Рассказы

— Да, сэр… если вы уверены, что не посылали мне этого приказа.

Блэйн с трудом сдержался, чтобы не выругаться.

— Оставим пока эту тему, — решил он. — Повтори слово в слово, что ты говорил вплоть до того момента, когда якобы услышал мой голос, приказывающий тебе вернуться.

— Визбанг — «Прометею», — начал робот. — Капитан Треной выходит через наружный люк, направляясь к доктору Луису. Доктор Луис осматривает скелет четырехногого существа. Ближайшие бабочки примерно в двухстах ярдах. Над зарослями поднялась еще одна небольшая стайка. Они бесцельно кружатся на высоте ста пятидесяти футов. Капитан Треной присоединился к доктору Луису. Они вместе роют вокруг скелета. Бабочки медленно к ним приближаются. Не прекращая работы, капкан Треной периодически поглядывает в их сторону. Вот бабочки уже прямо над людьми. Внезапно капитан Треной и доктор Луис встают. Они глядят на бабочек. Доктор Луис говорит, что это самая невероятная вещь, которую он когда-либо слышал. Я не знаю, что он имеет в виду. Вдруг бабочки опускаются до пятидесяти футов. В тот же миг капитан Треной и доктор Луис начинают медленно снимать шлемы…

Визбанг остановился.

— Ну же! Продолжай!

— А потом, сэр, — тихо сказал Визбанг, — я услышал из динамика ваш голос. Вы сказали: «„Прометей“ вызывает Визбанга. Немедленно возвращайся на орбиту. Конец связи».

— И что было дальше? — спросил Блэйн.

— Я сообщил об этом капитану Треною по переговорному устройству. Тот ответил: «Ты должен выполнить приказ, Визбанг. Ты всегда должен выполнять приказы». Поэтому я закрыл люки и немедленно начал готовиться к старту. К тому времени, как я сбалансировал гравитацию и перевел энергию на выделение, бабочки опустились уже почти к самой земле. Капитан Треной и доктор Луис стояли неподвижно. Они сняли свои шлемы. Я включил двигатели и начал подъем на орбиту.

— Голос капитана Треноя звучал как обычно?

— Нет, сэр. Он говорил очень медленно и тихо.

— Ты уверен, что это был именно его голос?

— Да, сэр.

Несколько минут доктор Блэйн ходил из конца в конец тесной кабины космического корабля. Он не знал, как ему поступить. Но вот он, наконец-то, решился…

— Визбанг, — сказал он, — я отправляюсь вниз.

— Да, сэр.

— Ты остаешься здесь.

Доктор Блэйн мягко посадил челнок. Он отстегнул ремни безопасности, встал, потянулся, поглядел сквозь плексигласовый купол. В четверти мили он видел две неподвижные фигуры. Над ними кружилось целое облако бабочек. Головы его друзей казались странно нечеткими. Солнечные лучи играли на блестящей поверхности шлемов, лежавших у их ног.

С мрачным видом доктор Блэйн взял два ультразвуковых вибратора. Аккуратно положив их в карманы своего скафандра, он через люк выбрался наружу. Еще несколько секунд, и он ступил на камни пятой планеты.

Сжав в руках рукоятки вибраторов, Блэйн осторожно огляделся. Окинул взглядом небо. Не считая стаи бабочек над головами его друзей и огромного облака тех же самых бабочек над зарослями, он не заметил ничего подозрительного.

Доктор Блэйн медленно двинулся в сторону своих застывших на месте спутников. Подойдя на сотню ярдов, он остановился и тщательно прицелился. Двухсекундный импульс ультразвука явно не пришелся бабочкам по вкусу. Шурша крыльями, они бросились врассыпную, а несколько штук, беспорядочно крутясь, спикировали наземь. В тот же миг поднялась еще одна стайка бабочек, и Блэйн понял, что это она скрывала лица его друзей. Тут ему стало плохо, но, сдерживая себя, он двинулся дальше.

На расстоянии пятидесяти ярдов он еще надеялся, что это ему только кажется. На двадцати пяти сомнений больше не оставалось. Он приближался к двум мертвым людям. Тяжелые скафандры не давали им упасть. Их обглоданные черепа ухмылялись одинаковыми бездумными улыбками.

Блэйн обливался потом от страха. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что надо бежать. Но было уже поздно. До него донеслись первые, едва слышные звуки удивительной, подчиняющей себе музыки. В ней крылся какой-то неведомый порядок, удивительная подвижность, странная гармония сотен симфоний, слившихся в один-единственный аккорд.

Повернув отчаянным усилием голову, Блэйн увидел поднявшихся над землей бабочек. Последним отблеском сознания, прежде чем небывалый экстаз заполнил все его существо, Блэйн понял, что сейчас бабочки начнут снижаться…

По лицу доктора Блэйна текли слезы. Но он плакал не от предчувствия неминуемой смерти. Просто для него, как и для его товарищей до него, это был единственный возможный ответ на ощущение, проникновенное и глубокое, незнакомое роду людей; небывалое, обязующее и окончательное, пробивающее себе дорогу за зыбкий порог человеческого сознания.

Вибраторы выпали из его дрожащих рук. Медленно, словно загипнотизированный, доктор Блэйн завозился с защелками своего шлема. Музыка нарастала требующим жертву громом. Бездушная музыка тысяч многоцветных бабочек, тысяч хищных насекомых, приближавшихся к своей жертве. И по всей степи над зарослями травы и кустарника, над коричневыми, красными, желтыми камнями миллиарды шуршащих крыльев провозглашали свою мощь — подчинение воли одного огромной коллективной индивидуальности.

Док гор Блэйн стоял как изваяние. Ни о чем не думая. Ничего не видя. Стоял и ждал, когда спустятся бабочки. Ждал смертельных объятий крохотных, но мощных челюстей…

Подходил к концу короткий девятичасовой день. Солнце, известное землянам как Спутник Сириуса, медленно опускалось за голубой с алым горизонт. Бабочки поднялись и полетели к местам ночевок. И осталась только одинокая ночь да далекая тайна звезд…

Исследовательский корабль «Прометей» находился на орбите пятой планеты еще десять дней. И все это время Визбанг, как ему и приказали, не покидал штурманской. Но в конце концов отсутствие ответа на его вызовы заставило робота сделать вполне однозначные выводы.

Существовала одна, но очень веская причина, почему ни один из людей не мог остаться в живых: человек, в отличие от робота, не может жить без воды. К сожалению, вода на пятой планете была непригодна для питья.

В общем, к исходу десятого дня Визбанг окончательно уверился, что все его спутники погибли.

Он, однако, ничего не знал о причине их смерти. Когда он сам был жертвой бабочек, он не слышал никакой музыки, ибо воздействие проникало глубже, нежели его искусственный мозг. Но его позитронные цепи пришли в смятение. Впервые за все время своего существования робот уснул. Уснул с подключенными и полностью заряженными батареями. Не знал он и того, что мощным усилием воли коллективное сознание бабочек пожелало, чтобы он ушел. Он был металлическим и потому не мог служить пищей, а следовательно, не играл никакой роли.

Но даже робот должен находить оправдание своим поступкам, особенно если по своей природе он обязан выполнять волю людей. Именно поэтому Визбангу и пришлось «придумать» приказ доктора Блэйна о возвращении на «Прометей».

Теперь он стоял в штурманской космического корабля и бесстрастным взором глядел на поверхность пятой планеты.

Наконец, он принял решение. Информация о случившемся должна попасть в руки людей. Они наверняка знают, что с ней делать дальше.

Поднявшись в астрокупол, Визбанг начал измерение азимутов. Он работал, не испытывая ни радости, ни тревоги, ни надежды, ни отчаяния, ни сожаления, ни облегчения.

Он знал, что может управлять «относительным» двигателем эффективнее людей.

ВАХТА СМЕРТИ

Посреди пустыни была круглая дыра. Она походила на заброшенный колодец, но это было нечто совсем: другое. Кто-нибудь, случайно оказавшийся в этой дикой, пустынной местности, мог бы подойти к этой дыре и заглянуть вниз. В общем-то, это мог сделать кто угодно. Но если бы этому кому-угодно взбрело в голову пренебречь предупреждениями на шести языках, вырезанными на гладких каменных плитах, окружавших дыру, то он, скорее всего, без промедления отправился бы в путешествие на тот свет. Ведь за каждым его движением следили сотни механических глаз. Каждый его шаг отслеживали десятки разнообразных видов оружия — от самонаводящихся пулеметов до гаубиц с ядерными снарядами, от газовых гранатометов до батареи огнеметов.

По этим и ряду других причин люди подходили к этой дыре крайне редко. И даже те, кто подходил (в основном ремонтники) на всякий случай дожидались, пока будет передан кодовый сигнал, запрещающий открывать огонь. И не только передан, но и получено подтверждение о его получении от автоматического центра обороны.

А дыра эта уходила глубоко под землю. В ее стенку были вмурованы стальные скобы, так, чтобы по ним легко мог подняться или спуститься человек. Тот, кто спустился бы до самого дна, в конце концов оказался бы у круглого, наглухо закрытого люка с надписью «Комкон Запком». Люк открывался только изнутри. Это был всего лишь запасной выход из Центра Компьютерного Контроля Западного Командования.

В огромном зале вовсю работали кондиционеры. Иначе никак, ведь длинные ряды компьютеров трудились день и ночь, неустанно грея окружающую среду. Воздух зала был полон энергии, и однако, несмотря на искусственную свежесть, казался затхлым.

Генерал Гуарнелис сидел на Троне Мира. Сидел и, не отрываясь, глядел на круглую стальную панель прямо у себя над головой. За этой панелью находился тамбур, а в нем — выходной люк. За люком начиналась длинная шахта, ведущая, казалось, в самое небо. В свободные минуты долгого боевого дежурства генерал Гуарнелис любил воображать, будто он стоит на дне спасательного колодца. Стоит и смотрит на звезды, которые, видны оттуда даже днем. Когда ему выпадало дежурить ночью, эта игра доставляла ему еще больше удовольствия. Ведь тогда он мог вообразить, будто вдыхает свежий прохладный воздух пустыни, будто перед его глазами медленно пронзает бездонный черный космос.

Трон Мира, официально известный как «кресло главнокомандующего», был, наверно, самым неудобным креслом на, всем белом свете — никто из тех, кому довелось в нем посидеть, не торопился сесть в него еще раз. Последние двадцать девять дней эту обязанность делили между собой (шесть часов на дежурстве, шесть часов отдыха) генералы Гуарнелис и Ватерман. Еще через двадцать часов их вахта подойдет к концу. Два других генерала примут на себя весь груз ответственности. Генерал Гуарнелис тяжело вздохнул и вернулся к мысленному отсчету часов, оставшихся до конца вахты. Он чувствовал, что ему потребуется по меньшей мере несколько лет, чтобы вновь научиться спокойно спать.

Трон Мира стоял на небольшом возвышении. С трех сторон полукругом его окружали пульты управления и экраны мониторов. Все вместе это представляло собой мозг всей западной системы обороны: огоньки на пульте и переключатели были связаны с тысячами радарных и ракетных станций, разбросанных на площади в много миллионов, квадратных миль Но мозгом мозга, если в самом центре полукруга. На ней было всего тридцать лампочек — три ряда по десять, один под другим. Верхний ряд — зеленый — горел днем и ночью. Второй и третий ряды — соответственно желтый и красный оставались, хвала Всевышнему, темными. В самом низу панели находились три кнопки, обозначенные: Зеленая Готовность, Желтая Готовность и Красная Готовность. За все время дежурства генералы Гуарнелис и Ватерман нажимали только на зеленую кнопку — каждые десять часов на положенные пять секунд.

«Где-то далеко-далеко, — зевая, подумал генерал Гуарнелис и привычно окинул взглядом ряд зеленых огоньков, — по другую сторону планеты, на таком же Троне Мира, или как они там на востоке это называют, тоже сидит человек». В эти последние дни своего дежурства генерал все чаще и чаще думал об этом своем двойнике, неведомом противнике, так же, как и он сам, бдительно несущем вахту на боевом посту. Возможно, их тоже было двое. Возможно, они тоже сменяли друг друга каждые шесть часов, как они с Ватерманом. «Интересно, — мелькнула у него мысль, — на Западе и на Востоке дежурные сменяются одновременно или нет?» Неизвестно почему, но генерал Гуарнелис не сомневался, что одновременно.

Когда вахта только-только началась, генерал Гуарнелис испытывал к своему противнику на востоке только недоверие и неприязнь. Мысленно он сравнивал его с палачом, беспринципным убийцей, только и ждущим удобного момента, чтобы нанести смертоносный удар.

Но теперь, после двадцати девяти дней, неприязнь сменилась симпатией. Его противник испытывал такое же напряжение, может, даже и больше, его мучили точно такие же опасения. Они словно сидели вдвоем за гигантской мировой шахматной доской. Сидели и оба от всего сердца надеялись, что противник еще не сошел с ума и не станет начинать последней, самой последней игры.

На мгновение генерал Гуарнелис позволил себе отвлечься. Он окинул взглядом огромный подземный зал, полный компьютеров, над которыми он правил, как Бог, каждые шесть часов из двенадцати. Вон они стоят, созданные человеческими руками машины, электронные опекуны технологической эры. Меж ними, словно жрецы, стремящиеся поскорее удовлетворить причудливые желания и прихоти странного, но могучего божества, деловито сновали посыльные, техники, программисты.

На какой-то миг Гуарнелис увидел весь этот подземный зал как своего рода храм — храм, посвященный мании разрушения.

И в этот миг игра началась.

На контрольной панели перед генералом погас зеленый огонек, и вместо него загорелся желтый. И тут же посыльный принес узкую полоску бумаги с телепринтера.

«Н.Б.О. Приближается. Район 2В. Скорость пять, точка два пять. Северная трансполярная траектория. Возможная точка вылета — полуостров Таймыр. Возможная точка назначения — Нью-Йорк. Трижды подтверждено».

Не веря своим глазам, Гуарнелис глядел на сообщение. Ему казалось, что лежащая перед ним записка — либо глупая ошибка, либо смертный приговор всему миру. Но слова «трижды подтверждено» исключали возможность ошибки. Значит, на том краю света невидимый игрок двинул в бой свою первую смертоносную пешку.

Инстинктивным жестом генерал включил оба командных микрофона: и тот, что висел у него на шее, и тот, что был вмонтирован в пульт управления.

«Район 2В, первая линия. Нейтрализовать. Вторая и третья линии приготовиться».

Теперь следовало подумать. Появление даже одного-единственного неопознанного баллистического объекта возлагало на его плечи (на его, и только его) ответственность за нанесение ответного удара. Нанести удар сейчас или еще подождать? А если он решит подождать — не окажется ли это страшной стратегической ошибкой?

Даже не оглядываясь, Гуарнелис почувствовал, что огромный подземный зал, все его обитатели (и люди, и машины) заработали, как еще никогда за прошедшие двадцать девять дней. Казалось, весь Центр стал вдруг продолжением его собственного тела. Он ощущал его так же ясно, как напряжение своих пальцев.

Краем глаза он заметил, что одетый в пижаму генерал Ватерман, которому явно не повредили бы еще три часа сна, занял свое место у дублирующего пульта управления у него за спиной. Устав требовал, чтобы с момента появления первого состояния Желтой готовности оба главнокомандующих находились на посту. Кто знает, а вдруг у одного из них в критический момент приключится инфаркт, или он расчихается — это может стоить победы в войне. Уставы также диктовали, что за все принятые решения, независимо от советов и консультаций, несет персональную ответственность тот из них, кто сидит на Троне Мира. Как бы Гуарнелису ни хотелось обсудить с Ватерманом проблему ответного удара, увы! на это не только не было времени, это было просто-напросто непорядочно: пытаться разделить моральную ответственность в подобном вопросе.

Подошел еще один посыльный, и почти одновременно на центральной панели погасли еще два зеленых огонька. Их сменили два желтых.

Полученное Гуарнелисом сообщение гласило:

«Касательно Н.Б.О. вылет Таймыра. Ракеты подтверждается. Цепочка ноль пять подтверждается. Назначение Нью-Йорк подтверждается. Район 2В полностью задействован. Первая линия одно попадание. Вторая и третья линии приведены в действие».

Цепочка из пяти ракет… и все, несомненно, с водородными боеголовками… и все на одном и том же курсе — на Нью-Йорк! Гуарнелис содрогнулся. Это было бы чудо, если бы вторая и третья линии смогли сбить их все. Боже, спаси Нью-Йорк.

На миг генерал вспомнил свою жену и дочь в Нью-Йорке… и побыстрее отогнал эту мысль.

Он наклонился к микрофону.

— Касательно ракет с Таймыра, — сказал он, сам поражаясь спокойствию своего голоса. — Удаленные установки атаковать по возможности.

Гуарнелис пытался представить себе сотни ракетных установок, наполняющих сейчас траекторию Таймыр — Нью-Йорк тысячами ракет типа «земля — воздух». Это не поддавалось воображению. Лучше и не пытаться. Стратосфера наверняка превратилась в ревущий ракетный ад.

Ответный удар?

«Да, — мрачно подумал генерал, — именно сейчас, когда стало окончательно ясно, что это действительно атака. Когда об ошибке не может быть и речи. Теперь настало время обменяться пешками».

Он отдал приказ:

— М.К.Б.Р. программированные Ленинград. Запуск пять. Водородные. Повторяю. Запуск пять. Водородные.

Ну, вот… Боже, спаси Ленинград.

Подбежали еще два посыльных. Гуарнелис окинул взглядом ряд зеленых огоньков на пульте. Их осталось всего четыре. А чуть ниже зловеще горели шесть желтых.

Взяв у посыльных сообщения, он снова наклонился к микрофону.

— Всем частям Западного командования. Желтая готовность. Повторяю. Желтая готовность.

Потом он прочитал сообщения.

Первое было кратким.

«Н.Б.О. Приближается. Район 2А. Скорость шесть точка ноль. Не подтверждено».

Второе не оставляло места для сомнений.

«Касательно Н.Б.О. Район 2А. Ракеты подтверждено. Цепочка ноль пять подтверждено. Вылет Новая Земля подтверждено. Назначение Детройт подтверждено. Трижды подтверждено».

У Гуарнелиса пересохло в горле. Какой-то миг он не мог произнести ни слова. «Это была бы чертовски смешная шутка, — пронеслась мысль, — если бы он сейчас потерял голос. Чертовски смешная…»

Но генерал не потерял голоса.

— Касательно цепочка ракет с Новой Земли. Район 2А. Все линии нейтрализовать. Удаленные установки атаковать по возможности.

Гуарнелис подумал о невозможной шахматной доске, о своем невидимом противнике на том краю света. Пешка е2 на е4. Скоро придет время пустить в ход коней, потом слонов. А может, следует походить ферзем и попробовать поставить противнику детский мат?..

На центральной панели не осталось ни одного зеленого огонька. Конфликт быстро разрастался. Цепочки ракет по трансполярным и трансатлантическим траекториям быстро неслись к своим целям. Посыльные прибегали один за другим, почти без перерыва. И невыносимые решения… их приходилось принимать постоянно, тоже без перерыва.

Атака, оборона, контратака. Целые рои ракет неслись уже к Нью-Йорку, Детройту, Чикаго, Сан-Франциско, Вашингтону. Им наперехват устремлялись сотни ракет типа «земля — воздух». А другие ракеты несли свой смертоносный груз к Ленинграду, Москве, Харькову, Одессе и другим городам востока.

Для генерала Гуарнелиса Трон Мира превратился в Трон Огня. Как ему хотелось (глупая, бессильная мечта), чтобы ответственность лежала на чьих-то других плечах, чтобы он сам вообще не появлялся на свет.

Подошел еще один посыльный. Желтый огонек погас. Вместо него зажегся красный.

Гуарнелис читал сообщение, и его сердце разрывалось от безудержного безутешного плача. Нью-Йорк мертв. Пятая ракета первой цепочки донесла свой груз вечной тьмы до цели.

Нью-Йорк, гордый город… на планетарной шахматной доске стало одной пешкой меньше.

Разрушение — это безумие. Но логика безумия крепче логики любви, или страха, или милосердия. Разрушение будет продолжаться, пока остается что разрушать, пока не погибнет само желание разрушать.

«Нельзя играть в шахматы городами, — думал генерал Гуарнелис, — ибо города — это люди — хорошие и плохие, подлые и благородные — а люди — это святой храм жизни».

И еще он подумал: «Это неподходящие мысли для солдата».

И еще: «Солдат — это богохульство».

И вдруг он принял решение. Пусть последнее богохульство постарается сохранить хоть что-то, хоть где-то. Нет, не ради победы в войне и не ради поражения. Нет, только ради сохранения. Ведь если разрушение будет и дальше продолжаться на уровне планетарных шахмат — не спасется никто. Ни один человек. Значит, концепцию шахмат следует отбросить. Надо исчерпать тотальность разрушения.

Генерал Гуарнелис отдавал приказы. Со странным беспристрастием он отметил, что голос его ничуть не дрожит.

— Всем частям Западного командования. Красная готовность. Повторяю Красная готовность. Всем подразделениям программированным восточные цели. Запуск пять. Водородные.

«И, — мысленно добавил он, — Боже, помилуй наши души».

Посыльные появлялись теперь по двое, по трое. Нью-Йорк стал всего лишь первым в длинном списке жертв.

Гуарнелис чувствовал, как где-то глубоко внутри зашевелилось, словно раскаленный докрасна нож, чувство вины. Ведь они — он и его противник на том краю света пытались положить конец миллионам лет эволюции. Они предали человеческий свет огню, который, не будучи божественным, являл собой плод разума настолько надменного, что место ему было в самом аду.