Помоги проекту - поделись книгой:
Часть 1
ЯНУШ
Колькотар. Колькотар, коль-ко-тар. Слова размазываются жирным тёмно-красным, фиолетово-коричневым маслом по ушам, глазам, медленно затекают в ноздри и тягучим, расплавленным месивом стекают в горло. Колькотар. Элемов даёт в руки тюбик с колькотаром и двенадцать. Двенадцать дней на картину. Картину полностью колькотаром. Говорит Хемингуэем. Рот пересыхает, губы обветриваются и растрескиваются. Дают жёсткий кракелюр с приподнятыми краями сухой кожи. Колькотар. Я отвинчиваю колпачок и выдавливаю масляную личинку на подушечку большого пальца. Растираю. Тру. Тру. Труд. Трудно будет. Надо покорить. Элемов сказал покорить. Двенадцать дней на картину. Основное – это колькотар. И все его производные. Он многолик. Парижская красная. Английская красная. Caput mortuum vitrioli. Крокус. Железный сурик. Коль-ко-тар. Мумия. Колькотар. Смерть. От него пахнет разложением. В помещении душно. Нечем дышать. Остальные трое дышат. Тяжело. Я слышу каждый их вдох и выдох. Они втягивают прозрачными, усеянными капиллярами ноздрями раскалённый воздух. Вдох, вздох. Вздох, сдох. Выдох. Нам не хватает кислорода. Открыть окно. Но нельзя. Забито. Забыто. Будто никогда и не было у этого окна форточки, створок. Не окно, а зеркало. Элемов смеётся. От него пахнет нефтью и смолой. Элемов смеётся, остальные молчат. Опустили головы. Рассматривают себя изнутри. Почему колькотар? Почему колькотар? Глаза опять привыкают к мраку элемовской мастерской. Льняное масло желтеет без света. А света здесь нет. Элемов любит темноту. Пишет ночью. Днём умирает. Свет ненавидит. А масло у него жёлтое, льняное. Все его картины пожелтевшие. Тёплые, горячие, извергающиеся лавой. Элемов ненавидит холод. Здесь всегда душно. Элемов презирает холод. И мы никогда при нём не говорим. Потому что мы холодные. От нас холодно. Он мёрзнет и болеет от нас. В нас нет страсти. В нас нет огня. А в нём есть. Он запрещает нам разговаривать, когда мы пишем. А мы всегда пишем. И всегда молчим. Колькотар. Коль-ко-тар.
«ЛГ»-ДОСЬЕ
Прохорова Людмила Юрьевна (02.11.1990 г.)
окончила ГАСК, по специальности искусствовед.
Редактор портала ГодЛитературы.РФ, в прошлом – редактор в РГРК «Голос России».
Ракитина Алёна Игоревна (16.01.1990 г.)
окончила МГЛУ, специальность – лингвист, переводчик итальянского и английского языков.
В качестве автора сотрудничает с «КоммерсантЪ», Russia Beyond The Headlines, Euromag, АиФ, Marie Claire. Креативный директор портала о культуре в России и за рубежом «Ревизор.ru», в прошлом – редактор в РГРК «Голос России».
Авторы – двоюродные сёстры. Пишут в соавторстве с детства. Первый роман – «Монлезиум» – закончили в 21 год. Он был переведён на английский язык Эндрю Бромфилдом (автором переводов Виктора Пелевина, Бориса Акунина и Сергея Лукьяненко) и сейчас продаётся на Amazon. В настоящий момент работают над вторым романом. Участники фестиваля «Таврида-2016».
Я
Не
Могу.
