких грез о превращении из замарашки Золушки во всемирно известную диву. Она уже три дня находилась в столице, куда ее вызвали через пару месяцев после наезда в их город веселого молодого человека в очках. Тот крутил и вертел ее перед своим внушительным фотоаппаратом, поставив к стенке в коридоре у зала, где проходил общегородской кастинг для работы в «лучших модельных агентствах мира». Невзрачными афишами с этой притягательной, тем не менее, фразочкой была завешана вся Пенза. Все подружки Арины пошли туда, а перед тем целых три часа накручивали друг другу кудельки на голове и наводили лучшую боевую раскраску, руководствуясь картинками в журнале «Она». Арина одна пошла в Центральный дворец культуры, где проходил сбор, не подготовившись должным образом. И именно ее представившийся скаутом агентства «Империал» весельчак и балагур с фотокамерой назвал в числе тех, кого бы он хотел отснять для представления лучшим модельным агентствам Парижа и Милана.
Пока Арина, не решаясь облачиться по просьбе… как его там… скаута в купальник, осматривалась, кто-то уже переодевался, нисколько не заботясь о сторонних наблюдателях, коих тоже было в избытке: мамашки, еще не успевшие осознать, на что толкает их родительское тщеславие, друзья, приведшие одноклассниц под лозунгом «Мань, а ты чем хуже этих… кого по телику показывают», насупленные бойфренды, не знающие, радоваться ли от сознания того, что подружка, оказывается, «ни-че-го», или беспокоиться из-за близкого присутствия возможных конкурентов и красивой жизни, которую только попробуй – не оторвешь. Все они толпились в раздевалке. Какие-то парни, попавшие сюда вообще непонятно как, время от времени грубо ржали, но держались в стороне. Ужасно пахло потом, банальным казарменным потом. Стоял гам, нервный гомон, передавали колготки, туфли, что-то кричали и пудрились перед прицепленным на стене осколком зеркала. Были среди предварительно отобранных для фотографирования и модели каких-то городских агентств. Суетился и зычным голосом собирал в стайку своих моделей известный городской деятель модельного бизнеса Петр Доренко, время от времени отбрасывая со лба дурацкую челку, из-за которой заслужил прозвище Гитлер.
Молоденькие девчонки называли его так, не отдавая себе отчета, что за смешным сочетанием звуков клички стоит одна из самых жестоких и кровавых фигур мировой истории. Их больше интересовали мальчишки-одноклассники, хотя многие уже водили знакомства и с более взрослыми парнями, о чем делились на переменах с подружками. Некоторые посещали злачные места города, коих было не так много, и даже путешествовали со своими покровителями в Египет и Турцию, становясь лакомым приложением к накачанным, наколотым, увешанным золотыми браслетками спутникам в основном криминального разлива.
Местные мафиози искоса посматривали на Петра, норовя примазаться к его «сладкому» бизнесу, но кое-кто получил по носу еще в первый год открытия агентства. А поскольку ни Петр, ни его друзья-менты не препятствовали попыткам знакомиться с барышнями-моделями на стороне, то и проблему решили не раздувать, а лучше втихаря пользоваться возможностями, тем более что из далеких городков области и окрестных сел прибывали в Пензу пополнять ряды моделей все новые и новые девицы. Кроме Петра тут действовали бюро «Мисс Пенза», занимающееся проведением общегородского конкурса красоты, Федерация аэробики, собирающая под свои знамена девушек постарше, но тоже модельных параметров, и несколько школ красоты, которые брали без разбора всех, кто мог заплатить за обучение подиумному шагу, основам макияжа и светскому этикету, который вряд ли бы пригодился будущим женам местных забулдыг, к чему чаще всего приводил жизненный путь большинство девушек, которых угораздило родиться в глубокой провинции. Некоторым удавалось вырваться из порочного круга и обрести свое счастье в столице, что чаще всего приводило не к существенным изменениям статуса, а лишь к смене местожительства. Сброда хватает везде, а замужество – категория необходимая для полноценного существования любой российской женщины.
Боров хитро глянул на Арину, по лицу которой в течение последней минуты прошла такая гамма чувств и воспоминаний, что ему стало смешно. Он заметил, что девочка находится сейчас весьма далеко от его кабинета, и не торопился вернуть ее обратно, воспользовавшись моментом, чтобы безнаказанно еще раз обследовать ее школьные прелести. Вновь не найдя ничего интересного для себя, кроме юности и неискушенности, что для Борова было скорее достоинством, чем недостатком, он шумно вздохнул:
– Полезай-ка, душенька, под стол.
Для пущей убедительности он слегка пристукнул массивной ладонью о столешницу, отчего «яйца Фаберже» звякнули, подпрыгнув на зеленом сукне.
Телок
Телок снова и снова прокручивал в голове сегодняшний странный день. Все начиналось интересно и вполне безобидно, а в конце обернулось крахом. Он скрежетнул зубами и перевернулся на другой бок. Черт его дернул пойти на этот кастинг в «Метрополь». Ну как же! Он же претендует на звание самого честного, порядочного и профессионального директора модельного агентства Москвы. Как можно при этом пропускать кастинги иностранных агентств, да еще когда все московские там будут?
История началась с письма, полученного «Blow models» несколько дней назад. Торжествующая секретарша поднесла Телку идеально прошедший факс, в отличие от смазанных пунктиров и точек, коими потчевали российские компании. Сверху на бланке красовалось солнце с извивающимися лучами, напоминающее герб «VERSACHE», но более изысканное. А дальше по тексту следовало, что такого-то месяца такого-то дня в Москву с кастингами для работы в Майами прибудет Андреа Митчелл и он нижайше просит аудиенции для отбора новых лиц. Телок уже плотоядно потирал ручки, когда выяснилось, что такие же факсы получили практически все известные московские агентства. Из «Паруса» позвонили и консультировались по вопросам ценовой политики, хотели согласовать, за какую сумму отдавать, ежели будут брать. Рассыпающаяся «Клеопатра» просила принять американца на территории Телка – своего офиса у них уже не было. Телок знал, что готовятся к кастингу и «Империал», и конечно же «Jet stars». Некоторые девочки, которым звонили с приглашением прийти и показаться американцу, уже были приглашены этими агентствами. Так что Москва модельная гудела и готовилась отдаться в крепкие объятия Запада. Это был чуть ли не первый серьезный и широко анонсированный приезд иностранного агента в Россию. До этого в «Jet stars» проводились кастинги, но на них собирались только их контрактные девочки. Остальным туда путь был заказан, а сами приезжавшие представители, видимо полностью подпадавшие под гипнотическое воздействие Борца, не искали контактов и встреч с другими агентствами.
Митчелл приехал в обозначенный день на такси с опозданием на два часа, проклиная московские пробки, и с ходу понравился Телку. Был он высоченный, патлатый и в воображении Телка рисовался каким-то морским пехотинцем. Бегло отсмотрев уже уставших ожидать его моделей, а затем фотографии с анкетами, представитель международного модельного бизнеса отведал чаю, оставил Телку солидную папку с композитками своего агентства и назначил окончательный сбор в гостинице «Метрополь» через три дня.
В холле «Метрополя» было многолюдно, но даже невоспитанные модели старались не шуметь – так на них действовала роскошь и давил статус отеля. Снующие туда-сюда девочки с ресепшен в строгих темно-синих костюмах неодобрительно поглядывали на расположившихся в креслах длинноногих служительниц подиума. Повсюду валялись заплечные мешки всевозможных форм и расцветок, столь модные в этом сезоне, в которых модельки носили буки и прочие вещи, необходимые для подготовки к дефиле и съемкам: колготки, нехитрые наборы косметики и пр. У кого-то, правда, эти наборы не влезали в сумки. Российские бизнесмены знают, чем ублажить скромные девичьи души. Пока еще им не дарят квартиры и «Х5». Просто квартирный вопрос решается в столице медленными темпами, а «BMW» считаются машинами братвы, и их модельный ряд не приобрел модные ребристо-обтекаемые черты. И даже мобильные телефоны пока напоминают скорее рации времен Великой Отечественной, так что презентовать их хрупким моделькам не принято. Но кое-кто из вчерашних старлеток уже хвастается перед товарками браслетом «VAN KLEEF» и колечком «TIFFANY» на пальце, купленными во время поездки с дружками на экзотические Канары или в Туманный Альбион.
Телок повел в «Метрополь» лишь нескольких девочек. Во-первых, он, как никто другой, понимал, что уровень соответствия зарубежным модельным стандартам должен быть очень высоким, а таковых в его агентстве, несмотря на кропотливую работу, было немного. Очень тяжело удержать моделей от соблазнов, от перебежек в другие агентства. Только найдешь и начнешь воспитывать, готовить к большой карьере перспективную модель, как она уже смотрит налево. Не сразу, конечно, но именно в тот момент, когда, придав товарный вид, огранив и отшлифовав природные способности и данные девушки, собираешься собственно делать бизнес. Среди конкурентов агентство Телка даже стали называть трамплином. Слишком хорошего качества модели появлялись на пороге их офисов с одними и теми же словами: «Мы школу „Blow models“ закончили. Возьмите нас к себе в агентство». Во-вторых, он, конечно, доверял красивому бланку и симпатичному американцу, но зачем сразу в полымя – пусть для пробы хотя бы одна девочка уедет, а там поглядим. В результате с ним отправилась покорять вершины мировой моды прибившаяся к агентству совсем недавно американка Дженнифер, основное достоинство которой было во владении английским.
Приехав изучать в Москву русский язык, Дженни уже на второй месяц в России затосковала и стала искать пути расширения круга общения. Вспомнив, что в родном Сиэтле она проходила курсы дефиле, девушка, недолго думая, обзвонила ряд агентств и, придя в «Blow models», была приятно удивлена профессиональным подходом и доброжелательным отношением. Она, честно говоря, не надеялась, что в России вообще знают о том, что существуют специально обученные девушки, показывающие моду на подиуме, а тут даже композитку ей сделали уже на третий день пребывания в агентстве. Для Телка наличие в рядах агентства
Телок не очень рассчитывал, что Андреа захочет заключать контракт с соотечественницей, но Дженифер сама рвалась в бой, желая проверить свой потенциал, да и завязать знакомство на будущее с профессиональным агентством на родине было бы не лишним. Через год ей возвращаться домой, и вполне возможно, что, если ей поступит предложение поработать моделью, она будет рада. Она объяснила Телку, что в Америке «нъемного не так, как у уас в России: ест школа модъелей и ест агенции. После школа ты сам ходить и просить собэседований о приеме на работа модель». Действительно, почти все агентства Москвы имели свои собственные школы, в которых обучались все, кто мог заплатить за это. В результате агентства вынуждены были обманывать поступающих на учебу посулами дальнейшей работы, чтобы те заплатили деньги. В Америке же каждый мог решить, учиться ему или нет, а потом устраивать свою судьбу.
Второй кандидаткой на представление в агентство «New Faces» (Майами, США) была выбранная на кастин ге в офисе «Blow models» Лена Малыхина, действительно перспективная для модельной карьеры девушка 178 сантиметров ростом и с точеными чертами лица.
Поделиться книгой: