Левая Политика. Левые в России

Содержание номера

5 Состояние движения

АНАЛИЗ

8 Александр Мережко

Марксофобия

12 Василий Колташов

Марксизм и современные левые: возвращение в политику

15 Михаил Ильченко

Левые сегодня: жизнь в двух измерениях

19 Михаил Нейжмаков

Шаг из тени. Молодёжное левое движение в России — тенденции и перспективы

27 Борис Кагарлицкий

Революционеры в эпоху стабильности

ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ

33 Михаил Ларионов

Вильгельм Райх и Красная Реконкиста

ПУБЛИЦИСТИКА

44 Илья Федосеев

Никитинщина — смертельная болезнь КПРФ

УКРАИНА

49 Александр Левченко

Украинские левые и украинско-российские отношения. Среднесрочная перспектива

60 Виктор Шапинов

Контрафактные левые Украины

ИНТЕРВЬЮ

66 Александр Тарасов

«Левые в России находятся на докружковой стадии»

75 Борис Куприянов

Легко ли торговать книгами?

ЛЕВЫЕ В МИРЕ

81 Алла Глинчикова

Хроника социальных форумов

96 Борис Кагарлицкий

О Кении

100 Марк Васильев

Rifondazione Comunista голосует за войну

109 Тодорис Пападопулос

Массовые протесты студентов в Греции

КНИГИ

112 Дмитрий Левыкин

Реабилитация планирования (рецензия на книгу «Alternativen aus dem Rechner. Fw sozialistische Planung und direkte Demokratie». PapyRossa Verlag. Кц1п. 2006. В оригинале «Towards a New Socialism»)

120 Илья Будрайтскис

Политкорректный бестселлер (рецензия на книгу «Гастарбайтер» Эдуарда Багирова)

Состояние движения

О чём же писать в журнале с названием «Левая политика», как не о самих левых? Разумеется, подобная формулировка отдаёт некоторой банальностью и даже тавтологией, но проблема в том, что левое движение в России в значительной мере остаётся не только не исследованным с точки зрения академической, но и страдает недостатком самосознания. Зачастую активисты лишь инстинктивно понимают, о чём идёт речь, когда перед ними встают серьёзные вопросы; они полагаются больше на свою политическую интуицию, нежели на теорию или даже идеологию. Лидеры свободных профсоюзов далеко не всегда знают историю рабочего движения. Накапливая опыт собственной борьбы, они лишь по крохам получают знания об опыте международном, об ошибках и достижениях своих предшественников в России.

Первоначально мы хотели озаглавить нынешний номер «Левые в России», но быстро поняли, что анализ российской ситуации в отрыве от международного контекста будет не только однобоким и неполным, но и неверным. Разумеется, отечественное движение явно отстаёт от того, что мы наблюдаем на Западе, по крайней мере в том, что касается способности к массовым мобилизациям, успехов на выборах или численности активистов. Однако, с одной стороны, как показывает предшествующая история нашей страны, такое отставание быстро навёрстывается, а с другой стороны, развитие процесса, несмотря на весьма яркую «местную специфику», идёт в том же направлении, что и в других странах. То же можно сказать и об Украине, где специфики более чем достаточно, но общие тенденции всё равно просматриваются.

Для того чтобы не повторять ошибок предшественников и свести к минимуму свой «оригинальный» вклад в этой области, надо чётко осознать суть сложившегося положения, направление развития и возникающие на этом пути противоречия. Если с решением этой задачи мы успешно справимся, то несмотря на все проблемы и трудности будем продвигаться вперёд ускоренными темпами.

Итак, каковы общемировые тенденции развития левого движения?

Крах Советского Союза в сочетании с кризисом «социального государства» в странах Западной Европы, находившихся под влиянием социал-демократии, привёл к катастрофе «старого левого движения». Первая половина 1990-х была временем катастрофы, когда правые всерьёз могли рассуждать о конце истории, а их оппоненты выглядели динозаврами, обречёнными на вымирание. Хуже того, левые сами себя считали силой прошлого, опирались исключительно на воспоминания о героических прошедших днях и славных традициях. Иными словами, вели себя как закоренелые консерваторы.

Прагматичное руководство крупных политических партий прекрасно понимало, что так выжить не удастся, и шло по пути «обновления». Однако «обновление» это сводилось всего лишь к признанию правоты своих правых оппонентов. И на Западе и в Восточной Европе крупные левые партии просто стали правыми. Хотя здесь есть существенные различия: в Британии или Германии «третий путь» социал-демократии означал отказ от социал-демократической идеологии в пользу неолиберальной, а в России лидерами КПРФ была провозглашена доктрина «русского совершенства» и «православной державности», которая ставила партию в один ряд с крайне правыми националистами. Сложнее всего получилось в Украине, где официальные левые — социалисты и коммунисты — не могли чётко определить идеологические ориентиры и черпали вдохновение попеременно в советской ностальгии, в неолиберальном капитализме, в русском и украинском национализме. Поскольку здесь сложилось сразу две крупные парламентские партии, то набор возможных комбинаций оказался даже богаче, чем в России. Наиболее «западный» вариант был воспринят молдавскими коммунистами, явно проделывавшими после прихода к власти тот же путь, что партии Тони Блэра и Герхарда Шрёдера в Англии и Германии соответственно.

Смерть «старой левой» была к концу 1990-х диагностирована, но юридически не оформлена. А электоральная инерция буржуазной политики и государственных институтов позволяет крупным организациям ещё долго держаться на плаву, после того как они утратили всякий смысл существования. У них появляются новые спонсоры, они вписываются в различные комбинации правящего класса и могут так жить дальше, даже не имея связи с трудящимися. Лидеры «старой левой» оказываются в положении вдовы, получающей пенсию за умершего мужа, труп которого давно зарыт где-нибудь в огороде.

В определённой мере они ещё могли играть серьёзную и активную политическую роль, но эта роль была реакционная. В этой связи совершенно бессмысленной становится и старая марксистская критика оппортунизма и реформизма. Ни Тони Блэр в Британии, ни Геннадий Зюганов в России, ни Романо Проди в Италии не могут считаться оппортунистами. Это достаточно жёсткие правые политики, по-своему честно проводящие линию на борьбу с социалистической идеологией. Реформисты — это умеренные левые. А в данном случае перед нами вполне последовательные правые, которые «технически» используют «левые» брэнды для работы с электоратом.

Начало 2000-х годов продемонстрировало повсеместный рост «новой левой». Происходил такой рост в форме всплеска «антиглобалистского» движения, возникновения всевозможных марксистских и анархистских групп, появления большого количества радикальной молодёжи и увеличения числа книг, посвящённых критике капитализма. Но если на Западе можно было говорить о резком росте левых тенденций, то в России и Украине — скорее об их возникновении. И в том, и в другом случае большинство активистов было крайне молодо, что восхищало многих ветеранов антикапиталистической борьбы.

Однако принципиальное различие состояло в том, что на Западе оставалось достаточно активных людей среднего поколения, способных передать молодёжи свой опыт, взять на себя некоторые лидерские функции. В бывшем СССР, не пережившем ни «студенческой революции 1968 года», ни антикапиталистических выступлений 1970-х годов, такого среднего поколения не было. Несколько бывших левых диссидентов не в счёт.

Однако у «новой левой» были и общие проблемы, одинаковые для Востока и Запада. В противовес «старым» партиям, которые представляли собой мощные, но безжизненные или враждебные трудящимся структуры, новые движения и группы были слабо структурированы, недостаточно институционализированы. А существование серьёзных структур необходимо для успешной работы с массой трудящихся, которые помимо всего прочего не располагают достаточным количеством свободного времени, а потому нуждаются в политических «профессионалах» (в противном случае вообще не понадобились бы партии и профсоюзы). Организационная слабость и рыхлость, характерная также и для Запада, приняла катастрофические формы на Востоке, где просто отсутствовали минимальные финансовые и технические ресурсы, а работать приходилось в куда более авторитарной среде. С другой стороны, немногие институционализированные партии (Rifondazione Comunista в Италии, Linkspartei в Германии и т. д.) быстро оказывались заложниками буржуазной парламентской системы и переходили на позиции умеренного реформизма — в лучшем случае. Вопрос о демократическом контроле массового движения над «своими» партиями так и остался неразрешённым.

Возникла парадоксальная ситуация: с одной стороны, левые добиваются успехов, а с другой — эти успехи никак или почти никак не влияют на жизнь общества. Например, сорвав совещание Международного валютного фонда в Праге, протестующая молодёжь не изменила политику МВФ и экономический курс Восточной Европы. Исключением, пожалуй, можно считать лишь срыв министерской встречи Всемирной торговой организации (ВТО) в Сиэтле: тогда глобальные капиталистические структуры вынуждены были притормозить принятие некоторых наиболее одиозных решений. А избрание в правительство Италии министров из Rifondazione не прекратило дрейф страны вправо. Что до российских левых, то им остаётся лишь радоваться, что, находясь в другой части Европы, они сталкиваются с полицейскими репрессиями, а не с соблазном участия в буржуазном правительстве. Первое выдержать легче, чем второе.

На фоне организационной и структурной слабости возникли специфические тенденции, парализующие рост левых в середине 2000-х годов. Во-первых, возникает ситуация, когда есть растущее левое движение само по себе и стагнирующее общество само по себе. В первом случае мы видим рост, динамику, молодость, силу, во втором — апатию, деградацию, растерянность. Но вся энергетика левых идёт скорее на поддержание самих себя, нежели на обновление общества. Эти противоречия обнаруживаются и в социальных форумах, и в интеллектуальных дискуссиях теоретиков, и даже в деятельности организаторов-практиков.

Другая проблема (вытекающая из первой) состоит в том, что радикальные левые, овладев антикапиталистической риторикой, не овладели антикапиталистической практикой. Общество надо не только критиковать и объяснять, но и преобразовывать. Между тем левые воспринимают себя просто как оппонентов системы. Разумеется, публично с этим мало кто согласится, все выступают за перемены. Но перемены — это не лозунг, а технология практического действия, причём действия, нередко вовлекающего в себя даже не многотысячные, а многомиллионные массы людей.

Странным образом, группы «новых левых» со всей их революционной риторикой находятся не слева, а справа от старой социал-демократии. Ведь та, хоть ограниченно, хоть реформистски, но действовала. А эти группы только говорят или проводят акции, не являющиеся политическим действием, поскольку они даже теоретически не нацелены на вовлечение широких масс. Дискуссии интеллектуалов становятся всё более изощрёнными, но всё менее осмысленными, а догматики переселяются в виртуальное пространство, считая, что их революционный потенциал строго пропорционален их способности загружать спамом антикапиталистические рассылки.

Наконец, идеализируя социальные движения, левые часто отказываются от строительства политической организации. Можно сказать, что критика сталинизма и догматических форм большевизма дала столь мощный эффект, что «ребёнка выплеснули вместе с водой». Но дело не только в идеологии. Наличие растущих социальных движений предоставляет радикальным группам своего рода алиби. Участвуя в этих движениях, можно снять с себя обвинение в бездеятельности, можно сохранять структуру мелких групп, ничего не меняя в своей внутренней организации.

Однако борьба социальных движений — по сути, всегда или почти всегда борьба оборонительная. Она может изменить общество, но лишь в том случае, если движения не остаются с Системой один на один, если есть политические организации, способные сформулировать программу перемен, если повседневная деятельность тесно увязана с формированием новаторского общественного проекта.

Проект этот не может быть выработан кабинетными идеологами точно так же, как не может он быть и стихийно порождён массовым движением. Он может быть сформирован лишь вместе с развитием политической организации, которая связывает в одно целое борьбу масс, идейную работу, теоретические усилия, повседневную деятельность и руководство этой деятельностью, демократическое принятие решений со стихийной координацией. Иными словами, речь идёт о политической партии или партиях.

До тех пор, пока монополия на «серьёзную политику» останется у правящего класса и его прислуги из числа «бывших старых левых», ничего хорошего нам не светит.

Для того чтобы преобразовать общество, левым придётся радикально преобразовать самих себя.

АНАЛИЗ

Марксофобия

Александр Мережко, доктор юридических наук, профессор (Киев)

Самое удивительное, что, как показывает практика, можно быть «марксистом» или «антимарксистом», абсолютно не читая при этом Маркса. Так, например, Мао до своего прихода к власти практически не был знаком с учением Маркса. В молодости, как отмечает известный российский учёный Александр Тарасов, он предпочитал читать труды французских анархистов. Трудно себе также представить, чтобы Мао в борьбе за власть и во время строительства нового Китая после победы руководствовался «Капиталом». Тем более что это произведение, как и другие произведения Маркса, оказалось подвержено самым различным интерпретациям.

Оставляя в стороне вопрос о том, чем на самом деле является марксизм (это вопрос чрезвычайно сложный и требует отдельного глубокого анализа), мы ограничимся лишь рассмотрением такого интересного явления украинского массового сознания, как марксофобия, под которой подразумевается не рациональное, а именно эмоционально-негативное восприятие всего того, что связано с именем Маркса и его учением. (Напомним, что в психологии под фобией имеют в виду сильную эмоциональную реакцию на что-то, которую человек не может разумно и логически последовательно обосновать.)

При марксофобии Маркс предстаёт перед нами в образе некоего грозного метафизического символа и средоточия мирового зла, магическому действию которого сознание пугливого обывателя склонно приписывать все свои жизненные неудачи.

Известно, что наиболее рьяными отечественными марксофобами являются как раз те, кто в недавнем прошлом были активистами КПСС или преподавателями марксизма-ленинизма. По всей видимости, в их лице мы сталкиваемся с невротическим комплексом: подавляемый страх, что кто-то может припомнить этим людям их «тоталитарное прошлое», трансформируется в иррациональную агрессию по отношению ко всему тому, что связано с именем Маркса или Ленина.

С марксофобами интересно общаться. Если задать такому пышущему негодованием субъекту простой вопрос: «А с чем вы, собственно, не согласны в учении Маркса?», забавно наблюдать затем, как он путём колоссального интеллектуального напряжения пытается вспомнить хоть что-то из того, что ему тщетно пытались вбить в голову в советской средней школе.

Одно из главных проявлений марксофобии — убеждение в том, что, дескать, Маркс виновен в тех репрессиях, которые имели место в СССР во времена Сталина, поскольку Сталин провозглашал себя марксистом. Здесь перед нами возникают два вопроса: 1) был ли Сталин марксистом? и 2) несёт ли Маркс моральную ответственность за деяния Сталина?

Итак, был ли Сталин марксистом? Разумеется, был. Хотя бы потому, что считал себя таковым. Из этого факта спешно делается вывод об ответственности Маркса за ГУЛАГ. В болезненном сознании марксофоба выстраивается следующая версия событий: некий диктатор, почти единолично захватив власть над своим доверчивым многомиллионным народом, тотчас же берёт в руки какое-либо из произведений Маркса и сразу начинает по нему строить тоталитарный режим и концлагеря. В этом смысле марксофоб всегда идеалист, ибо наивно полагает, что взятая из воздуха идея может быть насильственно воплощена в действительность. Такое мировоззрение диаметрально противоположно марксистскому мышлению, поскольку, согласно марксизму, не идеи определяют бытие, а бытие — идеи, а любой политический режим возникает не из какой-либо абстрактной идеи, но формируется на основе материальной действительности. На самом деле, как подчёркивает критик марксизма Лешек Колаковский, «ни одно общество никогда не было создано исключительно посредством идеологии и ни одно общество не может быть адекватно объяснено посредством идей людей, которые содействовали его возникновению; каждый является достаточно марксистом, чтобы это признать».

Этот известнейший философ, профессор Оксфордского университета, автор фундаментального критического труда «Главные направления марксизма», признаёт: «Легко установить, что Маркс никогда не писал ничего такого, из чего бы прямо вытекало, что социалистическое царство свободы должно основываться на однопартийной деспотической власти; он не отвергал explicite демократических форм жизни; он ожидал от социализма уничтожения экономического принуждения вместе с устранением политического принуждения».

Кстати говоря, рассуждая в марксофобском ключе, можно утверждать, например, что Гитлер был христианином. В 1926 году в одной из своих речей он заявлял: «Рождество Господне является чрезвычайно важным для национального социализма, поскольку Христос был предшественником борьбы против еврейского врага мира. Христос не был апостолом мира, каковым его сделала потом Церковь, он скорее был величайшим воинственным человеком из когда-либо живших. В течение тысячелетий учение Христа являлось основополагающим для борьбы с евреем как врагом человечества. Задачу, которую поставил Христос, осуществлю я. Национал-социализм является ничем иным, как практическим осуществлением учения Христа».

Как видим, Гитлер считал себя христианином. Однако несёт ли моральную ответственность учение Христа и, например, апостол Павел за преступления национал-социалистов или же, как это часто вспоминают, за деяния святой инквизиции времён Средневековья? Интересно отметить, что, по убеждению такого известного американского философа, как Джон Роулз, Холокост евреев не был бы возможен без «христианского антисемитизма», существовавшего на протяжении столетий в России и Западной Европе.

Как видим, эта ситуация, если воспользоваться «логикой» марксофобов, вполне аналогична проблеме ответственности Маркса за сталинизм.

Кроме того, в современной политологической литературе обращалось внимание на тот примечательный факт, что все европейские диктаторы XX века получили в детстве католическое образование. К этому можно добавить, что Сталин и Ленин сформировались в детстве в православной среде, а воспитание, полученное в раннем детстве, как известно, оставляет самый глубокий отпечаток на сознании человека и в значительной мере определяет его дальнейшую жизнь.

По всей видимости, дело здесь не в самом учении (будь то марксизм или христианство), поскольку даже самое гуманное учение можно извращённо истолковать самым людоедским образом, а в чём-то другом: в конкретных исторических материальных условиях и особенностях коллективного сознания (и бессознательного) того или иного народа.

Но прежде попробуем рассмотреть, насколько марксизм сегодня распространён в развитых странах, так как отечественные энтузиасты-марксофобы, с одной стороны, доказывают, что именно Маркс несёт ответственность за масштабные и чудовищные преступления XX века, а с другой — заявляют, что учение Маркса не имеет серьёзного влияния в современном мире.

Возьмём для примера США. В этой стране марксизм и марксофобия имеют свою особую историю. Ещё во время «Нового курса» президента Рузвельта американские марксофобы обвиняли самого президента, его политику и его советников в стремлении установить коммунизм в стране, поскольку Рузвельт пытался ограничить «стихию рынка» и создать минимальные социальные гарантии для простого люда.

Весьма любопытно, что американский католический священник Джон Гардон, преподающий марксизм (!) и являющийся, что называется, «убеждённым антикоммунистом», поскольку его семья пострадала во время коммунизма, в 1998 году в своей статье заявил о США: «Наша страна является марксистской нацией. Посмею ли я сказать нечто большее? Соединённые Штаты Америки являются самой мощной марксистской страной в мире».

Сходные взгляды высказывает влиятельный американский политик крайне консервативного толка Патрик Бьюкенен, который видит сегодняшнюю Америку жертвой марксистского заговора, осуществлённого в результате «культурной революции» 60х годов по рецептам таких марксистских мыслителей, как Антонио Грамши и Дьёрдь (Георг) Лукач, а также их последователями из Франкфуртской школы.

Американские правые постоянно жалуются на «засилье» приверженцев марксизма в американских университетах, особенно на кафедрах социологии и антропологии. И в каком-то смысле американские правые не так уж ошибаются. Особенно явственно влияние марксизма на историю США ощущается в музее американской истории в Вашингтоне: именно там, глядя на многочисленные музейные экспонаты — различные машины и технические изобретения, начинаешь понимать, что история США — это прежде всего история технологического развития. Так что хотя бы в этом смысле учение Маркса оказалось верным. Симптоматично также и то, что в 1998 году, то есть в связи со 150-летием выхода в свет «Манифеста Коммунистической 10 партии», ведущие американские издания (например, «Нью-Йорк таймс» и «Лос-Анджелес таймс») опубликовали материалы, в которых писалось о гениальности предвидения авторов «Манифеста».

Интересна судьба марксизма на его родине, в современной Германии. Вот что пишет об этом немецкий мыслитель либерально-консервативного толка Гюнтер Ромозер: «Такие люди, как Гюнтер Грасс и Штефан Гейм, не испытывают ни малейшего смущения, называя нынешние отношения в новых землях ФРГ по-марксистски актом капиталистического колониализма. Ни кто иной, как Гейм, обосновывал свою уверенность в будущем социализма тем, что в новых землях люди, освобождённые ради жизни при капитализме, на повседневном опыте убеждаются теперь в истинности марксистского учения. Сам капитализм убеждает их в этом. Дискуссии интеллектуалов в ФРГ определяются более всего заклинаниями насчёт социальных достижений марксистско-ленинской системы и печалью по поводу того, что капитализм может теперь похоронить эти достижения. Некоторые люди полагают, что перед марксизмом его истинный шанс открывается впервые только теперь, когда устранён его ужасающий образ и капитализм вынужден легитимировать своё собственное существование не ссылками на существование врага, а исходя из своей собственной природы».

В этом пассаже интересно то, что автор, крайне критически относящийся к марксизму, тем не менее, вынужден всё-таки признать, что в сегодняшний ФРГ марксизм по-прежнему актуален.

В чём же главная заслуга Маркса перед мировой культурой? Пожалуй, в том, что он изменил наше мышление. После Маркса уже нельзя рассуждать так, как до появления в свет его произведений. Даже его противники вынуждены так или иначе отталкиваться от его учения, мыслить с учётом тех категорий, которые он привнёс в экономику, социологию и антропологию.

Отнюдь не марксисты, американские философы Стивенсон и Хаберман пишут, что, если Кант был главным мыслителем эпохи Просвещения, то Маркс является главным теоретиком промышленной революции. Эти же авторы утверждают, что большая часть предложений из «Манифеста Коммунистической партии» была реализована в развитых капиталистических странах. Правда, не путём революции, а путём реформ.

Как пишет французский философ Корнелиус Касториадис: «Перестав быть конкретной теорией или пропагандируемой отдельными группами политической программой, марксизм пропитал собой язык, идеи и реальность до такой степени, что стал частью атмосферы, которой дышит любой вступивший в мир социального, частью исторического пейзажа, очерчивающего границы наших поисков и сомнений».

В сегодняшнем мире мы уже не можем говорить о марксизме как о едином, целостном учении. На самом деле мы имеем дело не с одним, а с множеством марксизмов (структуралистским, аналитическим, экзистенциалистским, Хайдеггер-марксизмом, неомарксизмом, постмарксизмом, критическим марксизмом Франкфуртской школы и т. д.). При этом, как отмечает Касториадис, «пропасть разделяет не только официальный и оппозиционный марксизм: существует великое множество вариантов, каждый из которых отрицает все остальные».

Одна из множества современных интерпретаций марксизма видит в нём «перманентную критику капитализма, направленную на его гуманизацию».