Я не могу. Я не могу понять колькотар. Элемов говорит, что краска – это кровь картины. Она должна течь по венам нашего сознания. Быть нами. Быть на нас, в нас. На мне, во мне. Мной. Но я не понимаю колькотар. Он не хочет мне раскрыть свою суть. Я открываю окно. Я в своей мастерской. Мне можно. Здесь можно открывать окно. Грязный, прогорклый воздух молочным туманом вливается по подоконнику и стекает на пол. От моей одежды пахнет. Пахнет скипидаром и грязным телом. Я давно не мылся. Вода уносит с собой мутными потоками образы в канализационные коллекторы. Нельзя мыться, пока не кончил. Картину нужно обязательно закончить. Так учит Элемов. Но сам он никогда не ходит грязным. Пока я дышу улицей, в голове звенит и кружит. Много кислорода. Нельзя, иначе опять упаду в бессознательное. Закрываю и больше никогда не открываю. Я думаю над картиной. Я её не вижу. Тру подбородок, покрытый свиной щетиной. Из глаза выпадает колонок. Colcothar vitrioli. Нордгаузенская серная кислота рождает тебя в муках. Как мать мертворождённое дитя. Обожжённые остатки железного купороса или купоросного камня прокаливают в закрытых сосудах. Элемов поступает так же. Он прокаливает нас в закрытых помещениях, чтобы родилась мёртвая голова. Мумия. Я беру широкую кисть и провожу ей по холсту. Он готов. Загрунтован. Я тщательно грунтую. Это очень важно. Фундамент картины, как дома мыслей. Лучшие краски содержат всего один пигмент в максимальной концентрации. Красная железная окись. Крокус. Что я могу? Я не вижу тебя, не чувствую. Ты умерла у меня на руках. Я выдавливаю колькотар и растираю между ладоней. Пахнет масляной краской. Меня успокаивает этот запах, и я ложусь на пол. Где-то на улице звенит и кружит. А здесь тихо и спокойно, как в склепе. Вскоре я засыпаю. Мне ничего не снится. Я никогда не вижу снов. Не то что Элемов. Он спит и видит сны. А потом мешает их с реальностью с помощью растворителя номер четыре и размазывает мастихином по холсту. Чтобы избежать психических реакций пигментов и сохранить яркость красок, не следует смешивать более трёх снов сразу. Элемов говорит, что к оттенку надо идти кратчайшим путём. Я верю ему. Я иду кратчайшим путём. Но часто он заводит меня в тупик. Я прислоняюсь щекой к бетонному полу. Слушаю его. Он молчит. Ещё слушаю. Он начинает вибрировать, шипеть, извиваться. Змий поганый. Я встаю и иду к холодильнику. Там только протухшая вода в двухлитровой пластиковой бутылке. Иду к окну. Нет, нельзя открывать. Нельзя дышать. Надо думать. Колькотар. Я раздеваюсь догола. Одежда мешает. Надо думать. Я выдавливаю ещё и мажу себе лицо. И кладу колькотарову личинку себе в пупок. Светает. Скоро Элемов заснёт. А я начну работать. Постепенно в глазах темнеет. И я вновь засыпаю, а когда просыпаюсь, я доволен. Я впервые видел сон. Он был чёрно-колькотаровый. И я понимаю, что надо делать.
Я
Не
Могу.
Я не могу остановиться. Не ем, не отдыхаю. Никуда не выхожу. Мне нельзя выходить, пока не кончу. Но я и сам не хочу. Я начал понимать колькотар. Он шепчет. Он нашёптывает мне, что надо делать. И я слушаю его. Иногда звенит в ушах. И тогда меня тошнит. Иногда кружит и блестит. И тогда я прислоняюсь к стене и жду. Когда прекращает, я вновь у холста. Иногда я хочу есть. Очень хочу. Но не могу выйти. Тогда я пью маленькими глотками кипяток. И отпускает. Время, как мёд. Тягуче и медленно. Время, как ветер. Стремительно и незаметно. То темно, и тогда я блуждаю вдоль четырёх стен. Пока силы меня покидают. И сворачиваюсь клубком в одном из углов. Жду рассвета. Не дожидаюсь никогда. Перед самым светом всегда проваливаюсь. Иногда на столе появляется еда. Иногда она исчезает. Иногда мне кажется, что я не один. И тогда я слышу голоса и тени. Они кружат по мастерской, говорят эхом, смеются, буравят взглядом, а потом останавливаются. Останавливаются и долго-долго стоят у меня за спиной, пока я пишу, не двигаются, не издают ни звука. А когда я оборачиваюсь, никого нет. Никогда не было. Иногда из-за двери доносится звон тарелок и запах жареных яиц. Иногда из-за стены просачиваются липкий скрип и стоны. Я затыкаю уши. Я пытаюсь сосредоточиться. Но шум мне не даёт сосредоточиться. Он мне мешает. Мешает колькотару смешаться с чёрным. Я мешаю его с чёрным. Я люблю чёрный. Чёрный – вместилище всех красок. Виноградная чернь. Noir de vigne. Rebenschwarz. Она древняя. Её знали ещё во времена Плиния и Ветрувия. Древесная чёрная липовая, ивовая, сосновая, обыкновенная. Пробковая чернь, испанская чернь. Трое не видят, не понимают разницы. А я всё вижу, всё понимаю. А минеральные чёрные... Это целый мир. Кто-то дёргает меня за рукав и подносит к губам горячее. Открываю рот. Жую. Глотаю. Открываю рот. Жую. Глотаю. Натуральный чёрный мел, земляная чёрная. Открываю рот. Жую. Глотаю. Что-то жирное течёт у меня по подбородку. Вытирают. Турская чёрная земля. Чёрная земля во времена Ченнино Ченнини пользовалась большим распространением среди живописцев. Дают запить чем-то сладким. Фламандцы, по свидетельству де Майерна, часто писали чёрной землёй из Тура. Опять подносят к губам горячее. Открываю рот. Жую. Глотаю. Ведь тогда существовали два вида чёрной земли: жирная и тощая. В живописи применялись, конечно, почти одни только тощие земли из чёрных сланцев. Меня гладят по плечу и дают хлеб. Я жую его. Глотаю. Если бы только у меня была слоновая кость жжёная. Великий Elfenbeinschwarz. Noire divoire. Её умели приготовлять ещё во времена Апеллеса. Ей пользовались большинство живописцев как южных, так и северных школ. Жжёная слоновая кость рождает самый чистый, интенсивный чёрный цвет. Она отличается абсолютной глубиной. И если бы я мог, она была бы моей. Но для колькотара я могу предложить лишь её сводную. Чёрную жжёную кость. Beinschwarz. Noir dos. Но, впрочем... Её рыжеватый оттенок может понравиться колькотару. Меня раздевают и ведут по длинному коридору. Четыре руки меня сажают в холод. А что если использовать ламповую копоть? Копчёные чернила или сажу льняного масла? Сажу мастиксовую или терпентинную? Вначале что-то мокрое и горячее лижет мои ступни, а потом медленно поднимается выше, облизывая голени, колени, бедра. Я покрываюсь мурашками. Пахнет сыростью и мылом. Четыре руки трут меня. Мочат мне голову. Капают на макушку что-то вязкое. Трут голову пеной. Всё же нет. Нельзя колькотар мешать с ламповой копотью. Её светочувствительность и прочность недостаточно изучены. Нельзя. Нельзя подвергать его такой неопределённости. Меня поднимают и закутывают во что-то мягкое. Сразу становится тепло. Пока меня ведут по длинному коридору, вспоминаю, что у меня ещё есть вишнёвая чёрная косточковая и персиковая. Noir de pêche. Они рождают красивый чёрный цвет. Он может хорошо лечь вместе с колькотаром. Взбивают подушку, открывают одеяло, одевают меня в пижаму. Четыре руки укладывают меня в постель. Нет. Всё же, жжёная кость. Да. Мягко и тепло. Как в утробе. Буду делать на костях. Что-то тяжёлое давит на глазницы, и я засыпаю.
Я
Могу.
Могу сделать что-то новое, что-то глубокое и всеобъемлющее. Нужно только собственное растворение и осаждение в процессе. Оно есть. Чем больше я растворён и разбавлен, тем ярче рождаются образы. Оно есть. Промывка. И это есть. Для получения высококачественного сознания, как пигмента, огромную роль играют тщательность и полнота промывки. Фильтрация и отделение воды. Да, есть. Промытое сознание перед сушкой должно быть полностью освобождено от излишнего количества воды, содержащейся в нём. Никакой воды. Ни внутри, ни снаружи. Больше я не пью. Так образы и видения становятся чётче и ярче, живописнее и ярче, яростней и ярче. Ярко. Здесь так ярко, что хочется завязать глаза чёрной тряпкой и писать вслепую. Видеть внутренним взором приходящие галлюцинации. Высушивание сознания. Идёт быстрой песчаной волной с дальнего бархана. Кто-то гладит меня по плечу и подносит к губам круглое отверстие. Из него льётся вода. Я не пью. Сжимаю губы капканом. Нельзя. Нельзя! Я высушиваю сознание, как пигмент. Никакой воды. Воды... Различают два вида сушки: на открытом воздухе и мой. Я сижу в сушильной камере, где воздух всё время нагревается электрическим, масляным обогревателем. Слышу скрип. Тени хотят открыть окно. Я тоже тенью лечу к ним и дерусь. Не дам! Нельзя воздух. Вздох, сдох. Улетают. Я пишу. А в голове измельчаю и просеиваю сознание. Похожее на песок, не в пример целому камню, тонко стёртое оно податливо. Я легко смогу смешать себя с маслом в однородную массу. Я высушенный пигмент окиси железа. Я почти колькотар. Сам элемовский колькотар.
Трехкнижие
Трехкнижие
Книжный ряд / Библиосфера
Поэзия
Константин Скворцов. Отбившиеся от Вселенских рук. – М.: Молодая гвардия, 2016. – 190 с.: ил. (Библиотека лирической поэзии «Золотой жираф»). – 1000 экз.
Известный поэт Константин Скворцов позиционируется как мастер драматической поэзии. Ему удалось совместить эпическое осмысление жизни с лирическим исполнением. В замечательной статье о Скворцове Новелла Матвеева и Иван Киуру высказали самую суть:
В этой книге собраны лирические стихотворения поэта.
Краеведение
Евгений Сафронов. Ерошкин – предсказатель из Кувая: Повести и рассказы. – Ульяновск: издательство не указано. – 2015. – 174 с.
Выпущенная мизерным (даже по нынешним, нелёгким для писателей временам) тиражом, эта книга оставляет очень благоприятное впечатление. Автор – не просто писатель и журналист, но ещё филолог-фольклорист, кандидат филологических наук. А это очень важно, ведь Сафронов досконально описывает быт, нравы, подмечает интересные речевые обороты своих земляков. В какой-то мере видна перекличка с Шукшиным, однако шукшинские «чудики» остались в прошлом, в 60–70-х годах. Сафронов описывает «чудиков» современных; они думают иначе, чем герои Шукшина, но такие же добродушные и забавные. И тревожит их примерно то же самое. Герои этой книги – экстрасенсы и мечтатели, учёные и самые обычные люди, но всех их объединяет одно – им есть что сказать и о них есть что сказать. Вот автор и говорит, в художественной форме обобщая свои наблюдения, почерпнутые из встреч и интервью с интересными людьми. Следует также отметить хороший русский язык автора и его умение увидеть «большое в малом».
Литературоведение
Гафар Гусейнов. Ведуты Мир Джалала. – М.: ИПО «У Никитских ворот», 2016. – 276 с.
Гафар Гусейнов – доктор филологических наук, заслуженный учитель Азербайджана, автор ряда книг о проблемах литературоведения. В исследовании об азербайджанском классике Мир Джалала Пашаеве автору удалось совместить кропотливый научный подход литературоведа и одновременно – чуткого и благодарного читателя. О своей книге Гусейнов сказал так: «Это книга о Мир Джалале. Замечательном, непревзойдённом по многим критериям писателе страшного двадцатого века. Прославившем Азербайджан, как и многие его великие предшественники, имена которых занимают достойное место в сокровищнице мировой литературы. Его сатирико-юмористические произведения и романы – это весомый вклад в современную азербайджанскую литературу. Кроме того, и это, наверное, главное: в последние годы интерес к творческому наследию Мир Джалала возрос, так как оказалось, что скрупулёзная, почти фотографическая точность автора в передаче быта, нравов, образа мыслей и модели поведения героев позволяет нам глубоко, что называется, кожей прочувствовать атмосферу той эпохи».
До реализации один шаг
До реализации один шаг
Книжный ряд / Библиосфера / Объектив
Казначеев Сергей
Теги: Сергей Алексеев , Чёрная сова
Сергей Алексеев. Чёрная сова. – М.: Концептуал, 2016. – 544 с. – 3000 экз.
Если честно, я никогда не был любителем жанра фэнтези. Ни в его западноевропейской ипостаси, где плетутся пространные саги, в которых действуют рыцари, маги, гоблины, орки и прочая нечисть, равным образом относимая и к неопределённому прошлому, и к абстрактному будущему. Ни в славянском неоязыческом обличье, когда книги наводняют отряды несгибаемых русичей, мужественно обороняющих родную краину от ворогов и супостатов, а дома их ожидают верные ясноглазые Добряны, Любавы и Тайнины, бережно хранящие тепло домашнего очага.
У такой литературы есть своя читательская аудитория, знатоки и фанаты; она имеет полное право на существование. Лично же мне это направление в словесности казалось бегством писателя и читателя от действительности, средством ухода от насущных проблем в сферу вымысла и фантазии.
Но чтобы стоять на такой точке зрения, тоже нужна аргументация, надо освоить литературный массив, иначе неизбежно сползёшь на позицию: «Я такого-то не читал, но осуждаю». Словом, новую книгу Сергея Алексеева «Чёрная сова», по всем признакам относящуюся к данной категории художественной прозы – и название, и оформление в соответствующем духе: крепкий бородач (смахивающий на автора) обнимает рыжеволосую, украшенную амулетами и татуировками красавицу, – я открывал не без тревоги.
Но знакомство с текстом заставило усомниться в исходном посыле. А относится ли эта история, изобилующая фантастическими событиями и образами к жанру, столь популярному у молодёжи?
С. Алексеев принадлежит генерации наших писателей, которые уверенно заявили о себе накануне перестройки. Анатолий Буйлов, Вера Галактионова, Владимир Карпов, Пётр Краснов, Юрий Сергеев, чуть более молодые – Юрий Доброскокин, Пётр Паламарчук, Михаил Щукин – все они вполне состоялись как прозаики, но их творческая биография, как и судьба следующего за ними поколения, пришлась на период, когда, как говорится, распалась связь времён. По законам эволюции они должны были возглавить журнально-издательский процесс, занять передовые места на литературном олимпе, но не заняли…
Почему так произошло? Однозначного ответа тут, вероятно, не существует. Но не последнюю роль сыграла их приверженность к традиционным эстетическим и нравственным ценностям, принадлежность к традиции русского реализма. А эту методологию в 90-е и нулевые годы отодвинули на периферию культурной жизни, и лишь сегодня она переживает реабилитацию.
«Чёрная сова» показывает, что в принципе писатель остался верен своей манере. Да, в повествовании немало генетических признаков упомянутого жанра: это приключенческая история с элементами детектива, фантастики. Напряжённый сюжет, выстроенный в двух временных планах: на одной линии главный герой геодезист Андрей Терехов выполняет задание на алтайском плато Укок и становится свидетелем, а также участником головокружительных авантюрных событий. Волею судеб он втягивается в легенду об откопанной шаманке, которая обратилась в чёрную сову и не даёт покоя мужчинам, оказавшимся в поле её чар. Она вовлекает героя в сложные отношения с местными пограничниками, алтайскими кочевниками, таинственными женщинами и всевозможными чудесами. На пространстве плато происходят непостижимые события: пропадают и появляются кони, бродят единороги, открываются порталы в параллельные миры и времена.
Другая линия, более поздняя по времени, связана с появлением Терехова в городской среде в сопровождении странной женщины, которая подозрительно напоминает реинкарнацию той самой чёрной совы: избегает солнечного света, дичится людей, совершает всевозможные оккультные ритуалы. Геодезист с большим трудом пытается вернуть её в сообщество людей, выправляет нужные документы, перевозит на Таймыр…
Не стоит раскрывать интриг увлекательного сочинения, тем более что не перипетии сюжета здесь наиболее значимы. В отличие от других книг этого типа в романе действуют не безликие стереотипные персонажи, а живые полнокровные люди. Сам Терехов, его товарищи – Репьёв, Кружилин, Рыбин, Рубежов, Ёлкин – снабжены ёмкими психологическими характеристиками, живут, действуют и думают как узнаваемые человеческие типы.
Гибкий язык «Чёрной совы» фактурен, плотен, он выпукло и выразительно рисует мир окружающей природы, и даже фантастические происшествия описываются с предельным ощущением достоверности:
Словом, трудно удержаться от предположения, что писатель откровенно мистифицирует нас, под видом фэнтези предлагая добротный реалистический текст. Сергей Алексеев остаётся верен и самому себе, и канонам корневой русской классики.
«В паспорте моём есть слово «гений»
«В паспорте моём есть слово «гений»
Книжный ряд / Библиосфера / Книжный ряд
Галкина Валерия
Теги: Евгений Запяткин , ЗЕВСово слово
Евгений Запяткин. ЗЕВСово слово. – М.: Перо, 2016. – 166 с. – 500 экз.
В названиях последних книг Евгения Запяткина, известного в интернете под псевдонимом ЗЕВС, читатель сразу заприметит что-то северянинское. Однако если в его текстах и есть северянинские мотивы, то они ни в коем случае не затмевают самобытность автора. Запяткин – мастер короткой формы. Его четверостишия (или ЗЕВСограммы, как он их сам называет) давно уже «ушли в народ», часто встречаются на форумах и сайтах без указания авторства. И что это, если не признание? Автор, впрочем, относится к своей популярности с определённой долей иронии:
Известно, что эра интернета пробудила к жизни, казалось бы, умирающие стихотворные жанры – пародию, эпиграмму, стихотворный шарж. Читать короткие тексты в Сети, используя ноутбук или смартфон, довольно комфортно. Чего не скажешь о чтении длинных и сложных текстов. А тут ещё подготовил почву Игорь Губерман, «гарики» которого были популярны ещё до повального увлечения сетевой литературой. Как тут не развернуться талантливому и острому на язык автору? Обаятельный лирический герой ЗЕВСа и о виртуальной жизни высказывается довольно ёмко:
Остроумные, озорные (подчас на грани фола), философские, а порой и грустные «ЗЕВСограммы» искренне полюбились читателю. И самое главное – написаны они в оригинальной манере, которую не спутаешь ни с чьей другой. Хотя, казалось бы, очень трудно выделиться, сочиняя четверостишия, но Евгению Запяткину это удаётся.
Немалую роль в продвижении текстов играет и их злободневность. Но иронизировать просто так, ради развлечения – легко и просто. А вот вложить в четыре строки то, на что порой не хватает и книги, архисложная задача. При этом, касаясь щепетильных тем, очень важно не скатиться в кликушество, а смотреть на жизнь «сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слёзы». К чести Запяткина, он следует гоголевским словам и не строит из себя грозного судью, не бросается обличительными лозунгами, не жаждет оваций возбуждённой толпы, но лишь грустно и мудро констатирует очевидное:
Поделиться книгой: