«Господи, – подумал Лаптев. – Какая куча дел впереди! Но сейчас не время для отдыха. Терпи! Главное – не теряй уверенности: любой ценой ты придёшь в Кремль хозяином, ты станешь делать всё для того, чтобы работать с людьми так, как нужно для поднятия страны. У тебя это получится. Обязательно!»

3

Закат задыхался, задушенный облаками – тяжкими, как перегруженные корабли, медленно тонущими, безнадёжными. Словно тяжёлая, мокрая тряпка, они стёрли свет с небосвода, и теперь лишь хилые струйки его ещё пробивались на горизонте.

Но их слишком мало оставалось, чтобы сделать ясно различимым и обширное кочковатое пространство впереди, покрытое жёсткой, как проволока, стернёй, и – восточнее – посёлок вдалеке, где в окошках приземистых домиков уже затеплились огоньки. А прямо впереди – круглые баки бензохранилищ, светло отблескивавшие и казавшиеся привнесенными сюда, в угрюмую природу, из другой цивилизации. Из мира других понятий и ценностей.

Темнота быстро съедала всё сущее. Однако прибор ночного видения позволил полковнику Курилову убедиться в том, что первый батальон тридцать четвёртого, которому добираться было дольше всех прочих, уже вышел на исходный рубеж.

Ракеты! – проговорил он негромко, даже не обернувшись: знал, что команда будет услышана и немедля выполнена.

Ракеты взвились. Войска пошли. Полковник представил себе, как хрустит сейчас стерня под тяжёлыми бутсами солдат, как вполголоса командуют офицеры, и сержанты дублируют услышанное: каждое подразделение должно получать команду от своего командира, а не через голову. Других звуков и не должно было быть.

Очень не хотелось довести дело до стрельбы, но предварительные переговоры ни к чему не привели: дивизии были нужны, необходимы бензин и солярка, без которых дивизия застряла бы здесь, на полпути к железной дороге, а значит – вовремя не погрузилась бы в вагоны, безнадёжно срывая все расчёты, весь план операции; если бы база согласилась поделиться запасом (для неё это была, в общем-то, мелочь), то дивизия задержалась бы ровно на столько времени, сколько его потребовалось бы для двух заправок – одна в баки, вторая, резервная, – в цистерны заправщиков.

Переговоры с базой произошли накануне вечером и были предельно короткими: полный отлуп. Видимо, гнев хозяев, нефтяных супербогачей, казался здешнему управляющему страшнее армейского воинства. Продать – да, на это он соглашался, пусть и со скрипом. Но такими средствами Курилов не располагал, и известный конфликт возник: золота и булата.

Полковник, кстати, понимал управляющего, зная, что будь сейчас управляющим он сам, а нынешний – командуй дивизией, оба они поступали бы сейчас точно так же. Жизнь не оставляла других выходов. А хорошо это было или плохо – будущее рассудит, если когда-нибудь кто-нибудь вспомнит об этом, мелком, в общем-то, эпизоде.

Однако дальше размышлять на эту тему Курилов себе не позволял: приказ был до него доведен должным порядком, и следовало его выполнять, никоим образом не обсуждая и не сомневаясь.

Сейчас важнейшим звеном было – заправить дивизию и взять запас. И двигаться дальше. Всё остальное было лишним.

Издалека долетел протяжный крик – расстояние делало его едва ли не музыкальным, хотя на самом деле то было всего лишь обычное «Ура!». Это потому, что противником были свои же люди; иначе подошли бы бесшумно и стали бы просто резать кинжалами. Не врага всё же атакуют, не родину защищают… А что же? А чёрт его знает, что. Сложный вопрос.

Дали бы сразу топливо – всё обошлось бы.

Он прислушался. И нахмурился: стреляли. Одиночный огонь, не автоматический. Да и звук не тот. Значит, база всерьёз решила отстоять свои ёмкости? Только бы не зажгли – сдуру или нечаянно. Тогда и вовсе всё окажется зряшным. Придётся бросать технику. А она ещё понадобится – на это Лосев перед убытием сделал особый упор. Но там, у бензохранилищ, сейчас должен находиться разведбат – ему было приказано обеспечить сохранность горючего, захватить баки, как только начнётся атака.

Курилов повернулся к радисту:

– Симакова мне.

И через секунды:

– Симаков? Не слышу доклада.

– Только закончили, товарищ командующий. Всё в порядке. Можно заправляться. Приём.

– Понял. Потери?

– На уровне синяков, товарищ командующий. Похоже, им надо было только обозначить сопротивление, для отчётности.

– Ну, вы там с ними аккуратно. Но чтобы не сбежали: заправлять-то им придётся, не охране, конечно, а персоналу.

– Так точно; да не сбегут они – свои ведь мужики.

– Ладно. Оставайся там. Скоро машины пойдут. У меня всё.

Курилов прислушался. Всё стало тихо. Завершилась героическая операция. Сейчас командир тридцать четвёртого доложит, что объектом овладели. Одержали героическую победу, – он бессознательно искривил губы в ухмылке. «Это я им запомню, – тяжело подумал он. – Этого – не забуду. Накликают, сами накликают на свою голову. А уж тогда»…

Кто – они? Да… Они – значит, они. Наверное, те, кто…

– Товарищ командующий, третий на связи.

– Третий? Слушаю тебя.

– Товарищ первый, докладывает третий. Приказ выполнен, объект занят. Сопротивление подавлено.

– А было сопротивление?

– Так… чтобы пар стравить. Они все тут злые. Но не на нас, у них свои какие-то разборки.

– Потери?

– Без потерь, товарищ первый.

– Кто вёл огонь?

– Они. Но в воздух.

– Понятно. Переночевать-то пустят?

– Да конечно. Не чужие ведь.

– Отбой операции. Давай, гони транспорт на заправку – толкай, чтобы быстрее, проследи, чтобы никаких перекуров в зоне – там наверняка всё обозначено, значит, соблюдать железно. Корми ужином. И чтобы насчёт женщин – никакой самодеятельности.

– Их тут и нет, товарищ первый, – тут вахтовики, как и на промыслах.

– Всё равно – будь настороже. Женщина, знаешь, как автомобиль: только что дорога пустая, никого нет, отвёл взгляд на секунду – и вот она, неизвестно откуда вдруг вывёртывается, подрезает тебе нос…

Командир полка позволил себе вежливо, на три такта, посмеяться. Когда начальство шутит, смеяться обязательно. Это не шутки, это служба.

«Женщины, – подумал Курилов, чувствуя, как разгоняется в жилах кровь и невольно учащается дыхание. – Настя ты, Настасья. Анестезия… Сколько уже тебя не видел? Ох, чувствую – грешишь ты там, да…» – и тут же грубо оборвал эту нить мыслей: ну, нашёл время и место, кобель…

– Надобин, еду к тебе. Занимайся, как положено. У меня всё.

– Виноват, Артём Петрович. Тут как раз парламентёр от здешнего управляющего. Приглашает поужинать вас, командиров полков – в общем, начальство.

– Вот как. По праву победителей, а?

Курилов постоял ещё немного, как бы прислушиваясь к безмолвию. Спустился с пригорка, осторожно нащупывая ногами путь. Уже совсем стемнело, задул холодный, неприятный ветер. Подъехал подполковник Свиридов, начальник ГСМ.

– Разрешите отправлять технику на заправку?

– Тридцать четвёртый – первым, их заслуга. О танках только не забудьте: хотя они и на трейлерах, но чтобы все баки – полные.

– Само собой, Артём Петрович. Здесь ночуем?

– На это не рассчитывайте. Отсыпаться будем в эшелонах. Покормим людей, и сразу же – только вперёд. На час двадцать минут уже отстаём от графика движения.

– Понял. Разрешите убыть к заправщикам?

– Распорядитесь – и тоже подъезжайте в дирекцию, на ужин. И чтобы в темпе, в темпе!..

4

Наверное, не помогай им уже обвыкшийся в этих местах журналист, у них ничего бы и не получилось. А с ним – удалось нанять маленький Як и сторговаться с пилотом – он же владелец – о доставке троих в соседнюю область, чтобы оттуда уже лететь нормально. Предлагали и журналисту присоединиться – тот, поколебавшись, всё таки отказался, пообещал потом, в Москве уже, увидеться. Объяснил, что сюда командирован для освещения предвыборной кампании. Чьей? Да Ладкова, чьей же ещё. Произнося эту фамилию, журналюга как-то странно усмехнулся, но углубляться в эти материи улетавшие не стали.

