Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Соловьев, Елена Клепикова
Дональд Трамп. Сражение за Белый Дом
Live free or die.
Кто ищет в свободе что-либо, кроме самой свободы, создан для рабства.
Владимир Соловьев & Елена Клепикова. Вступление в тему
Пуля в полете
Парадоксы Владимира Соловьева. Дональд Трамп как зеркало американской революции
Как много дум наводит он…
Ну, прежде всего, как человек благовоспитанный, поблагодарю Владимира Ильича Ленина за название этой статьи, недурной был журналист, хотя до Маркса ему далеко – тот почти вровень со своим другом великим Генрихом Гейне. С учетом этого моего позаимствованного названия выношу за скобки связанные с Дональдом Трампом не столько даже второстепенные, сколько вторичные, а то и третичные вопросы. В первую очередь предсказательные: есть ли у него шансы выиграть номинацию на республиканском съезде и победить на президентских выборах? Единственное, отметаю с ходу аргументы типа, что никогда еще ни одна из двух наших партий (чем двухпартийная система лучше однопартийной, как-нибудь в другой раз) не номинировала кандидатом в президенты человека со стороны – без никакого политического опыта. Мой контраргумент предельно прост: в будущем необязательно случается то, что происходило в прошлом, бывают и сюрпризы. Отбросим также личные наши симпатии и антипатии, вкусовые пристрастия, идеологические либо партийные склонности и, само собой, политкорректность: белого и черного не называть. В смысле цвета как такового, а не цвета кожи. С точностью до наоборот: называть! Единственная возможность пробиться к истине сквозь дебри условностей, сквозь – насквозь! – толщу предрассудков и предубеждений. Вот-вот, поговорим о Дональде Трампе поверх барьеров, все равно каких. С учетом самой такой – нет, не вероятности, а возможности: Америка может выбрать президента через не хочу.
Что мы наблюдаем пока что? Переполох, панику, разброд и хаос в республиканской партии: если еще не гражданская война, то внутрипартийная междоусобица. Нет, не в ее низовых рядах, а на самом верху, в бюрократической элите. Назовем ее на советский манер партократией. Вплоть до угроз республиканского клира выставить независимого кандидата, если на партийном съезде будет номинирован Дональд Трамп – ну не самоубийцы ли! Под стать слону осел – я о демократах, чьим символом он является. Самовыдвиженец, Дональд Трамп выскочил на политическую сцену, как черт из табакерки, и смешал карты истеблишментникам обеих партий, у которых все было заранее расписано, как по нотам. Никто поначалу всерьез его не воспринимал: выскочка, демагог, популист, эпатер, эготист, нарциссисист, политический хулиган, возмутитель спокойствия, м-р Скандал. Здесь с каждой его кликухой надо разбираться отдельно. Ну, скажем, демагог. Этимологически, до дискредитации этого слова, демагог – это демократ, оратор, а демагогия – это апелляция к народным массам. А какая демократия, если честно, обходится без демагогии? То же с популистом – какай политик не ищет популярности у электората? И прочие азы политтехнологии. Дональд Трамп, конечно, выпадает из американского политического контекста, но скорее стилистически, пусть стиль – это человек, но не всегда – чем по сути. Так же как стилистически выпадает из архитектурного контекста нашей нью-йорк ской Пятой авеню Trump Tower, где расположена его штаб-квартира. Понятно, о чем я?
Мне интересно сейчас другое: сам Трамп воспринимал себя всерьез, «когда пускался на дебют»? Или прихоть/ придурь дурашливого по жизни богача-эгоцентрика: чем бы дитя не тешилось?.. С другой стороны, чуть ли не каждый американский мальчик (а теперь и некоторые девочки, Хиллари Клинтон взять!) мечтает стать президентом – по крайней мере, не исключает такой для себя возможности. Почему нет? – это тоже входит в понятие American Dream.
Вот-вот! Почему-то именно на эту черту потенциального президента – как знать? чем черт не шутит? – никто не обращает внимания: Трамп – из породы мечтателей. Грезит наяву? Одна его мечта состоялась, осуществилась, сбылась: он стал миллиардером, а начинал, по его словам, с ничего: с отцовского миллиона. Только не надо над ним насмехаться: для миллиардера миллион и в самом деле пустяк. Хиллари Клинтон права: время шуток над Трампом прошло. Мечтателей надо принимать всерьез – даже когда у них гипермечты. Герберт Уэллс назвал Ленина «кремлевским мечтателем», а кремлевский мечтатель, наперекор предсказаниям британского фантаста-футуриста, осуществил свою голубую мечту, пусть post mortem, пусть руками других:
Если я начну перечислять мечтателей, чьи несбыточные политические мечты сбылись, включая Наполеона, Гитлера, Сталина, страницы не хватит. А у нас здесь вступает в силу американская теория ниши и статуи – с той только разницей, что когда наш герой, пусть и антигерой, вступил на политическую стезю, ниша хоть и пустовала, но была слишком мала для такой крупногабаритной и колоритной фигуры, как Дональд Трамп. Все равно что жирные, с целлюлитными отложениями и складками, фигурины эрмитажного Рубенса поместить в картинную раму Боттичелли в Уффици! Вот почему никто поначалу не принимал Трампа всерьез. Ниша расширилась внезапно – не было гроша, да вдруг алтын. В нашем случае: не было бы счастья, да несчастье помогло.
Рейтинговый успех нашего героя/антигероя взошел на почве исламского терроризма. Когда говорят, что Дональд Трамп бросает вызов американской демократии, это, положим, лажа. Если это и вызов, то в ответ на вызов, брошенный американской и мировой демократии исламским радикализмом. Сиречь защитная реакция. Трамп – единственный из крупных мировых политиков, кто поднял брошенную перчатку. Он сейчас в адеквате, а остальные – нет. Ну в самом деле, не персона же прошлого года, по версии журнала «Тайм», Ангела Меркель, которая, замаливая арийские грехи, приняла у себя в Германии миллион исламских беженцев – Гитлера на них нет! Это восклицание – всего лишь метафора, так что прошу понапрасну не вступать с ней в пустопорожний спор. Ну разве что еще Нетаньяху, но в зажатом в кольце врагов Израиле инстинкт самосохранения срабатывает поневоле. А в Европе и в Америке, где враг внутри – вот именно, пятая колонна! – что много хуже, этот спасительный инстинкт погружен в летаргический сон. А впереди и вовсе мрак: «С минуты на минуту на нас может обрушиться двойное нашествие варваров – как извне, так и изнутри», – провидчески писал мой любимый Марсель Пруст.
Безусловная заслуга Дональда Трампа в том, что, судя по опросам, он пробудил Америку от этой летаргической спячки, а отсюда уже его зашкаливающий рейтинг – ушел в отрыв от своих республиканских конкурентов. С тех пор он и не сходит с новостной ленты, да еще в качестве breaking news! Вот он и превратился из enfant terrible в bête noir благопристойного республиканского истеблишмента. Но пора уже бить тревогу и демократам.
Само собой, здешний наш американский бум вокруг до около героя/антигероя президентской гонки Дональда Трампа докатился и до Москвы, хотя в России к нему особый интерес ввиду его виртуальной симпатии к кремлевскому лидеру, которая к тому же оказалась взаимной: обмен комплиментами по полной. Улица с двухсторонним движением. К тому же Путину так редко в последнее время перепадает хвалы из зарубежья, что доброе слово на вес золота. А тут не какие-нибудь там бывшие, типа макаронника Берлускони или лягушатника Саркози либо провалившая муниципальные выборы ультраправая Марин Ле Пен, а сам Трамп, супер-пуперпопулярный кандидат в американские президенты!
Рано, конечно, заглядывать вперед и что-либо предсказывать – за полгода до президентских выборов. В том-то и дело, что мы здесь находимся на самом старте президентской гонки, когда еще ни та, ни другая партия не определилась с окончательным выбором своего кандидата. Однако потому именно и прикольно, что такие политические страсти-мордасти разгорелись на старте, а что будет ближе к финишу? Страшно подумать.
И главное, еще пару месяцев назад ничто не предвещало такого накала страстей. Наоборот, полный штиль и не то чтобы предсказуемость, а скорее даже неизбежность Хиллари Клинтон не только в качестве кандидата в президенты от ослиной партии, но – бери выше! – 45-м президентом США. Хоть выборы отменяй!
Она вообще дама не рисковая и предпочитает верняк. Из породы везунчиков – родилась в счастливой рубашке. Я говорю о ее политической судьбе, а не о ее горемычной бабьей доле. Иметь такого гулящего муженька – не ахти какой подарок. В этом смысле он ее часто накалывал, да еще прилюдно: начиная с арканзасских времен, когда был губернатором штата. Скандал с Моникой – только вершина айсберга. А не есть ли президентские претензии Хиллари, 2008-го и нынешнего года образца, попытка реванша за бабьи обиды и унижения? А Билла Клинтона я бы даже не назвал сексуальным хищником, как принято среди его здешних зоилов. Какой же он хищник с учетом его предпочтений, когда он считает за лучшее, чтобы бабы все делали за него, а не он сам? Он и президент был достаточно пассивный и правил, лежа на боку, за счет хорошо подобранной (опять-таки не им самим) команды. Собственно, потому у него и оставалось столько свободного времени для оральных приключений с кем попадя. А теперь вот надеется снова оказаться в Белом доме в качестве первой леди. Сразу две гендерные подмены – не слишком ли много? Президент – дама в летах, первая леди – шкодливый мужик тоже не первой молодости, но седина в голову, а бес в ребро.
Честно, меня несказанно удивило, когда политтехнологи Хиллари Клинтон, воспользовавшись несколькими неосторожными (а может, и намеренными?) репликами Дональда Трампа, неосторожно обвинили его в сексизме. «Если Хиллари Клинтон не может удовлетворить своего мужа, – провозгласил фрик Трамп, – почему она считает, что удовлетворит Америку?» Но я бы не назвал это мужским шовинизмом. В такой же манере отзывается Трамп и о однополых с ним существах: «Какой Джон Маккейн герой войны? Он считается героем, потому что был в плену. Я предпочитаю мужиков, которых в плен не брали». К слову, Трамп ведет войну сразу на два фронта: не только против возможного кандидата в президенты от демократов, но и со своими – республиканцами. Пусть главная мишень для него Хиллари с Биллом, у которых совместная кличка Биллари, но рикошетом задевает и ставленников консервативно-республиканского партактива – того же, к примеру, Джеба Буша, которого Трамп назвал «тупым, как камень» и чья кампания сдулась. Безотносительно к моим личным либо идейным симпатиям/антипатиям, нет худа без добра. В конце концов, мы живем в республике, а не в монархии, и династии нам не позарез – что Бушей, что Клинтонов, без разницы. Ведь даже оба-два Рузвельта-президента – не родственники, а всего лишь однофамильцы.
Даже если бы Трамп был сексистом, разве в том дело? Как можно было не предугадать, не предусмотреть ответной реакции на это обвинение, а точнее, жесткого ответного удара, который незамедлительно последовал, как будто Трамп только и ждал повода нанести его. См. вышесказанное о сексуальной вседозволенности бывшего американского президента, но куда в более грубой, брутальной, агрессивной манере, в стиле Дональда Трампа, а он человек без тормозов: говорит, что думает, хорошим манерам не обучен, сплошь моветон, пансиона благородных девиц не кончал. Хотя некоторые его характеристики в самую точку. Я бы даже так сказал, перефразируя известно кого: если бы Трампа не было, его следовало бы выдумать.
Дональд Трамп – это вызов не только внутри Республиканской и вовне Демократической партии, но и всей нашей политической системе. Камень, брошенный в застоявшееся болото американской политики. Можно и так сказать – прошу прощения за очередной парадокс, но на то моя колонка и называется «Парадоксы Владимира Соловьева» – президента США на этот раз будут избирать не только американцы, но и исламисты. Кто бы им ни стал. А потому другим кандидатам обеих партий воленс-ноленс придется в своей предвыборной риторике подстраиваться к Дональду Трампу, чтобы перехватить его антиисламскую инициативу. Они еще будут соревноваться с ним и между собой в диатрибах и проклятиях мусульманскому экстремизму. Еще парочка-другая таких террористических – нет, не актов, а акций! не дай бог, конечно, – как в Париже или у нас в Сан-Бернардино в Калифорнии, и тогда всей нашей политкоррекции – хана.
Давно пора! Пора называть вещи своими именами, что Дональд Трамп и делает, когда режет правду-матку. Клоун у политического ковра Америки со своим Trump show? Да хоть бы и так! Только не клоун, а шут, которому одному-единственному при королевском дворе дозволено и позволено было безнаказанно изрекать истину. Ссылки на драмы Шекспировы, надеюсь, излишни. Однако ни один шут не становился королем, слышу я совсем уж чепуховое возражение. Но в том и отличие демократии от монархии, что власть у нас в стране передается не наследственным, а выборным путем.
Скажу больше.
Антиисламские эскапады Дональда Трампа – главная из которых о временном ограничении выдачи въездных виз для мусульман – отнюдь не симметричный, но скорее осторожный, ослабленный ответ на угрозу исламского террора. А не терроризма, не только терроризма, потому что исламизм (не ислам) и исламисты (а не мусульмане) терроризируют сейчас весь мир своими акциями террора. Дело не в терминологии, но в том, что ввиду смертельной угрозы не только цивилизации, а всему человечеству, включая его нецивилизованную часть, позарез необходимо с абсолютной точностью классифицировать то, с чем мы ведем войну не на жизнь, а на смерть – на выживание.
Вот как поясняет свою мысль сам Дональд Трамп, как он комментирует собственное заявление – взвешенно, продуманно, искренне: «И без результатов различных опросов общественного мнения любому очевидно, что ненависть выходит за рамки какого-либо понимания. Откуда она берется и почему, нам еще предстоит определить. Пока мы будем разбираться и стараться понять суть проблемы и представляемую ею угрозу, наша страна станет жертвой страшного нападения людей, которые верят только в джихад, у которых нет рассудка и уважения к человеческой жизни».
Ну и с чем здесь спорить, когда все очевидно, самоочевидно, аксиоматично, а потому неоспоримо. И кто спорит с Дональдом Трампом? Политики, политиканы и политически ангажированные журналисты. Совсем иначе – grassroot democracy, а глас народа – глас божий, пусть и не всегда. Конечно, можно перенаправить и народное мнение о Трампе, тем более покамест мнение главным образом «голубых воротничков», то есть простолюдинов, хотя не только, но даже негативное паблисити Дональду Трампу на руку. По русской поговорке… все к лицу? И дело тут не только в том, что его антиисламистские филиппики отвечают тревогам и треволнениям масс, на одной волне, но еще в самом Трампе как таковом. Его антиистеблишментная фигура отражает разочарование американского электората в политиканствующей элите – республиканской и демократической без разницы, в самом Вашингтоне как таковом. Имею в виду, понятно, не топографическое, а политическое понятие. На этой шкале Дональд Трамп – антиполитик.
Не знаю и гадать не желаю, станет ли Дональд Трамп президентом: попасть в Белый дом – все равно что выиграть миллион по трамвайному билету. Но свое дело он уже сделал, как тот мавр из поговорки. Не только оживил предвыборные баталии, но свершил невероятное – тормознул Хиллари Клинтон на ее предначертанном победоносном пути. Года полтора назад, помню, журнал «Тайм» изобразил во всю обложку уверенно шагающую дамскую ногу в брючине и туфле, а за каблук из последних сил цепляется крошечный такой человечек, вот-вот сорвется – и надпись:
CAN ANYONE STOP HILLARY?
С подразумеваемым ответом на этот риторический вопрос:
NOBODY!
Вот какое давление, почти гипноз оказывал на свою аудиторию наш уважаемый, престижный и влиятельный журнал. А теперь представьте себе на месте этого лилипутика рыжего амбала Дональда Трампа, а? Да и сама такая обложка больше немыслима. Пусть не все из того, что говорит этот дурно воспитанный человек про Хиллари, но хоть что-то западает если не в душу, то в память избирателя. И на том спасибо. Трамп сделал свое дело – Трамп может уйти? Сейчас уже нет! Вопрос теперь надо ставить не о Хиллари, а о Дональде: кто остановит Трампа?
Герой или антигерой Дональд Трамп – вопрос академический, а потому праздный, не актуальный сейчас. Да и нет здесь никакого противоречия. Герой может стать антигероем и vice versa. Зависит. От обстоятельств, от настроений и от множества других причин. Нет, конечно, еще не революция, но революционная ситуация, а наш герой/антигерой Трамп – ее зеркало. В любом случае, нерв задет. И задел его Дональд Трамп.
Пусть он не знаменосец, а только барабанщик, но иначе, чем барабаном, американский народ (и другие «мирные народы») ну никак не пробудить от политического сна:
Только барабан.
Владимир Соловьев & Елена Клепикова. Политоложество, или Как мы дошли до такой жизни
Когда амбициозный Дональд Трамп, впрямь как черт из табакерки, выскочил на политическую сцену Америки и заявил о своих новых амбициях стать президентом США, никто всерьез не воспринял его в оном качестве – в качестве претендента на высший должностной пост на планете, а его заявку – исключительно в качестве очередной экстраваганзы миллиардера-эксцентрика. Мне вот что интересно, я поставил этот вопрос в первой же моей статье о новоиспеченном кандидате в президенты: а сам Трамп воспринимал себя всерьез в оном качестве, «когда пускался на дебют»? Или тоже полагал, что долго как политик не протянет, а так только, ну, типа, калиф на час. Так или иначе, мы с моим соавтором Еленой Клепиковой еще до всяких там республиканских кокусов и праймериз по штатам, где он решительно пошел в обгон своих республиканских соперников, стали, будучи профи-политологами, присматриваться к будущему герою этой нашей будущей книги не только о нем, но с ним в главной роли.
У Лены были на то личные причины – давным-давно, в 1988 году, после появления Дональда Трампа на обложке «Тайма» отнюдь не как политика, но как ВИПа, она сочинила скрипт про него для радио «Либерти», с которым мы оба тесно сотрудничали на регулярной основе, как фрилансеры. И странное дело, это был единственный скрипт, который редакция ей зарубила, сочтя Трампа несерьезной, недостойной, бесперспективной фигурой: миллиардер как миллиардер, да еще с придурью. Зато теперь, спустя почти два десятилетия, когда Дональд Трамп стал набирать очки (то бишь проценты) у электората, я решил тряхнуть стариной и тиснул о нем статью в нью-йоркской газете «Русский базар», назвав ее «Дональд Трамп как зеркало американской революции», а спустя пару недель напечатал еще одну тоже под знаковым названием «Трамп, которого стоило выдумать» в «Московском комсомольце». Обе эти статьи в объединенном виде идут в качестве преамбулы к этой книге.
Статьи прозвучали, судя по чатам: тысячи просмотров и комментов. Однако самым замечательным откликом было письмо из нашего с Леной Клепиковой издательства «РИПОЛ классик», генеральный директор которого Сергей Михайлович Макаренков, впечатлившись этими статьями, предложил нам сочинить по-быстрому книгу типа quickie под тем же названием, что первая статья «Дональд Трамп как зеркало американской революции», так его, видимо, зацепило. Скороспелка, скорописка – как это будет по-русски? Сказано – сделано: мы засели за эту книгу, хотя она и шла в перебив нашей с Леной работы над авторским сериалом аналитических мемуаров под рабочим названием «Фрагменты великой судьбы»: вышли уже «Быть Сергеем Довлатовым», «Иосиф Бродский. Апофеоз одиночества», «Не только Евтушенко», «Высоцкий и другие. Памяти живых и мертвых» и в работе «Быть Владимир Соловьевым. Мое поколение – от Барышникова и Бродского до Довлатова и Шемякина», не говоря уже о сокращенных, демократических переизданиях первых книг этой линейки: «Довлатов. Скелеты в шкафу» и «Бродский. Двойник с чужим лицом». И это все за полтора года – мало не покажется, заняты были под завязку, по самое!
При всей скорописи, а писали мы в самом деле по-быстрому, скорописка у нас не вытанцовывалась, а совсем напротив, весьма серьезная, пусть и занимательная, с приколами, книга о технологии власти и пружинах, явных и тайных, американской демократии. Авторская задача укрупнялась по мере и по ходу сочинения книги, захватывая все новые и новые темы и сюжеты. За высокий образец мы взяли «Демократию в Америке» Алексиса де Токвиля, равняясь на нее, но одновременно корректируя и опровергая эту хрестоматийную классику в соответствии с переменами, происшедшими в стране за 185 лет с ее написания. Мы бы, однако, не смогли осуществить наш замысел, осилить сюжет и драйв задуманной книги, если бы ее написанию не предшествовал политический дневник авторов – сотни наших статей в престижных американских изданиях – англо– и русскоязычных, а теперь и в российских.
А теперь поясню, почему сделать книгу про Дональда Трампа значило для нас с Леной тряхнуть стариной. Заодно предъявлю читателю наши политологические креденшиалс, потому как читатель в последнее время знает нас главным образом как культуртрегеров, мемуаристов, эссеистов, критиков и прозаиков. Что тоже немало.
Другими словами, с чего бы это мы это занялись политоложеством и стали в этой области доками и профи?
Началась вся эта неожиданная для нас самих политическая профессионализация еще в Москве, сорок лет назад, когда мы за наше заявление об антисемитизме и цензуре были, как Адам и Ева из рая, изгнаны из всех творческих союзов, в которых имели честь состоять: Союза писателей, Союза журналистов и даже ВТО (Всероссийского театрального общества), – и стали париями и изгоями: для нас закрылись все журналы, газеты и издательства, где мы прежде печатались. Что делать? Не сношаться же с читающей публикой через дупло, как Дубровский с Машей. И вот, чтобы не терять профессиональную квалификацию, мы образовали первое в истории нашей страны независимое информационное агентство и назвали его без лишней скромности «Соловьев – Клепикова-пресс». Сама идея и название принадлежали мне, я вообще генератор безумных идей – с детства и по сю пору. Которые тем не менее, пусть не все, осуществляются. «Бред невозможных возможностей», как определила эту странную, амбивалентную, оксюморонную ситуацию польский поэт Анна Каменьская. Правда и то, что в этом рискованном и во всех наших остальных совместных проектах – я о нашем будущем соавторстве – вклад Лены Клепиковой, ее привнесения, более скромные по размерам, были зато более весомыми по содержанию и более талантливыми по исполнению. Что отмечали критики. Даже в полнометражном телефильме «Мой сосед Сережа Довлатов», коего я автор и режиссер, ее 10-минутная киноновелла «В яблочко времени», по оценке рецензента, – лучшая, блестящая. Не говоря уже о наших политических триллерах. Так что уболтать Лену на участие в этой новой книге я считал своей первоочередной задачей.
Это все забегая вперед, а возвращаясь назад ко времени начальных шагов нашего агентства «Соловьев – Клепикова-пресс» весной 1977 года, мы поделились идеей с нашим тогдашним другом и соседом по «Розовому гетто», как называли дома писательского кооператива вблизи метро «Аэропорт», Володей Войновичем. Идея ему показалась, и он, опытный, с выслугой лет к тому времени писатель-диссидент, свел нас с иностранными коррами в Москве. Те тоже клюнули на идею, и уже самое первое сообщение нашего пресс-агентства про ленинградское ЧП – снятие главного редактора ленинградского журнала «Аврора» Володи Торопыгина за то, что он по недосмотру напечатал сочувственное к расстрелянной большевиками царице стихотворение Нины Королевой, – обошло всю мировую прессу. А ее флагман «Нью-Йорк таймс» вслед опубликовал большую статью об агентстве «Соловьев – Клепикова-пресс» с портретом его основателей на своей Front Page. С тех пор сообщения и статьи нашего пресс-агентства были нарасхват и в обратном переводе возвращались в Россию через «вражьи голоса»: «Голос Америки», Би-би-си, «Немецкую волну», радио «Либерти». Нет худа без добра – в итоге мы получили куда более обширную аудиторию, чем та, которую имели, когда печатались в советской печати.
Когда нас турнули из страны, чтобы держаться на плаву, мы продолжали новооткрытый нами жанр политико-художественной публицистики, тем более те американские СМИ, которые печатали сообщения агентства «Соловьев – Клепикова-пресс», с энтузиазмом брали теперь наши статьи и ждали новых. Однако мы не думали долго задерживаться в этой области – другие дали манили нас, каждого в отдельности: русская изящная словесность. Но тут случилась история, которая поставила крест на наших литературных мечтаниях. Подробно я пишу о ней в главе «Спасибо академику Сахарову» в предыдущей моей книге «Высоцкий и другие. Памяти живых и мертвых», к которой и отсылаю любопытствующего читателя, а здесь изложу эту скандальную историю вкратце.
Первой нас напечатала «Нью-Йорк таймс» – через две недели после нашего приезда в Америку. Эссе про академика Сахарова, которого мы сравнивали с Дон Кихотом и давали довольно пессимистичный прогноз диссидентству, исходя из русской истории и современной ситуации. На той же полосе, в параллель нашему эссе, стояла статья Андрея Сахарова с противоположными, радужными взглядами на движение, которому он был номинальный лидер. Заглядывая в перспективу времени – увы, недалекую – оправдались не его надежды, а Кассандровы предсказания Владимира Соловьева и Елены Клепиковой. Говорю об этом с превеликим сожалением, так как мы сами, пусть и кратковременно, принадлежали к диссидентскому племени. Что для нас было как гром среди ясного неба – наложение академиком-правозащитником вето на все наши уже принятые к печати публикации в журнале «Континент», членом редколлегии коего он состоял. В отместку за нашу статью в «Нью-Йорк таймс». Это еще что: в древние времена горевестников убивали! Поначалу глазам своим не поверили, когда получили в Нью-Йорке телеграмму из Парижа от главреда «Континента» Владимира Максимова. Такое даже в покинутой нами стране было немыслимо! А тем более никак не могли мы ожидать подобной носорожьей реакции от человека, который был записным демократом и чуть ли не символом русской демократии. Как все-таки все в этом мире зыбко и относительно.
Мы обнародовали все эти документы, включая мое открытое письмо академику по поводу его запретительной акции, американские и британские журналисты взяли нашу сторону, разразился скандал, которому корреспондент «Нью-Йорк таймс» Дэвид Шиплер посвятил отдельную главу в своей книге «Russia: Broken Idols, Solemn Dreams», а там такие есть такие жареные детали – закачаешься! Однако запрет Сахарова на наши публикации в «Континенте», самом престижном и с высокими гонорарами зарубежном русском издании, остался в силе, закрылись для нас и некоторые другие русскоязычники. В этой отчаянной ситуации нам ничего не оставалось, как продолжить нашу работу в англоязычных СМИ.
Опыт работы нашего московского агентства «Соловьев – Клепикова-пресс» еще как нам пригодился – на многие годы вперед. В России мы были писателями, литературными и художественными критиками, но последний московский период обозначился именно как независимый журналистско-политический. Мы эмигрировали известными людьми благодаря нашей спринтерской диссидентской деятельности. Рассылаемый нашими агентствами – от агентства по трудоустройству до литагентства – curriculum vitae начинался с первой страницы «Нью-Йорк таймс» со статьей о нашем агентстве и московским снимком его основателей. Это открыло нам дорогу в Куинс-колледж Нью-Йоркского университета и в Колумбийский университет (в каждом по совместному сколаршипу), подогревало интерес к нашим статьям ведущих американских газет и журналов и даже поспособствовало заключению с нами издательских договоров с щедрыми авансами. Но с нашего приезда в Америку до этих фантастических авансов прошло пять долгих лет, крупный кус жизни в чужой стране, где нам предстояло вступить в соревнование с местными журналистами, политологами, советологами и кремленологами. Не то чтобы мы были непотопляемыми – отнюдь, но снова не было счастья, да несчастье помогло. Спасибо академику Сахарову! Именно благодаря тому табу-вето мы стали не просто профи, но заправскими американскими политологами с кремленологическим уклоном, выдержав-таки конкуренцию с native Americans. Нет, не с индейцами.
Наверно, окажись в замкнутом кругу русскоязычной иммиграции, мы бы взвыли от идеологических ограничений и, как Довлатов, не видели бы отличия между работой на советскую власть или на здешнего хозяина. Сережа страдал от этого сильно, но привычно. Мы не страдали вовсе, вытолкнутые поневоле в мир американской англоязычной журналистики, так как мир русскоязычной нам был по большей части закрыт. Мы пьянели от свободы и вседозволенности – могли писать, что хотим, и только товарная конъюнктура – спрос и предложение – определяла прохождение наших статей. Но и ее мы обходили – то, что не подходило для «Уолл-стрит джорнал», печаталось в «Бостон глоб». Но это мы тоже узнали не сразу – нам повезло напечатать первую статью в «Нью-Йорк таймс», и мы продолжали атаковывать эту газету, которая была тогда (да и до сих пор, пожалуй) альтернативным правительством США, пока Говард Голдберг, редактор гостевой страницы (Op-ed page), не втолковал нам ее железное правило: не больше 650 слов, не чаще, чем раз в полгода, и то, если крупно повезет – конкуренция сумасшедшая. На штурм «Нью-Йорк таймс» у нас ушло, наверное, несколько месяцев, и только после этого мы пошли в библиотеку и выписали из справочника адреса и имена редакторов других американских газет.
Ни мы не знали наших редакторов лично, ни они – нас. Мы как были, так и остались не просто внештатными, но внетусовочными авторами, хотя, как писал Саша Кушнер, «танцует тот, кто не танцует, ножом по рюмочке стучит» (привожу в доказательство своей объективности – редкий у этого ежедневного стихотворца хороший стишок). Относится это и к моей нынешней литературной ситуации в России, где я не был уже четверть века, но успешно выпускаю книгу за книгой. Когда-то, еще в прошлом веке, в интервью полушутя предсказал, что стану классиком следующего столетия: процесс пошел, хи-хи. Что болтать? Проехали. В любом случае: отсутствуя, присутствую. Или произвести рокировку и сказать наоборот? А тогда, сложив втрое, под почтовый конверт, отксеренную статью, мы рассылали ее «по разным адресам» – в дюжину приблизительно редакций, дожидались стандартного, обез личенного отказа либо гонорара вместе с вложенной в конверт газетной страницей с нашей статьей. Интернета еще не было, копирайт был не очень строгий, некоторые статьи печатались сразу в нескольких городах, другие нам вежливо заворачивали. Каждая публикация была для нас праздником.
Самонадеянно так говорить, но в ряде случаев мы перенаправили общественное мнение Америки (с учетом, что Интернет и ТВ еще не задвинули на задний план печатные СМИ). Предугадав и предсказав приход к власти Андропова (хотя он давно уже был всесильным регентом при немощном и невменяемом Брежневе), когда это на самом деле произошло, мы стали разоблачать его мифологический образ, создаваемый на Западе его эмиссарами – проплаченными и добровольными. Нет нужды пересказывать здесь тогдашние наши кремлевские статьи – концептуально и даже текстово они вошли в наши кремлевские книги, а те, пусть и с опозданием, изданы и в России. Жаль, конечно, что жанрово эти эссе утратили форму отточенных политических миниатюр; были среди них и настоящие шедевры этого малого жанра журналистики – «Географический империализм» в «Вашингтон пост» и «Чикаго трибюн», «Кубинский треугольник» в «Нью-Йорк таймс» или «Кудос генералу Ярузельскому» сразу же в нескольких газетах, включая «Уолл-стрит джорнал». При регулярной журналистской работе трудно было удержаться на таком уровне. Хоть мы и старались, были и проходные статьи, но не было заурядных, лишенных оригинального сюжетного или концептуального поворота – ручаюсь! Что касается самомифологизации Андропова, то глава на этот сюжет называлась в нашей книге о нем «Двойной портрет – для дома и заграницы».
В этой книге было несколько «зарубежных глав» – о Венгрии, где состоялся политический дебют будущего советского лидера в качестве посла и провокатора, об Афганистане, решение о военном вмешательстве в чьи дела было принято лично нашим героем, и о борьбе с Польшей – от покушения на польского Папу до нажима на генерала Ярузельского, который напряг этот выдержал и политически и интеллектуально переиграл Андропова, предотвратив повторение венгерского и чехословацкого вариантов и избежав советского вторжения и неизбежного кровопролития: Польша – не Чехословакия, это и ежу понятно. В оценке генерала Ярузельского мы круто разошлись с американской прессой, которая представляла его «русским солдатом в польской униформе», а для нас он был польским патриотом, спасшим свое отечество. Во всех главных газетах Америки мы публиковали о нем панегирик за панегириком (здесь это называется
Совместно, хотя и не сговариваясь друг с другом, наши американские редакторы создали у нас ощущение нужности, востребованности нашей журналистской деятельности, что было особенно важно для недавних иммигрантов из СССР, сменивших не просто одну страну на другую, но автократию на демократию, русский на английский, один материк на другой, а главное – культуры. Не раз в своих книгах и статьях употреблял я это английское словцо применительно к нам в России – maverick: в прямом смысле, «теленок без клейма». Русский сленговый эквивалент – отморозок. Такими вот независимыми, нестадными, неадекватными людьми, сами по себе, были мы с Леной в России и остались таковыми в Америке, что обеспечило интерес к нам американских СМИ, а потом и издательств. У нас был неортодоксальный взгляд на мировые события, писали, что думали, без оглядок, – не вписываясь, вписались. Теперь я уже не совсем понимаю, как нам это удалось. С нами спорили, называли возмутителями спокойствия и скандалистами. Тем не менее печатались мы не в таблоидах, а в солидных, престижных изданиях. Мы были востребованы и получили признание в мире американской журналистики именно благодаря нашей независимости и одиночеству. Старейшина (dean) здешних журналистов Макс Лернер писал в «Нью-Йорк пост»:
«Соловьев и Клепикова обнажают динамику кремлевской борьбы за власть – то, что никогда не встретишь ни в учебниках, ни в американской печати о Советском Союзе. Рассказанное ими могло бы показаться невероятным, если бы авторы еще раньше не зарекомендовали себя надежными и проницательными исследователями, предсказавшими в безошибочных деталях приход к власти Андропова в то время, когда никто не рассматривал председателя КГБ даже в качестве одного из претендентов на кремлевский престол».
Еще один отзыв – не из хвастовства, а чтобы показать заокеанскому читателю наше тогдашнее место среди американских политкомментаторов. Слово нашему спонсору Гаррисону Солсбери из «Нью-Йорк таймс», с которым мы лично не были знакомы:
«Владимир Соловьев и Елена Клепикова – исключительно талантливые эксперты по Советскому Союзу. Своими работами они создали себе прочную и завидную репутацию. Как ветеран-советолог, я со всей ответственностью утверждаю, что вклад Владимира Соловьева и Елены Клепиковой в дело изучения и исследования СССР по своему качеству и аналитическому уровню является непревзойденным со времени их приезда в Америку».
Во всех отношениях нам крупно повезло на Голдберга – другого: не Говарда из «Нью-Йорк таймс», а Сида (Сиднея), главного редактора «United Media Enterprises», чрезвычайно авторитетного репортажно-новостного дистрибьютора. В то время он как раз организовал при своем крупном синдикате экспериментальный статейный филиальчик «Indepen dent News Alliance», куда мы с нашими комментариями подходили один в один. (Еще мы были связаны с «Pacific News Service» с другого, Тихоокеанского берега.) Как ни странно, не мы, а сам Говард нас нашел – по статье в «Уоллстрит джорнал» – и счел нас «superb writers, with brilliant insights». У него был солидный список газет-клиентов, которые печатали распространяемые им статьи: от «Лос-Анджелес таймс» до «Чикаго трибюн». Он настолько увлекся нашими статьями, что не учел конкуренции и все-таки ограниченного интереса американцев к русской теме. Поначалу он предполагал брать у нас по статье еженедельно, потом сократил до нескольких в месяц. Платил он по тогдашним меркам щедро: по 300 долларов за статью (крупные газеты платили нам по 150 долларов, мелкие – 75–100, у одной только «Уолл-стрит джорнал» был гонорар 250–300 долларов). Сид был человек увлекающийся и добрый: если наша статья ему нравилась или хорошо шла, он накидывал полтинник, а то и стольник; нам казалось, что, скованный бюджетом своего агентства, – из собственного кармана. Одновременно мы рассылали статьи и сами, и Сид был снисходителен к накладкам (всегда в нашу пользу), но время от времени звонил и спрашивал:
– В сегодняшнем «Чикаго трибюн» ваша статья из моей или вашей рассылки?
Вдобавок – газеты, не охваченные нашим синдикатом, куда мы посылали статьи с более-менее чистой совестью. «Только не в одном городе», – предупреждал нас Сид: например, та же «Чикаго трибюн» и «Чикаго сан таймс». Иногда мы ухитрялись за одну двух-, трехстраничную статью получить больше тысячи долларов, но это все-таки было редко. Труд внештатного газетного комментатора – рабский, заработок (по американским стандартам) нищенский. Никто, кроме нас, так не работал, сочетая обычно штатную работу в университете-колледже с редкими выходами на страницы солидной прессы, чтобы подтвердить свою репутацию на постоянном месте работы. У нас не было постоянного места работы – мы сами отказались от университетских предложений, если не считать первые два года непыльных грантов в Куинс-колледже Нью-Йоркского университета и Русском институте Колумбийского университета. Да и вряд ли бы смогли сочетать постоянную работу с газетной: помимо прочего, мы вгрызались в глыбу английского языка – непочатый край!
Да, работа адова: регулярно, на рутинной основе, выдавать статьи на языке, который мы знали далеко не в совершенстве, а гонорары более чем скромные – едва хватало на жизнь (если хватало). Пока количество не перешло в качество. В 83-м вышла наша первая американская книга «Yuri Andropov. A Secret Passage Into the Kremlin», тут же переведенная на другие языки. Мы получили за нее сказочный шестизначный аванс. «Это навсегда», – сказал наивный Фазиль Искандер, который, как и Сережа Довлатов, допытывался, сколько именно означает этот шестизначный аванс. «Известия» писали, что за каждую кремлевскую книгу – а они следовали одна за другой (о борьбе в Кремле, о Горбачеве, о Ельцине, о русском фашизме) – мы получаем по миллиону: если бы! В чужих руках и т. д. Однако по нашим совковым понятиям, денег было немерено, но – опять-таки забегая вперед – мы поступили с ними в высшей степени неразумно: жили на широкую ногу, а деньги держали в банках под высокие, правда, проценты, вместо того чтобы купить, скажем, дом. Или даже два. Мы жили в Америке разно: бедно, средне, даже богато, теперь – более-менее сносно, потому как до сих пор не проели и не пропутешествовали те сказочные гонорары. Самое печальное – на этом американском пути мы потеряли связь с русской литературой. Исключение – публикации наших литературных и политических эссе и моего романа-эпизода «Не плачь обо мне…» в более толерантных, чем европейские, израильских журналах «Время и мы» и «22» и в «Новом американце», который редактировал наш друг Сережа Довлатов. Чего мы добились – финансовой независимости и всеамериканской, а потом и мировой известности. Была и обратная связь: большинство наших американских статей – как когда-то выпуски нашего информационного агентства «Соловьев – Клепикова-пресс» – передавались в обратном переводе на русский «Голосом Америки» и другими вражескими голосами: absentes absunt – отсутствующие присутствуют.
Мы вышли победителями, но наша профессиональная победа стала нашим жизненным поражением. За эти годы мы если не разучились, то отвыкли писать русскую прозу и русской прозой, все приходилось начинать сначала, когда Советский Союз распался, а интерес к России в Америке упал до нуля. Взамен «империи зла» другой герой вышел на мировую арену: будущая империя ислама.
Вхождение в мир американской политической журналистики обошлось нам дорого – за счет потери связей с русскоязычным миром, в котором мы держались особняком: вынужденно. Выпали, как птенец из гнезда. Писательская и диссидентская иммиграция была политизированной, тенденциозной, антисоветской, а нам казалось бессмысленным кидать камни в нашу географическую родину, оказавшись в безопасном от нее далеке. Обывательские же эмигре компрометировали нас, как йеху Гулливера: признаю теперь свою неправоту. Мещанское болото предпочтительнее литературных паханов, от которых зависеть было стыдно.
Если мне не изменяет память (а она пока мне верна, старушка!), это именно Тынянов в «Архаистах-новаторах» сказал, что можно написать две истории литературы – одна об открытиях, другая о потерях – и это будет одна и та же книга, об одном и том же. Гениальная формула, применимая к любому роду деятельности: наше с Леной политоложество, которое продлилось пятнадцать лет, не только удерживало нас на плаву, но было своего рода аутотренингом и давало – иногда – сногсшибательные, по нашим совковым представлениям, гонорары (когда нам удавалось попасть в яблочко времени и выпустить книгу на нескольких языках), но и отвлекало, отучало, отлучало от более высокого занятия – художки, которое Борхес назвал весьма проблематичным, но для которого – а не для журналистики – мы были (по отдельному убеждению каждого) рождены: чтоб сказку сделать былью. Или чтобы быль сделать сказкой? Ну да, задача поэта – говорить не о действительно случившемся, но о том, что могло бы случиться, следовательно, о возможном – по вероятности или необходимости. Это из «Поэтики» Аристотеля, а в упрощенном виде у Цвейга: писатель пишет о том, что сам не успел пережить.
Само собой, текущая политика, а тем более газетный к ней комментарий – скоропортящийся продукт. В отличие от художественной нетленки, без претензий, не каждый твой рассказ, а тем более роман – шедевр, но там ты в погоне за вечностью, коей ты заложник у времени в плену, тогда как в газетно-журнальной политологии ты гонишься за быстротекущей и быстроменяющейся реальностью, даже когда занят политическими предсказаниями, которые нам иногда с Леной удавались: в «Лос-Анджелес Таймс» мы предсказали приход к верховной власти в Кремле Юрия Андропова, в то время как все другие кремленологи называли его «темной лошадкой» и его шансы отрицали: не было еще в русской истории случая, чтобы глава тайной полиции становился лидером страны. Но ссылка на русскую историю неосновательна, отвечали мы, потому что до 1917 года в России действовал принцип монархического престолонаследия, и шеф Третьего отделения Бенкендорф не мог стать русским царем уже по одной этой причине, а что касается новой истории, то почему в будущем должно случаться только то, что происходило в прошлом? В будущем предсказуема разве что непредсказуемость, утверждали мы в метафизическом плане, а в физическом делали ставку на Андропова, что спустя полгода и сбылось, и статья в «Лос-Анджелес таймс» помогла нам получить тот самый шестизначный аванс под шестистраничную заявку (плюс первая глава об Андропове в Будапеште). В свою очередь, эта наша первая международная книга помогла следующим, мы смогли почти оставить или значительно сократить нашу каторжную все-таки работу на американские газеты, хотя было дело – за статью «Географический империализм» (в оригинале – «Урок русской географии») в «Вашингтон пост» (Довлатов тиснул ее русский оригинал в своем «Новом американце») мы чуть было не отхватили высшую американскую премию – Пулитцеровскую: попали в число трех финалистов по категории «Комментари», но в последний момент нас обошел спортивный обозреватель «Нью-Йорк таймс» Андерсон, хотя сама «Нью-Йорк таймс» на всякий случай напечатала в день оглашения премий мою парадоксальную статью «Кубинский треугольник» – белая ворона на их уравновешенной гостевой странице.
Тем не менее меняя местами пролог с эпилогом, можно сказать, что эти такие плодотворные для нас годы – еженедельные, а то и чаще, статьи в американских престижных СМИ, а потом книга за книгой на разных языках в глобал виллидж – были для нас в других отношениях потерянными годами. Вовсе не только из-за отдельных неудач – нам, к примеру, в середине 80-х отказали в заявке «2000: мир без СССР», сочтя наше предсказание бредом. На самом деле Советский Союз прекратил свое существование девятью годами раньше, зато в предсказанном 2000-м, когда он наступил, уже мы отказались сделать книгу про нового кремлевского вождя, хотя условия были вполне сносные. Но мы уже глотнули воздуха художественной свободы, в России одна за другой выходили наши разножанровые книги, возвращаться к политоложеству не было никакого желания. Однако не зарекайся: never say never!
Как из голодного края набросились мы на изящную словесность, выплеснув все, что в нас накопилось за время вынужденного простоя. Я бы сравнил это с сексуальной ненасытностью, неукротимостью застрявшей в девстве девицы, которая, наконец, дорвалась до положенного ей самой природой, хотя мой соавтор не большой любитель такого рода вольных, а то и пикантных аналогий. Но не вычеркивать же мне теперь уже написанное! В Москве выходили наши романы, мемуары, сборники рассказов и эссе, а в параллель в американских русскоязычниках мы печатали наши статьи и на радио «Либерти» и на местных ТВ и радио наговаривали наши скрипты, главным образом культуртрегерского жанра – про литературу и искусство. У меня даже, ввиду нетривиального образа мышления, появилась своя авторская рубрика «Парадоксы Владимира Соловьева».
Когда меня спрашивают, какой из американских русско-язычников лучше, я без тени сомнения, а тем более смущения говорю, что тот, где печатается Владимир Соловьев. Типа переходящего знамени. А что? Как говорил маркиз де Кюстин, я скромен, когда говорю о себе, и горд, когда себя сравниваю. Не говоря уже о том, что скромны те, кому нечем гордиться.
Понадобилось полтора десятилетия, чтобы русскоязычный мир Америки перестал быть копией советского и стал толерантным, как англоязычный американский. Ну почти как американский. Довлатов или Шемякин, с кем я тесно здесь общался, были такими же изгоями, как и я. А пока что мы жили в сугубо американском мире, ибо были чужими среди своих, зато стали свои среди чужих. Хотя не могу с уверенностью сказать, что так уж знал тот Нью-Йорк, в котором жил, как не знаю, будучи анахоретом, нынешний. Зато Лена знает, как прежде Ленинград, и может водить экскурсии. Вот почему у меня есть геморрой, а у нее – нет. Или vice-versa. Теперь, спустя столько лет, какой-нибудь нью-йоркский роман тех лет или про те годы кажется мне такой же экзотикой и экстраваганзой, как если бы был о Стамбуле или Париже. То есть узнаваемо-неузнаваемый.
Не скажу наш, но мой политологический опыт не пропал даром и время от времени стал просачиваться в мою газетную публицистику. Более того, сюжетный мой диапазон расширился. Не то чтобы все волновало нежный ум, но помимо России в круг моих интересов стали входить Европа, Ближний Восток, исламский терроризм и конечно же сама Америка с ее общенациональным спортом – президентскими выборами. В Москве у меня установились стабильные отношения с издательством «РИПОЛ классик», но время от времени я гулял налево – «Вагриус», Захаров, АСТ, ЭКСМО, «Алетейя», «Совершенно секретно». В один из таких загулов я собрал свои ближневосточные статьи и статьи о ближневосточной политике Америки (в основном о провалах и ошибках, которые хуже преступлений) и, сцентрировав все это хозяйство вокруг модного антигероя того времени Осамы бин Ладена, только что казненного американским спецназом, выпустил нестыдную quickie. Хотя, конечно, жаль, что я сузил тему и адрес книги, назвав ее – по настоянию ЭКСМО – «Осама бин Ладен. Террорист № 1». Не он герой моей книги, хоть и антигерой, а только повод для проблемного, острого, актуального разговора об угрозе исламизма человечеству. Уже после выхода книги в конце 2011 года я продолжал писать на эту тему по мере того как угроза становилась реальностью. Надеюсь сделать еще одну книгу об этой, наверное, главной мировой и всемирной проблеме.
Вот, наконец, мы и подошли к этой книге, которую пишем сейчас вместе с Леной Клепиковой. Ее название «Дональд Трамп. Зеркало американской революции» хоть и знаковое и звучное, но тоже достаточно условное: Трамп – главный ее герой, но не единственный. Дело в том, что мы пишем, как я уже говорил, «пулю в полете», а это если не самое трудное, то самое рисковое из писательских занятий. Менее всего соблазняет нас роль Нострадамуса, чьи центурии все-таки мнимо предсказательны: их символика настолько двусмысленна, что под нее можно подставлять любые значения. Нас интересует скорее технология власти в Америке – то, чем мы занимались в нашей политико-художественной публицистике последние без малого полтора десятка лет, то есть все эти нулевые и десятые годы, когда писали не только о главных персоналиях американского Олимпа, президентских дебатах и выборах, но еще и о закулисной и подковерной борьбе. Вот-вот, о том, как делают в Америке президента.
А сложность заключается в том, что мы пишем эту книгу зимой 2016 года, а выходит она весной – за полгода до президентских выборов, когда предсказать ничего невозможно, а предсказуема разве что – повторяю – только непредсказуемость.
Predictable unpredictability.
Владимир Соловьев & Елена Клепикова. Президентская психея: характеры, темпераменты, комплексы
С добавкой. Почему не пьет и не курит Дональд Трамп. Опыт психоанализа
К черту политику – займемся лучше психологией. Или даже психопатологией. А может, и психоанализом. Раз на раз не приходится. Сейчас, когда мы мастерим эту книгу, психея ее героя стала злобой дня и не сходит с компьютерных и телеэкранов, с первых страниц газет и журнальных обложек. Не только и не столько в том смысле, что чужая душа – потемки. Это – у интровертов, а у Дональда Трампа вроде наоборот – все наружу. Типичный экстраверт: у него, как у пьяного, все на языке. Ляпнуть ему ничего стоит. «Я могу встать на Пятой авеню и подстреливать людей. И при этом не потеряю ни одного избирателя!» – заявил он на митинге своих сторонников в штате Айова и для вящей убедительности стал целиться в собственный электорат. И таких перлов у него – вагон и малая тележка. Рацпредложение: не пора ли выпустить его цитатник под красной обложкой, как когда-то карманную книжку Мао с его дацзыбао? См. в конце книги «Приколы от Дональда Трампа».
Трепло, баламут, пустомеля, пустобрех, краснобай, язык без костей, за словом в карман не полезет – что из его приколов домашней заготовки, а что экспромтом? Недаром русским он напоминает Жириновского. «Если Трамп сядет в Белый дом, мало не покажется. Представьте Жириновского в качестве президента США» – это реплика на «Эхе Москвы», а нью-йоркский журналист Владимир Козловский назвал его Дональдом Вольфовичем. Разве в том дело? Именно этой своей бесшабашной, безоглядной, болтливой откровенностью, отбросив хороший тон вместе с политкорректностью, Трамп и привлекает если не «любовь пространства» а тем более «будущего зов» – выборы покажут, – то уж американских избирателей непременно, судя по опросам: в его аудиториях отличная акустика и звучное эхо, его меткие словечки и лапидарные идиомы многократно тиражируются в СМИ и врезаются в сознание электората, даже если кто с ними не согласен. Так философствуют молотом, Заратустра со своим соавтором Ницше правы. В упрощенной формулировке: Трампу главное отмочить номер и прокукарекать. Зато в возвышенной, поэтической:
Один в один – спасибо, Михаил Юрьевич! Такое на нашей памяти – а мы в Америке почти сорок лет – с кандидатом в президенты случается впервые: есть реальный Дональд Трамп – и есть бренд «Дональд Трамп». Кто из них метит в президенты США?
Всегда с открытым забралом, без тормозов, кажется, ничего за душой не остается, разве что на самом ее донышке, в подсознанке, в проговорах, в пробелах и в пропусках – то ли провалы памяти, типа амнезии, то ли опущения из инстинкта самосохранения или что еще? К тому же Трамп – писатель, книжный автор, исписал тысячи страниц о себе любимом. О, если бы каждого мемуариста на кушетку психоаналитика или к детектору лжи, чтобы узнать правду, только правду и ничего, кроме правды! Шутки в сторону, тем более речь идет о человеке, который претендует стать primus inter pares в нашем государстве и во всем мире – президентом Соединенных Штатов Америки. Мы должны – и имеем право – знать о нем по возможности все. А как иначе? В том числе упомянутое донышко, которое тоже есть объект нашего исследования. А что если этот человек с двойным дном? И какой человек не с двойным дном?
Не только верхи, но и корешки. Не только то, что сказано, но и то, о чем умолчено – намеренно или бессознательно. Стыдно ссылаться на клишированный айсберг, тем более как знать, какая его часть на поверхности, а какая под водой. И спросить не у кого – разве что у «Титаника».
И то правда, что своими зажигательными, бесшабашными, волюнтаристскими речами Дональд Трамп цепляет не только избирателей, но и психологов с психиатрами заодно. Один диагноз ему поставлен единодушно и обсуждению не подлежит: нарциссизм. Глянем на одни только заголовки статей о Трампе: от «Narcissist in Chief» («New York Times») до «Trump’s Narcisstic Personality Disorder» («Psychology Today»). Однако другой авторитетный здесь и в мире психологический журнал «Psychological Science» напечатал в 2013 году профессионально аналитическую статью о сорока трех американских президентах вплоть до Буша-младшего, где известные спецы обнаружили гипертрофированное эго у многих временных оккупантов Белого дома, а у двух – Линдона Джонсона и Теодора Рузвельта – в клинической форме: grandiose narcissism.
Где кончаются характеры и темпераменты и где начинается клиника? Вот в чем вопрос. Заглянем и мы в анналы американской президентской истории с психологической точки зрения, дабы поставить гипотетического 45-го президента США – возможно, Трампа – в один исторический и семантический ряд с реальными президентами.
Даже если прав Жан-Жак Руссо, и корнями своими все переплетено с политикой, то уж политика, в свою очередь, связана с психологией правителя напрямую – ого-го! Понятно, в автократиях и тоталитариях зависимость страны от характера самодержца-диктатора в разы больше, чем в демократиях, пусть самовластье и ограничено удавкой (поклон мадам де Сталь за меткую метафору), но когда как: некоторые деспоты – увы и ах! – умирают натуральной смертью без трагического прозрения: «Так вот где таилась погибель моя!» Роль «удавки» в демократических странах выполняют параллельные институты власти – от представительных и судейских инстанций до общественного мнения и СМИ. Особенно правителю не разгуляться! Тем не менее все мы люди, все мы человеки. Включая американских президентов. Возьмем наугад несколько перед тем, как перейти к нынешнему, а потом и будущему – возможно-невозможному, вероятно-невероятному: Трампу.
Кто только не побывал на американском олимпе! Имею в виду равнинно расположенный Белый дом. Президентов с бзиками и отклонениями куда больше, чем более-менее нормальных. Нет на них Фрейда с его психоанализом или на худой конец Лабрюйера с его «Характерами»! Взять того же Никсона – чистый псих: психо– и социопат с комплексами и фобиями, из которых мания преследования – главная. Не верил никому, даже самому себе. Уотергейтский скандал в той же мере психиатрического, что и политического свойства. В самом деле, разве не нонсенс при высоком – и заслуженно высоком – рейтинге и уверенном обгоне соперника устанавливать подслушку в штаб-квартире Демократической партии? Ну, а потом, когда началось расследование, Никсон и вовсе спятил: к примеру, запирал кабинет своего министра юстиции и не пускал его на работу. Что говорить, одинокий волк, который чувствовал за собой погоню, когда ее еще не было, а когда началась настоящая травля и подтвердились его худшие предчувствия… ладно, чем это кончилось, общеизвестно. И вся карьера прахом, а ведь, объективно говоря, проявил себя на политическом поприще как один из самых профессиональных президентов, но его подозрительность, мнительность, эгоманиакальность стоили ему в конце концов Белого дома, и теперь, благодаря Уотергейту, Никсон стоит на последнем месте в оценке американцами своих президентов. Что по сути несправедливо.
Но даже если не брать крайности, типа маниакального психа Никсона, американские президенты были очень разными по темпераментам. Тот же Рональд Рейган, несмотря на то что голливудский актер, пусть и среднего пошиба, но привык лицедействовать, и тем не менее был крайне нервозным и, чуть что, ломал карандаши: помощники впрок клали карандашей на президентский стол в Овальном офисе в изрядном количестве, но, наломав дров (то есть карандашей), Рейган успокаивался и принимал взвешенное, разумное решение. Были паникующие президенты, как, например, Джимми Картер, который в сложных ситуациях, типа захвата американских заложников в Тегеране, впадал в стопор и из политического этого паралича по сути так и не вышел. А были уравновешенные, спокойные на вид президенты, но чего им стоило это внешнее спокойствие! Первый наш президент Джордж Вашингтон запомнился современникам как суровый и холодный лидер, хотя в юности был чрезвычайно возбудимым, эмоциональным и уязвимым человеком. Каким образом ему удалось стать прямой противоположностью самому себе? С помощью железной силы воли, считают его биографы. Миную Джона Кеннеди и Билла Клинтона, пусть они и были сдвинуты по фазе, но в самом что ни на есть банальном направлении: идефикс у обоих-двух были женщины – что и говорить, право, не стоит.
Перед тем как перейти к действующему президенту, задержимся, по причине дальнейших аналогий, на упомянутом ФДР – общеупотребительная аббревиатура Франклина Делано Рузвельта. Вот кто умел держать себя в руках, так это он! Что особенно бросалось в глаза по контрасту с его заокеанским другом Уинстоном Черчиллем, который, несмотря на присущий ему чисто английский юмор, был сверхэмоционален и, чуть что, вспыхивал как спичка. А Рузвельта так и называли: флегматик. Биографы, однако, расходятся в происхождении его флегмы. Возможно, он генетически унаследовал эту свою флегму от родителей, а может быть, все упирается в один ранний эпизод его биографии, на который указывают психоаналитики. Когда будущему четырехкратному президенту США было три года, он с родителями плыл на океанском лайнере «Германия», был шторм, корабль накрыла гигантская волна. «Кажется, мы идем ко дну», – холодно сказал его отец. Мать спокойно сняла с себя шубу и укутала им мальчика: «Бедный ребенок! Уж коли ему суждено утонуть, то пусть хотя бы в тепле». Хорошая закалка на всю жизнь – после такого «ужастика», даже если он ушел в подсознанку, никакие испытания не покажутся слишком тяжкими. В самые горячие моменты Рузвельт оставался холодным, несколько даже отстраненным от событий. На страну это действовало, как бальзам.
Поделиться книгой: