Левая Политика. Левые в России

Что касается советского марксизма, то он стал тем, против чего Маркс как раз боролся, то есть идеологией, искажающей сознание. Советский марксизм изменил бескомпромиссному критическому духу Маркса, превратившись в циничную апологию тоталитаризма. Как писал Касториадис, «идеологией марксизм стал прежде всего постольку, поскольку превратился в официальную догму власти, утвердившейся в так называемых “социалистических” странах».

В какой-то мере можно согласиться с теми, кто утверждает, что в наше время лишён всякого смысла вопрос: что бы сказал Маркс по поводу того или иного события, что бы он одобрил и против чего бы протестовал, поскольку, будь Маркс нашим современником, он бы был другим, нежели Маркс XIX века, и мыслил бы иначе.

Тем не менее, как говорилось на прошлогодней конференции «Переосмысливая Маркса» в Массачусетском университете, и в наше время марксизм остаётся актуальным; более того, в мире даже наблюдается своеобразный ренессанс марксизма.

В чём же секрет жизненной силы этого учения?

По нашему мнению, марксизм становится популярным по мере того, как в мире обостряется социальная несправедливость, растёт пропасть между богатством и бедностью. В общем, притягательность марксизма в том, что он попытался представить, пусть не бесспорный, проект социального освобождения, к которому продолжает стремиться человечество.

Что же касается самой марксофобии, то она имеет не рациональный, а сугубо эмоциональный характер и в этом смысле представляется интеллектуальным самооскоплением. Марксофобия с психологической точки зрения — это лишь один из симптомов того, что называется сознанием «авторитарной личности», которая, увы, доминирует в украинском и российском обществе.

Психологические корни марксофобии лежат в болезненных проявлениях индивидуального и коллективного бессознательного, в его комплексах и фобиях. Именно поэтому марксизм, понимаемый как наука, как «критическая теория общества», вполне способен стать действенным средством социальной психотерапии. Однако это уже тема для отдельного разговора.

Марксизм и современные левые: возвращение в политику

Василий Колташов

Ещё какие-нибудь два года назад многим казалось невероятным, что марксизм вновь будет востребован политически. В части левых умов национал-патриотическая идеология выглядела могучей опорой «обновлённого коммунизма». Зюганов, его окружение, многообразные политики из КПРФ бескомпромиссно утверждали: державный патриотизм — это коммунизм сегодня. С этим не смели спорить даже молодые левые, уже усевшиеся за Маркса, пока ситуация не изменилась.

Основная масса российских левых, в том числе молодых, пришедших в политику после 2002 года, и сейчас — патриоты-государственники. К коммунизму их убеждения могут быть отнесены только ценой невероятной абстракции. Говорить о марксизме не приходится — от него они в большинстве пока слишком далеки. И, тем не менее, марксизм начал своё возвращение в политику именно среди этого поколения.

Теоретическим, в смысле его отдалённости от политики, марксизмом продолжали заниматься и после распада СССР. Университетская профессура по-прежнему читала лекции с «марксистским душком», при этом взбадривая их изрядной долей патриотических чувств. Исследователи опирались на диалектику, а аспиранты цитировали Энгельса. Но в политике после короткого всплеска революционного сталинизма уверенно возобладал державный «коммунизм». Причину этого не стоит искать далеко: мистический имперский коммунизм был вызван разрухой в умах, наступившей в результате ломки социальной и экономической структуры советского общества.

1990-е годы не были и не могли быть периодом оздоровления марксизма. Даже если наиболее яркие и осмысленные теоретики того периода рвали со сталинской традицией ревизионистского, советского марксизма, на массы и даже на отдельные сколько-нибудь влиятельные политически левые круги это не производило впечатления. Все были заняты тем, что защищали советское прошлое и Россию от «преступной банды реформаторов», угрозы НАТО и США. Никто не хотел принимать капитализм, но никто не был и в состоянии разобраться с тем, почему он пришёл и куда делся «развитой социализм».

Пока капитализм не закрепился и не оформился при Путине, изолированные теоретики не могли найти даже островка сторонников в протестном движении, где с 1993 года держала монополию КПРФ. Только по мере того как «дикий строй разрушения» принимал в России свои устойчивые черты, почва для марксистов стала постепенно созревать. Капитализм в России оформился как монополистический, а национально-имперское мировоззрение было взято на вооружение как консолидирующее общество в выгодном направлении.

У левых и правых оказалась очень похожая идеология. Что было с этим делать оппозиции? «Единая России» с успехом забирала себе державные лозунги. Вместе с этим обнаружилось, что само общество тоже изменилось. Чтобы получать голоса на выборах, нужно было теперь поменьше вспоминать о социализме и побольше налегать на национализм. Это и поторопились сделать, кстати, не без поддержки рядовых членов, лидеры КПРФ. Апофеозом их деятельности стала совместная с неофашистами демонстрация 1 мая 2006 года. Терпение ряда молодых левых, уже успевших перебраться далеко за первый том «Капитала» и приобрести политический опыт, иссякло.

Молодые коммунисты должны были теперь выбирать: молчаливая лояльность или борьба с КПРФ и иной «красной» оппозицией, что, по сути, означало полный разрыв. Одновременно с этим партия державников-«коммунистов» и её сателлиты делали собственный выбор.

«Обыватель глуп», — так говорил Милюков. Но, как бы ни был малоразумен мещанин, у него есть избирательное право. Однако особенность российского государства такова, что избирательное право есть только у зарегистрированных на жилой недвижимости (прописанных) граждан. Фактического права голосовать не имеет как раз та часть общества, которая живёт и трудится не по прописке, то есть преимущественно рабочие, причём не только промышленные. К тому же огромное количество трудящихся в России вообще не имеют никаких прав — они иммигранты из соседних стран.

Политический, а значит, и идеологический выбор здесь напрашивался сам собой.

Советское прописочное избирательное право неожиданно оказалось в современной России буржуазным — цензовым: есть недвижимость — есть голос; снимаешь жильё — ты не избиратель. В вопросе, на кого здесь нужно ориентироваться, патриотические левые сразу сделали выбор: нужны места в Думе — значит, работать нужно с избирателями, а не с мигрантами. Этим, кстати, и объясняется лёгкость, с которой КПРФ выдвинула на выборах 2005–2006 года в Московскую Думу свои первые антимигрантские лозунги.

Рассчитывая на успех такого манёвра, вожди старой «коммунистической» оппозиции не учли только одного: последствий своего решения. Не только для интеллектуалов, но и для всего общества они перестали быть левыми, потеряв последний остаток связи с марксизмом. Для самого же марксизма это обернулось началом политического возрождения.

Даже оставаясь в рядах КПРФ, молодые марксисты не могли не заметить, что «коммунистическая» партия не только в политике, но и в повседневных лозунгах всё больше расходится даже с самыми умеренными левыми идеалами. Вместе с тем всё заметнее заявляло о себе рабочее движение. Профсоюзы, которые появились на предприятиях, возникших за период стабильности, и даже в «благополучной» нефтегазовой отрасли, явственно вступали в борьбу с работодателями. Старая же левая оппозиция на местах повсеместно оказывалась на стороне собственников.

Марксизм получал фактическое подтверждение. Книжные истины превращались в законы, реально раскрывающие исторический процесс. Стабилизация капитализма в России оборачивалась прояснением классовой природы общества, вела к поляризации и борьбе. Политический туман в головах начинал рассеиваться. Обозначалась социальная опора для организации марксистов.

Почувствовав не только угрозу, но и нарастающую критику со стороны молодых коммунистов, вожди КПРФ «запретили» марксизм. Вместо «порочного» марксизма они предложили «марксизм-ленинизм», состоящий, по их мнению, из русского социализма, православия и народности. Рупор Зюганова, газета «Советская Россия» выдвинула лозунг: «Будет хорошо русским — будет хорошо всем». Национально-освободительная борьба России против невидимых оккупантов была ещё раз объявлена актуальной.

Приход нового поколения левых развеял миф либералов о том, что «коммунисты — это просто ещё не вымершие фанатики-старики». Однако левые явились не в виде готовой партии большевиков — необходимых условий для этого не существовало. Молодые люди (по взглядам — советские патриоты или сталинисты) влились в старые политические структуры. Но даже в таком виде новые левые сразу оказались левее и ближе к коммунизму, чем их постсоветские предшественники. Однако бациллы патриотизма миновали лишь немногих из них.

Из всех левых нового поколения наименее уязвимыми оказались троцкистские группы. Но и для них 2006 год стал моментом выбора. Можно было и дальше изучать теоретический марксизм, строить кружки или организации-школы — к политике это имело мало отношения. Необходимо было сформулировать собственное отношение ко многим вопросам, занять определённую позицию и идти на конфликт.

Вернуться в политику иначе марксизм не мог. В первую очередь, коммунисты должны были порвать связь с патриотизмом и встать на защиту своей идеологии, дискредитируемой КПРФ. Нужно было заявить и о классовых ориентирах.

Патриотизм не плох сам по себе. Возникновение национального сознания — огромный шаг в развитии человечества. Но «лозунги родины» исторически ограничены. В современном обществе они служат прежде всего буржуазии. Марксизм как политическая доктрина революционен именно потому, что вместо национального на знамёна поднимается классовое. В ходе борьбы пролетариата с буржуазией новое общество победит не в рамках отдельной страны. Во всём мире коммунизм придёт на смену капитализму, уже являющемуся всемирным строем. Национальное «переориентирование» марксизма, будь то хоть левый сталинизм, хоть правый национал-коммунизм, одинаково чуждо подлинной революционной идеологии.

Далеко не все — более того, очевидное меньшинство левых поколения 2002–2006 годов — решилось поднять знамя марксизма. Договор терпимости в отношении Зюганова и его партии был расторгнут. Развернулась кампания критики КПРФ как некоммунистической и реакционной партии. Одновременно марксисты начали агитацию за создание новой партии (условно, Левой партии), был подготовлен и опубликован проект программы такой организации.

Вместо удобного и популярного державно-патриотического мировоззрения молодые левые открыто провозгласили приверженность классовому подходу. Это вовсе не сулит движению быстрый успех. Наоборот, такая принципиальность означает трудности. Но возвращение марксизма в политику, так или иначе, началось.

Левые сегодня: жизнь в двух измерениях

Михаил Ильченко, Екатеринбург

Парадоксальным образом причина неудач левых в современной России кроется в несомненной популярности их идей. В российском массовом политическом сознании они находят благодатную почву, всегда оказываясь актуальными и востребованными. Вполне очевидно, что использование левой риторики даёт ощутимые гарантии успеха на политической арене, а подчас является и его непременным условием. Это хорошо усвоила российская власть, в последние годы по мере надобности весьма удачно оперирующая левыми лозунгами. Факт остаётся фактом: сегодня левое политическое пространство по большей части занято политическими силами, по всем признакам далёкими от левых в их классическом понимании. Правда, само это пространство существует как бы в двух измерениях. С одной стороны, в форме накладывающихся друг на друга бесчисленных идеологических практик. С другой — в форме реально функционирующих организаций, подтверждающих своей деятельностью левую направленность, однако в силу ряда обстоятельств неспособных оказывать серьёзное влияние на ход политического процесса. Сегодня эта раздвоенность является определяющей чертой для левого движения не только в России, но и в общемировом масштабе.

Левый дискурс больше не принадлежит левым.

Левый дискурс оказался рассеянным в политическом пространстве; он представляет собой бесконечные пересечения языковых практик, фиксируемых в бесконечном множестве социокультурных контекстов. В сущности, он вообще исчез. Исчез в той степени, в какой стал достоянием того всеобщего глобального метаязыка, ставшего вместилищем всевозможных идеологических практик.

Процесс растворения левого дискурса был процессом постепенным и абсолютно обусловленным. Причём отнюдь не только изменением социально-политических условий, роль которых в любом случае определяюща. Причины подобной трансформации стоит искать в самой природе метаязыка левых, его исходной структуре.

О слабости и скудости левого мифа писал ещё Ролан Барт. А если точнее, то философ говорил о том, что этот миф «несущностен»[1]. Иными словами, неполноценен и в некотором роде надуман. Проявления «неловкости» левого мифа Барт видел в ряде характеристик, которые вполне приложимы к сегодняшней ситуации.

Во-первых, ареал распространения левого мифа. Левый миф всегда действует на ограниченной территории. Его пространство в значительной степени сжато. Объекты, с которыми работает метаязык левых, немногочисленны, неустойчивы и изменчивы. И самое главное — левый миф не способен развиваться на наиболее благодатной почве для любых идеологических практик — почве повседневности. Что и понятно: свойственные буржуазному мифу вуалирование и сокрытие никогда не были сильной стороной мифа левого.

Во-вторых, непостоянство левого мифа. Его создание всегда ориентировано на короткий период времени и призвано выполнять задачи тактического плана. В определённом смысле метаязык левых проявляет себя в качестве реакции на происходящие события, играя роль инструмента. И в этом также находит своё проявление его несущностный характер, его предсказуемость, одноплановость и схематичность, которые как нельзя ярче проявляют себя в риторике антиглобализма.

В-третьих, невыразительность левого мифа. Ориентированный на действие и созидание, политический язык левых остаётся заложником собственной тяги к преобразованию. Он остаётся языком человека-производителя, в роли которого выступает архетипическая для левых фигура «угнетённого», по природе своей неспособного придать языку изысканность и богатство.

Естественно, что социально-политические условия со времени написания «Мифологий» существенно изменились. Произведённое государством благоденствия общество массового потребления вступило в эпоху «глобального капитала», растворившую в себе само противопоставление буржуазного и левого мифов. На место «угнетённых» и пролетариата пришли «молчаливое большинство» и «масса трудящихся»[2]. Однако эти трансформации не только не снизили остроту обозначенных черт, но, напротив, придали им новую актуальность.

Примером, во многом ознаменовавшим смерть метаязыка левых, стало оформление социал-демократии в её современном виде. Социал-демократия была, пожалуй, первым серьёзным политическим движением, фактически отказавшимся от идеологии и закрепившим этот отказ в качестве своего основополагающего принципа. Положения конгресса Социнтерна 1951 года и Годесбергской программы 1959 года были направлены на преодоление идеологических условностей и различий в мировоззрениях. Конечно, такой отказ делался не в пользу формализма и в ущерб идейному содержанию. Социал-демократы подчёркивали условность делений на «своих» и «чужих», провозглашая плюрализм мнений и одновременно пытаясь возвыситься над политикой «низкого уровня». Тем не менее, сегодня сложно не увидеть в этом шаге элемент прагматизма и сознательно избранную стратегию поведения. Идея демократического социализма стала на долгие годы не только базовой концепцией движения, но и его брендом, своего рода визитной карточкой. Она ознаменовала появление того самого социал-демократического «языка», обеспечивавшего успех партиям на протяжении нескольких десятилетий. Но этот язык не стал «левым», как перестало быть левым само движение, превратившееся в системную оппозицию и прочно занявшее место в самой системе. Социал-демократы обрели свой «язык», но сделали это ценой утраты собственных политических корней, ярко выразив тенденции времени.

Что же происходило и происходит с теми левыми, которые привыкли считать себя действующими «вне системы»?

В период роста антиглобалистских выступлений, когда левые попытались нащупать границы собственного дискурсивного пространства, они столкнулись с проблемой самоидентификации. Неслучайно в своём «Антикапиталистическом манифесте» Алекс Каллиникос задаётся вопросом: «Как нам следует называть это новое движение?»[3]. Поставленный вопрос действительно вскрывает саму суть проблемы. Но ещё более показательным является данный на него ответ, а вместе с тем и выбор, сделанный Каллиникосом.

Решение назвать движение антикапиталистическим, как и заглавие самой книги учёного, демонстрируют не что иное, как стремление обрести подвести под него прочный фундамент, используя классический марксистский дискурс. Об этом свидетельствуют и явные, и не столь очевидные отсылки к текстам Маркса, используемые в программных выступлениях нового движения. Стоит признать, что такой способ является действенным и входит в небогатый арсенал средств, служащих подспорьем для сохранения левыми своей языковой идентичности.

Другим способом можно считать игру в «дискурс отрицания», которую следует расценивать сколь удачной, столь и неизбежной. Использование риторики антиглобализма, антикапитализма и антиамериканизма — возможно, единственно очевидно зримая форма существования левого движения в настоящее время, на определённом этапе способная выступить своего рода брендом всего движения. Однако проблема заключается в том, что левые в таком случае обречены действовать в чужой системе координат. И если Наоми Кляйн пишет о том, что «нет никакой пользы от использования языка антиглобализма»[4], то необходимо сначала задаться вопросом «а существует ли он вообще?». Когда весь дискурс сводится к чистому отрицанию в форме обличения и критики, он приобретает тот самый лозунговый характер, о котором писал Барт.

В современных условиях левые нередко вынуждены играть на чужой территории, используя дискурсивные практики различного плана. Отсюда формулировка проблем «экосоциализма», «социальной экологии», феминистского анализа неравенства равных и др. Всё это создаёт новые дискурсы, выполняющие определённые цели на коротком этапе, служащие, как писал Барт о левом мифе, вопросам тактики, нежели стратегии. Использование подобных языковых практик не создаёт прочной базы в пространстве метаязыка. Оно лишь продлевает существование того или иного дискурса на небольшой промежуток времени, а иногда и просто создаёт видимость такого существования.

Каллиникос вменяет постмодернистам склонность к «навязчивой озабоченности культурными проблемами[5] вместо сосредоточенности на материальном. Однако проникновения в область культуры левые так и не смогли осуществить. Хотя, возможно, именно в этом сохранялся единственный шанс их выживания в современных условиях. Когда сегодня антикапиталистическое движение стремится обозначить себя в качестве новых левых вне системы, стоит задуматься: не складывается ли в настоящее время ситуация, когда подобное «вне системы» предусмотрено самой системой и вполне гармонично в неё вписывается?

Выйти за пределы дискурса

На самом деле Каллиникоса легко понять. То, что представляется ему наиболее опасным в постмодернизме, — это бесконечная интерпретация. Интерпретация, которая сегодня служит основой безграничного дискурсивного пространства политики. Левые никогда не были сильны в создании прочных идеологических конструктов. А когда сама идеология с исчезновением своей ценностной опоры превратилась, по сути, в набор технологий, они потеряли даже то, что у них было. В современных условиях любая попытка обновления политической платформы или иных теоретических изысканий является скорее утверждением существующих порядков, нежели средством укрепления позиций самих левых. Думается, это прекрасно осознают лидеры нового антикапиталистического движения. Они прибегают к хорошо проверенному, и, пожалуй, единственно эффективному сегодня средству — призыву к действию. И здесь важно не действие как программа-минимум или программа-максимум, не комплекс мер по борьбе с существующим режимом. Здесь важно действие как таковое. Потому что это единственное, что левые сегодня могут противопоставить сложившейся капиталистической системе. Во всяком случае, попытаться противопоставить. Примечательно, что закономерным ответом на «игру в дискурс» стало появление радикальных левых организаций. Радикализм представляет собой естественную для левых среду обитания. Радикалы говорят на том самом операторном языке, о котором писал Барт. Призыв к действию в данном случае — это не просто отчаянное неприятие сложившейся системы отношений, это олицетворение самого способа существования. И несмотря на то что такой способ представляет собой крайнюю форму участия в политической жизни, она гораздо ближе природе левых, нежели пребывание в пространстве пересекающихся дискурсов.

Интересно, что подобная двойственность находит своё выражение в противоречии, традиционно свойственном российским политическим реалиям и заключающемся в разрыве между теорией и практикой. Причём речь идёт не об отрыве одной от другой, а об их параллельном развитии. Порой может показаться, что теоретические дискуссии левых и процесс их организационного оформления идут в различных плоскостях и никак не взаимосвязаны. Так, например, ренессанс марксистского учения в академической среде далеко не обязательно должен совпадать со всплеском активности в среде сторонников левых организаций, если вообще не должен происходить ему вопреки. Эта в целом характерная для России ситуация, тем не менее, весьма показательна именно в современных реалиях.

Сегодня левые не имеют сильной оформленной структуры, способной оказывать влияние на власть институционально. Как правило, это связывается с целым комплексом причин, в ряду которых неизменно идёт указание на идеологическую разнородность левых сил. Факт, безусловно, очевидный, но настолько ли важный? Действительно ли создание подобной структуры сегодня возможно лишь на идеологической платформе? В условиях, когда само понятие идеологии стало крайне размытым, а левая риторика превратилась в разменную монету власти, возможно, стоит обратить взоры и в другую сторону? Туда, где ещё осталось пространство, свободное от «игры» дискурса. И в этом случае постараться ответить на вопросы: насколько велик указанный разрыв, и каким образом его сократить?

Шаг из тени. Молодёжное левое движение в России — тенденции и перспективы

Михаил Нейжмаков

Левое молодёжное движение редко попадает не только в выпуски федеральных телеканалов, но и в центр внимания серьёзных исследователей. До сих пор в обществе сохранялся стереотип, что «молодой» и «левый» — понятия несовместимые. Более продвинутая часть россиян, тем не менее, возможно, вспомнит серию сюжетов, прошедших по ряду телеканалов в начале 2005 года, о «подъёме» молодёжного левого движения. А кто-то вспомнит и коротенькие сообщения о том, что и в России, оказывается, есть «антиглобалисты».

Впрочем, не меньше, чем крупными СМИ, обделены наши молодые левые и вниманием исследователей. Молодёжные движения вообще не часто пользуются вниманием политологов. Как известно, здесь можно встретить три подхода к проблеме. Первый — работы о неформальных радикальных движениях. Самый яркий пример — работы Александра Тарасова. Второй — общий обзор по всем молодёжным движениям, чаще всего, не претендующий на глубокий анализ. Третий — работы, где исследователь строит картину, прежде всего, исходя из освещённости в СМИ работы каждой из молодёжных организаций. Ярким примером такого подхода является книга Павла Данилина «Новая молодёжная политика: 2003–2005»[6]. Поскольку в качестве объекта исследований среди неформальных политизированных движений наибольшей популярностью пользуются молодые ультраправые («скинхеды», или, если точнее, «бонхеды»), а в поле зрения заметных СМИ молодые левые попадают достаточно редко, то и внимание к ним во всех трёх видах работ является мизерным.

Дополнительную путаницу в данный вопрос вносят и сложности с терминологией. Это немудрено, если учесть, что в отечественной публицистике ещё недавно «молодым» считался руководитель моложе 60, а в «левые» до сих пор зачисляют практически любые политические силы — от либералов-«яблочников» до откровенных национал-патриотов, от отдельных течений внутри «Единой России» до национал-большевиков.

Уже это подталкивает нас хотя бы в общих чертах затронуть данную проблему, попытаться понять, как же выглядит молодёжное левое движение сейчас и каковы его возможные перспективы.

В лабиринтах терминологии

Для начала определимся с терминологией. К определению понятия «молодой» в России существует несколько подходов. Одни, ориентируясь на советскую традицию, относят к молодёжи всех лиц, моложе 27 лет (поскольку именно до этого возраста можно было состоять в ВЛКСМ). Другие, в соответствии с законодательством российской федерации об общественных объединениях, относят к молодёжи всех до 30. Третьи, в соответствии с подходом кадровиков, относят к молодёжи тех, кому меньше 35 (именно их сейчас во многих корпорациях относят к «молодым специалистам»). Мы возьмём за основу правовой подход: отнесём к молодёжным те движения, членами которых в соответствии с учредительными документами могут быть лишь лица, моложе 30 (с известными исключениями для функционеров). Но кроме них отнесём к молодёжным и организации, где таких уставных ограничений не предусмотрено, однако большую часть членов составляют лица от 14 до 30 лет.

С левыми немного сложнее. Поскольку всё постсоветское пространство в 1990-е годы преодолело тяжёлый переходный период, то и к политической терминологии здесь одновременно присутствует сразу два подхода. В соответствии с первым подходом к левым здесь относят практически все политические силы, апеллирующие к «дезадаптантам» — тем, кто не принял перемен, произошедших в стране в начале 1990-х годов. Поэтому к левым иногда причисляют и национал-патриотические силы, что совершенно неприемлемо для европейской и североамериканской традиции. В соответствии со вторым подходом к левым относят тех, кто главным принципом своей политической программы считает социальную справедливость. Мы примем именно второй подход к определению левых, отметив при этом и другую отличительную их черту — интернационализм (понимаемый в программах европейских социал-демократических организаций как составная часть принципа солидарности). Это поможет более чётко отделить левых от национал-патриотов, в программах которых также есть сильная социальная составляющая. Тем более, что отношение к равенству народов присутствовало как в трудах основоположников марксизма, на основе которого было сформировано левое движение большинства стран, так и в программах немарксистских, «народнических»[7]политических организаций — те и другие определяли облик левого движения в XIX и XX веке.

Другая важная проблема — как определить силу и влиятельность каждой молодёжной организации. Со взрослыми левыми всё несколько проще. Для политических партий (а именно в такой форме до последнего момента действовало большинство более или менее влиятельных политических организаций) успех на выборах — наиболее объективный из возможных показателей. Для молодёжных же организаций этот критерий не может быть основным — ведь они ограничены в возможностях участия в избирательном процессе. В качестве показателей их силы мы можем предложить, во-первых, уровень «уличной» активности, во-вторых, охват сети региональных отделений, в-третьих, участие их представителей в органах власти (при этом, особенно важным критерием будут победы участников организаций на выборах в одномандатных округах) и партийных структурах (если организация — молодёжная структура той или иной партии), в-четвёртых, численность организации. При этом последнее установить сложнее всего: численность молодёжных организаций часто точно не известна, притом что и численность «взрослых» партий, находящаяся под контролем государственных регистрирующих органов, подчас завышена.

«Чтобы отличаться»

Молодёжное левое движение — самобытное явление, оно выделяется на фоне как своих «старших товарищей», так и коллег по другим флангам политического спектра.

От «старых левых» их молодые коллеги отличаются прежде всего более выраженными леворадикальными взглядами. В первую очередь, отличия проявляются в иной структуре этого сегмента молодёжного движения. «Взрослый» левый фланг пережил за последние годы несколько трансформаций. Здесь было и почти абсолютное доминирование КПРФ в 1996–2003 годах, и повышенная дробность этого фланга в 1993–1995 и 2004–2006 годах, и новые реалии 2007 года, которые могут закрепиться или измениться с учётом «больших федеральных выборов» с фактической биполярностью в левом центре («Справедливая Россия» против КПРФ). Однако среди «взрослых» практически всегда доминировали умеренные левые. За одним исключением: ситуации 1991–1993 годов, когда обрели силу леворадикальные организации, крупнейшей из которых можно признать РКРП. Такая же ситуация сложилась в молодёжном левом движении — оно отличается довольно значительной дробностью. Здесь, как долгое время во «взрослом» движении, есть наиболее сильная структура — ориентирующийся на КПРФ Союз коммунистической молодёжи РФ. Однако большинство других заметных и влиятельных молодёжных организаций (АКМ, РКСМ(б), различные группы революционных социалистов) как раз леворадикально. В свою очередь, до последнего момента молодёжные организации вполне успешных левоцентристов оставались либо практически незаметными (скажем, «Энергия жизни», бывшая молодёжная организация Российской партией жизни), либо серьёзно уступали большинству леворадикальных организаций (например, Союз молодёжи «За Родину!», в настоящий момент преобразованный в движение «Ура!», которое ориентируется на партию «Справедливая Россия»).

Почему в молодёжном строительстве не очень везёт левоцентристам? Причину можно найти в том, что подавляющее большинство успешных левоцентристких проектов было скорее политтехнологическими, чем собственно политическими. Даже если их лидеры и мечтали превратить эти проекты в долгосрочные, основная часть функционеров уже была научена предыдущим опытом, а этот опыт подсказывал, что в таких организациях «жизни после выборов нет». Появление же настоящей, а не искусственно созданной молодёжной организации — это свидетельство зрелости организации взрослой, при которой та создаётся, и показатель того, что лидеры этой партии надеются на существование своей партии, по крайней мере, за пределами одного избирательного цикла.

Другие же две причины вытекают из первой. Припартийная молодёжная организация чаще всего опирается на структуры партии взрослой. и чем разветвлённее и глубже партийная структура, тем больше шансов у молодёжной. Но левоцентристские политпроекты в такой разветвлённой структуре обычно не нуждались вовсе — подчас они и вовсе вели работу в регионах «вахтовым» методом: на каждые выборы приглашали заезжую команду политтехнологов. Кроме того, престиж молодёжных организаций до последнего времени и так был не очень высок. И был он тем ниже, чем туманнее выглядели перспективы партии, на которую организация ориентировалась (в конце концов, любая припартийная «молодёжка» рассматривается активистами как важный канал вертикальной мобильности, хотя на практике это и не всегда так). Поэтому, даже имея возможности для строительства сильной молодёжной организации, партийные функционеры ею просто не пользовались. Примером может служить ситуация с партией «Родина». Одним из её крупных функционеров стал депутат Госдумы РФ Олег Денисов, руководитель Российской ассоциации профсоюзных организаций студентов (РАПОС). Связь с ведущей студенческой профсоюзной ассоциацией могла бы стать основой и для сильной молодёжной организаций, однако о каком-либо участии Денисова и РАПОС в создании молодёжных структур «Родины» ни разу ничего не сообщалось.

Почему в молодёжном строительстве так повезло леворадикалам? Классические левые, как правило, являются наиболее идеологизированными и активными. Идеологизированность помогла создавать достаточно действенные структуры при минимальных материальных затратах. При этом созданная при крупнейшей левой партии, КПРФ, молодёжная организация — СКМ РФ — оказалась (по крайней мере, в первые годы своего существования) не очень активной и недостаточно радикальной для значительной части молодых людей левых взглядов. Леворадикальные молодёжные организации заполнили эту нишу.

Во-вторых, на молодёжную левую среду гораздо меньше повлияли националистические настроения, у активистов не возникло желания контактировать с национал-патриотическими организациями. Конечно, представители подобных взглядов есть и здесь, однако они практически никогда не имели массовой поддержки. В то же время протест молодых левых против участия в митингах Движения против нелегальной иммиграции или, несколько раньше, в 2005 году, против подписанного депутатами Госдумы РФ так называемого «Письма 500», можно действительно считать массовым. Можно назвать три причины такого поведения. Первой мы уже коснулись в разделе о терминологии: взрослая левая оппозиция сформировалась именно как «дезадаптанты», в то время как молодёжные левые организации, чем дальше, тем больше, становились ближе к классическим левым. Вторая причина: для молодых активистов не так важна возможность участия их организации в выборах и достижении её лидерами высот в государственной иерархии, чем для старших. При этом в России долгое время действовали сильные организации (например РНЕ), пусть и не допускавшиеся до выборов, которые могли привлекать к себе значительную часть молодых людей, придерживающихся националистических взглядов. Третья: рядом с собственно левым движением всегда существовало такое специфическое политическое явление, как НБП. Будучи одним из самых активных участников политического процесса в молодёжном движении, она привлекало к себе тех молодых людей, которым ближе «лево-правые» идеологические конструкции.

Левые отличаются и от коллег по российскому молодёжному движению. Здесь всегда был высок уровень автономности от «взрослых» организаций. Прежде всего, это выражалось в значительном количестве независимых молодёжных организаций, не связанных с конкретными партиями. Среди заметных движений таковые даже преобладают — это РКСМ, доминировавший на левом молодёжном поле в 1993–1999 годах, это Авангард красной молодёжи (АКМ) Сергея Удальцова, находящийся, по сути, в «свободном плавании», это, наконец, группы революционных социалистов. В либеральном секторе уровень автономности был гораздо ниже: более или менее независимые организации стали здесь появляться только с 2005 года («Пора», «Мы», в какой-то мере коалиция «Оборона»). В прокремлёвском секторе независимые от партий молодёжные организации действовали и ранее, но только к 2005 году появляется плеяда действительно успешных структур такого типа («Наши», «Россия молодая», позже «Местные»).

Такой высокий уровень автономности левых молодёжных организаций имел и другое последствие: высокий уровень различных коалиций и внепартийных совещательных структур. Эти коалиции также стояли «над партиями», то есть в какой-то мере ослабляли для организаций-участников контроль «взрослых» движений, на которые те ориентировались. Самым заметным из таких проектов стал особенно активно действовавший в 2004–2005 годах Оргкомитет «Молодёжного левого фронта». В прокремлёвских структурах такие объединения не прижились до сих пор: там больше распространены двусторонние соглашения о сотрудничестве между организациями, причём чаще всего в тех случаях, когда одна сторон значительно сильнее другой.

Таким образом, мы видим, что левое молодёжное движение отличается от левых «взрослых» большим представительством радикальных организаций и низшим — левоцентристских, более слабым влиянием национал-патриотических структур и взглядов. При этом в отличие от коллег по отечественному молодёжному движению левые достигли большего уровня автономности партийных структур. Являются ли эти отличия преимуществом и куда они ведут — к переходу российских левых на новый уровень или к тупику?

Темнее всего перед…

На какой стадии сейчас находится молодёжное левое движение, подъёма или кризиса? Чтобы попытаться это понять, рассмотрим ситуацию в исторической ретроспективе.

Историю молодёжных движений в постсоветской России можно разделить на три этапа.

На первом с 1991 по 1996 год, партийная система была ещё незрелой, так что возникали в стране в основном не околопартийные, а независимые молодёжные организации.

На втором этапе, который начался в 1996 году, созданием собственных молодёжных структур озаботились уже и партии. Собственная «молодежка» была для них скорее знаком престижа, копированием примера коллег из развитых зарубежных стран, у которых молодёжные организации обязательно имелись. Кроме того, у каждой партии, выставившей собственного кандидата на выборах, появились штабы по работе с молодым избирателем со специфическими предвыборными стратегиями — «Молодёжь за Явлинского» или «Молодёжь за Зюганова» и т. д.

На этом этапе собственными молодёжными структурами в том или ином виде обзавелись практически все партии. Тогдашнее положение молодёжных отделений партий можно сравнить с галстуком. Для школьника галстук — символ взрослой жизни. Правда, сам он его повязывать не умеет, это делает кто-то другой. Для человека постарше — символ рутины, его следует надевать на все официальные мероприятия — но какое удовольствие, придя домой, снять и закинуть эту верёвку подальше, в знак пусть и временного, но освобождения! Кстати, практическую ценность галстука вряд ли можно объяснить. Так же и с молодёжными отделениями. Покрасоваться с ними на выборах и забыть, как только выборы прошли, а главное — пусть они как-нибудь сами организуются, без усилий «старших» — вот типичная политика «взрослых» деятелей тех лет.

В это время высшие функционеры не считают припартийные молодёжные организации сколько-нибудь важными структурами, для членов партии они не являются каналом вертикальным. Многие руководители молодёжных организаций даже не были полноправными членами высших органов своих партий и оказывались во время выборов на заведомо непроходных местах в избирательных списках.

Третий этап новейшей истории молодёжного движения начался с 2004 года. В это время оппозиционные партии оказываются в кризисе после неудачного выступления на парламентских выборах и последовавших затем расколов. Ярко проявляется и кадровый кризис, что увеличивает возможности продвижения молодых активистов. Кроме того, публичная политика частично переместилась на улицы — а у молодёжных структур был большой опыт уличной активности. Сначала в рамках противодействия «оранжевым революциям», а потом — и уличным акциям оппозиции проявляются пропрезидентские молодёжные организации новой формации. Сначала сильнейшими из них становятся независимые движения «Наши», «Россия молодая», а также достаточно лояльный политике Кремля Евразийский союз молодёжи, но во второй половине 2006 года лидирующие позиции на пропрезидентском фланге молодёжного движения возвращает себе обновлённая молодёжная организация «партии власти» — «Молодая гвардия Единой России».

Итак, какова же была в это время роль левых молодёжных организаций? Молодые левые оказываются в авангарде молодёжного движения на первом этапе (1991–1995) — РКСМ можно назвать сильнейшей молодёжной организации середины 1990-х. Такому продвижению, как мы уже отмечали выше, способствовала глубокая идеологизированность левого движения и возможность за счёт этого строить организации при минимальных материальных вложениях. Левое молодёжное движение оставалось самым активным и на втором этапе (1996–2003). На 19982000 года приходится пик его роста. В это время возникают такие структуры, как Авангард красной молодёжи, Союз коммунистической молодёжи РФ. При этом само левое движение переживает один из самых значительных притоков активистов. Это связано и с достаточно значительным подъёмом популярности левого движения в целом.

А вот к третьему этапу (с 2004 года), когда СМИ впервые заговорили о «подъёме молодых левых» в молодёжном левом движении как раз сложилось трудное положение. Положительными моментами этого этапа стали, во-первых, большое внимание СМИ к молодым левым, а во-вторых, их успехи в продвижении в партийных структурах. Однако, судя по оценкам независимых экспертов, в это время происходит сокращение численности членов самих левых организаций, и сама их активность продолжает падать. Каковы же их перспективы на ближайшее будущее?

Будущее и его проблемы

В ближайшем будущем у молодых левых, скорее всего, появится больше возможности попасть в списки КПРФ (единственной партии, с которой они так или иначе сотрудничают). Мы видели, что уже девять членов СКМ РФ стали депутатами региональных законодательных собраний по спискам КПРФ, места в тех же списках получали: в Москве — представители АКМ (Удальцова), а в Санкт-Петербурге — Федерации социалистической молодёжи. В руководящих органах самой Компартии РФ два представителя СКМ РФ стали секретарями ЦК (причём Дмитрий Новиков занял один из ключевых постов — секретаря ЦК по информационно-пропагандистской работе), представительница СКМ РФ стала первым секретарём Амурского обкома КПРФ. Это тем более возможно потому, что попадание в следующий состав Госдумы РФ «Справедливой России» вполне вероятно, а такой крупный конкурент, скорее всего, подтолкнёт компартию сделать значительные преференции молодёжным структурам и политикам, прежде всего в карьерном плане. Известный французский исследователь Морис Дюверже[8] в своё время обратил внимание на интересный процесс: в ходе Второй мировой войны множество молодых французов прошло через Сопротивление, в итоге влившись в ряды коммунистов и социалистов. Однако возможностей роста в этих достаточно забюрократизированных структурах у них не было, и в итоге вскоре произошёл массовый отток молодых активистов из левых партий к голлистам. Шаги руководства КПРФ навстречу молодым кадрам снизили такую возможность, хотя и не исключили её полностью. Так, очень заметные активисты (как Армен Бениаминов из Псковской области) или представители наиболее активных региональных отделений СКМ РФ (прежде всего Красноярского), по разным причинам не получили возможности пройти в региональные законодательные собрания при достаточно высоких результатах КПРФ. С другой стороны, в течение первого полугодия 2007 года активность левых организаций неуклонно продолжает падать, несмотря на то, что год предвыборный. Существует и ряд других сложных для молодых левых моментов.

Во-первых, сокращается активность независимых молодёжных левых организаций. Это достаточно плохой знак, поскольку она как раз служит индикатором роста движения. Для иллюстрации данного тезиса достаточно привести два примера: подъём пропрезидентского фланга молодёжного движения начался с появления там независимых от партий организаций. А знаменитый «Красный май» 1968 года во Франции начался как раз с активности не бюрократических околопартийных, а независимых левых групп[9]. Именно они обычно были костяком для роста активности молодёжного движения.

Во-вторых, если в ходе первых двух этапов новейшей истории российского молодёжного движения лидерство на улицах принадлежало левым и оппозиционным группам, то теперь, по уровню активности среди молодёжных организаций, оно перешло к структурам пропрезидентским, которые стали использовать многие методы оппозиционных движений.

В-третьих, костяком российского молодёжного (в том числе левого) движения является студенчество, однако молодые левые в своих акциях достаточно редко ориентируются на студенческие проблемы (предпочитая им крупные социальные и политические). Тем временем опыт показывает, что молодёжное движение не может быть массовым, не ориентируясь на студенческие проблемы. Как ни странно, локальные мероприятия по защите интересов студентов часто проводит «Молодая гвардия Единой России», иногда даже идя на конфликты с администрациями вузов. Несколько раз к проблемам студентов обращалось ДПНИ, учредившее даже подшефную организацию — Национальный союз студентов. Внимание на студентов обращали и либералы — в частности, Народно-демократический союз молодёжи, к которому, по сообщениям активистов, примкнули представители Независимого студенческого профсоюза «Соцпроф» в Ульяновске и общин студентов — выходцев из республик Северного Кавказа в Москве.

В-четвёртых, возникли очаги, которые могли бы стать кластерами роста для молодых левых, но пока являются для них проблемными.

Первый — это ситуация вокруг движения национал-большевиков. Независимые эксперты в основном соглашаются с тем, что активность этой организации сокращалась ещё до её запрета. Ряд наблюдателей считает, что запрет будет способствовать притоку активистов в её ряды. Но более вероятен другой вариант развития событий: без идентификации она будет слабеть. Часть активистов в итоге будут оттягивать националистические организации. Однако значительную часть могут привлечь к себе леворадикалы. Ближайшей такой организацией является АКМ. Однако есть вероятность объявления экстремистской структурой и его.

Второй — постепенно поднимающаяся борьба студентов за свои права. В вузах появляются группы активистов, вступающие в конфликты как с подчас более опытными в отстаивании прав студентов Студенческими советами и столь же часто чисто бюрократическими студенческими профкомами. Пока в такие конфликты вступали со стороны, как ни странно, лишь пропрезидентские организации. Исключением является, пожалуй, лишь РКСМ(б), чьи отделения в Брянске и Ижевске отметились достаточно активной работой со студентами и взаимодействием с такими независимыми студенческими группами.

Третий — это пока довольно слабо контактирующие с левым движением группировки «антифа», в основном близкий к анархистам. Очень возможно, что от столкновений с молодыми нацистами они могут вскоре перейти и к жёстким действиям. В перспективы отечественных анархистов верят немногие эксперты. Тем не менее, анархистское движение достаточно сильно в Западной Европе до сих пор, и именно оно стало центром для студенческих выступлений в той же Франции в 1968 году. Мы помним и высокий уровень организации анархистов Испании в 1920-х годах. Так что, очень возможно, значение этого фланга вскоре возрастёт.

Итак, мы можем констатировать, что молодёжное левое движение России находится на сложном этапе. Период «больших федеральных выборов» всегда связан с переделом политического пространства, в том числе в молодёжном движении. Первые признаки такого передела обычно появляются в предвыборный год, но своего пика события достигают в год президентских выборов. Если 2003–2005 годы стали временем передела политического пространства и глубокой эволюции на пропрезидентском фланге молодёжного движения, то в 2008 году мы можем ожидать столь же масштабных событий на левом фланге. Этот передел, очень возможно, приведёт к появлению принципиально новых молодёжных структур, хотя данный процесс и может растянуться на несколько лет. А к началу следующего избирательного цикла (к 2010–2011 годам) перемены на молодёжном фланге могут повлиять и на новый облик левого движения в целом — ведь процесс метаморфоз с большой вероятностью достигнет пика именно тогда.

Революционеры в эпоху стабильности

Борис Кагарлицкий

Говорить про социальную справедливость и даже употреблять слово «социализм» в России снова становится модно. Волна социальной демагогии просто захлёстывает публичные трибуны, низвергаясь из уст многочисленных официальных ораторов всех оттенков партийного спектра — от КПРФ до Союза правых сил, от «Единой России» до «Справедливой России» и ЛДПР. Приближённые к власти политики внезапно объявляют себя социал-демократами, не потрудившись даже изучить какую-нибудь популярные брошюры по истории рабочего движения. А пресса с серьёзным видом рассказывает про «левый проект» для России, подразумевая под этим, конечно, не изменение системы, а смену господствующей риторики.

В это же время полным ходом идёт рыночная реформа жилищно-коммунального хозяйства, разрабатываются новые законы, ограничивающие право на труд, пенсионная система пересматривается с тем, чтобы свести к минимуму солидарность поколений, продолжается приватизация государственной собственности, готовится вступление России во Всемирную торговую организацию. И (почему мы не удивляемся?) все эти меры проводятся в жизнь теми же самыми «элитами», которые на всех углах кричат про социальную справедливость. Даже объявляя с экранов телевизоров и публичных трибун о своём несогласии с этими мерами, они ничего не делают, чтобы остановить или изменить проводимый курс. Люди, облечённые реальной властью, в лучшем случае обещают нам, что озаботятся этими вопросами после того, как власти у них станет ещё больше.

Сценарий подобных политических представлений был разработан ещё КПРФ в бытность этой партии крупнейшей силой Государственной Думы. В те благословенные времена фракция «коммунистов», обладая большинством мандатов, умудрялась демонстрировать полнейшее бессилие всякий раз, когда речь заходила о чём-то конкретном. Зато партийные лидеры проявляли бурную энергию, как только перед ними вставали вопросы, имеющие чисто символическое значение. От денонсирования договора в Беловежской пуще и декларации о необходимости восстановления СССР (за которой, естественно, никаких действий не последовало), до продолжающейся по сей день дискуссии о том, какого цвета звезда должна красоваться на «знамени победы» во время очередного юбилейного парада 9 мая.