Пока всё это делалось, наступил вечер. Пассажиры засомневались было: не лучше ли обождать с вылетом до светлого времени. Лётчик, однако, возразил:

– Тогда ищите другого: у меня на утро заказ уже есть, хороший.

– В какую цену? – поинтересовался адвокат Каплин. Пилот усмехнулся:

– Тут деньги не суть. Так что летим сейчас – или я снимаю заявку.

Смирились. Полетели догонять солнце. Хотя ясно было: на такой стрекозе его не настигнешь. Было облачно, так что наверху светлее если и сделалось, то очень ненадолго. Внизу ни черта не было видно – только какие-то огоньки изредка. Лётчика темнота, похоже, не смущала: когда вошли в свой эшелон, включил автопилот и вроде бы расслабился, только глаза оставались внимательными, раз за разом обегая иконостас приборов. Так прошло около часа, неизбежное при полёте волнение улеглось, адвокат задремал, Татьяна тоже уснула, Котовский всё не мог до конца расслабиться – мысли о ближайшем будущем не оставляли в покое. Раньше казалось, что главное – выйти из зоны, а дальше всё будет складываться как-то само собой. Теперь же выяснилось, что чёткого, логичного плана действий у него нет, есть лишь какие-то возможные направления, но какое предпочесть и как по нему двигаться, оставалось неопределённым. Сейчас бы и задуматься всерьёз об этом – но не получалось, всё сильнее становились мысли о семье, до встречи с которой оставалось всё меньше времени, и предчувствие её оказывалось сильнее всего прочего, заставляло сердце биться учащённо, губы – бессознательно улыбаться, какой уж тут сон… Полёт проходил гладко, почти не попадалось воздушных ям. Потом далеко впереди внизу почудились огни, не один-два, а целая россыпь – но тут же лётчик взял управление на себя, и огни стремительно ухнули вниз и вправо: самолёт вошёл в крутой вираж. Котовский перегнулся вперёд, спросил:

– Что там было такое – промысел? Или просто меняем курс?

Пилот ответил не сразу:

– Не промысел, нет. Просто посёлок. Можно даже сказать – городок.

– Если не промысел – чем же они там живут? А название у него есть?

– Новый Ямыньин. Чем живут? Лесом. Ну, и сеют-пашут, конечно, – для прокорма. Китайский городок.

– Никогда не слышал. Недавний, что ли?

– Ну. Хотя – года три уже будет. Их в наших краях уже полдюжины. Всё законно, власти в курсе, только звонить об этом не любят.

– Жаль, что пришлось свернуть: интересно было бы сверху посмотреть.

– Может, и так. Но есть указание: над ними не пролетать. Вроде бы такое соглашение с ними. Вот и приходится зря топливо жечь.

– До места-то хватит? – на всякий случай спросил Котовский.

Пилот покачал головой:

– Нет. Я с вами полетел на остатках, предполагал заправиться рано утром, а тут вы подвернулись. Это не беда, скоро присядем тут в одном местечке, там зальём по самое никуда. Вам же всё равно среди ночи в области делать нечего. Так что не дёргайтесь. Всё будет о’кей.

Котовский лишь пожал плечами: его мнение тут не решало. Ощущение непредвиденной затяжки было неприятным, однако лётчик справедливо рассудил: в области сейчас всё равно пришлось бы ждать. Пожалуй, даже лучше, что так: тут хоть никаких сюрпризов не будет, ни хулиганов, ни китайцев. А ждать – что же, ждать он привык за годы, проведенные в зоне. Полезная привычка, что ни говори.

Ждать пришлось ещё часа полтора. Потом лётчик заговорил с кем-то – просил разрешения на посадку. Получил. И «Як» заскользил, снижаясь, разворачиваясь. Дремавшие проснулись, тёрли глаза, глядели в окошки. Котовскому вдруг почудилось, что места внизу знакомы: полоса, мачта, домик в стороне, а ещё дальше – большие ёмкости, производственный корпус. Только неожиданно много народу и техники, померещилось даже, что были среди неё и танки, и прочие военные машины. Нет, в месте, какое ему показалось было, ничего такого быть не должно.

Приземлились без происшествий, подрулили к вокзалу – так именовался павильончик с башенкой. Лётчик сказал:

– Все выходят. Сейчас заправщик подъедет. Вы туда идите, под крышу.

Пошли. Заходить не стали, остановились у крыльца. Заправщик всё не ехал. Местный мужик подошёл, сказал – не извиняясь, просто ставя в известность:

– Придётся обождать – сейчас все работают на армию. Вы, надо полагать, сверху видели. А чтобы не огорчались – директор всех вас приглашает поужинать, там и согреетесь, и всё такое.

Трое переглянулись, Каплин сказал:

– Из двух зол выбирают то, что повкуснее. Ладно, надеюсь, самолёт без нас не улетит.

– Без меня уж точно, – согласился пилот.

5

Серый дым стоял под низким потолком, не убывая, хотя уже и форточки все пооткрывали. Курили все без передышки, уже поев сытно, да и выпито было, хотя и в допустимых пределах, но не так уж и мало – а разговор как-то не завязывался.

Потому, скорее всего, что положение было по меньшей мере глупым. Всё происшедшее вроде бы нельзя, да и не хотелось, ни той ни другой стороне принимать всерьёз, но всё же было ощущение, что – всерьёз это было, никуда не денешься. И если бы база попыталась действительно оказать сопротивление – кровь пролилась бы. Чувство это заставляло командиров держаться строго и чинно, чтобы лишний раз подчеркнуть, что не разбойники они с большой дороги, а регулярное воинское соединение. Сейчас всякая попытка чрезмерного дружелюбия привела бы к обратному результату: здешний народ всё же чувствовал себя обиженным – судя по тому, что и на их стороне стола улыбок не замечалось.

Наверное, не случайно и расселись так за сдвинутыми в здешней столовой столами: фронт против фронта, по одну сторону – военные, по другую – местные с управляющим во главе, мужиком уже сильно немолодым, но крепким. И явно – очень неглупым. Он тоже положение чувствовал, похоже, правильно и почему-то не хотел, чтобы и разошлись они так же, как встретились – во взаимных обидах.

Военные – на то, что их заставили брать базу с оружием в руках, вместо того чтобы сразу же, тихо-мирно, отдать бензин (судя по количеству и размеру хранилищ, две дивизионные заправки не нанесли бы здешним существенного ущерба), а для оправдания непредвиденного расхода Курилов сразу предлагал выдать им соответствующий документ.

Здешние же тоже испытывали обиду – и сам управляющий прежде всех других – потому, что армия не пошла на его предложение: обождать, пока он не свяжется с самим владельцем, чтобы получить его разрешение. Не было сомнения в том, что разрешение хозяин дал бы хоть потому, что кому нужно – иметь лишнего врага в лице хотя бы армии?

Тогда на переговорах Курилов соглашался ждать не более получаса, Сайдхужин же, управляющий, заявлял, что ему нужно не менее трёх часов – поскольку владелец находился, конечно, не тут, да и сейчас вообще не в России, и даже не в своём жилье где-то на тёплых морях, а куда-то отъехал, и пока его разыщут, и пока – через спутник, понятно, – удастся с ним снестись, пройдёт никак не меньше времени.

Курилов чувствовал, что график к чертям ломается, и это было плохо, поскольку он знал: вагоны на станции, к которой дивизия направлялась, долго стоять не могут, рассчитано было так, что полк размещается в двух составах – и эшелоны уходят, освобождая место для посадки и погрузки следующего полка, тридцать шестого. Случись тут задержка – и на путях возникла бы пробка, не такая, какая бывает от автомобилей на городских улицах, а серьёзная, фундаментальная, с раскатами по всей трассе, если не по всей стране. Командовало дивизией сейчас время, и это должен был понимать всякий, даже гражданский человек.

У Сайдхужина были другие соображения. И вот сейчас, видя, что ни рюмка, ни закуска, хотя и были уже тосты и за общее здоровье, и за дружбу, и за армию, напряжения не сняли, и офицеры ничего не делали для того, чтобы разрядить обстановку, понимая, что это выглядело бы попыткой извинения, они же считали себя правыми, зная, наверное, что-то, чего гражданским случайным знакомцам знать никак не полагалось, – видя и понимая всё это, снова налил себе и даже встал, чтобы проговорить:

– Товарищ командир, все товарищи офицеры, вот послушайте, что я вам скажу. Был я молодым, жил в посёлке, а напротив жила другая семья, муж был уже в годах, а жену себе недавно привёз из деревни – совсем молодую, красивую. И вот она мне понравилась, так понравилась, и я ей, похоже, тоже пришёлся по вкусу. Муж её так работал: три дня был в степи, потом три дня дома. И вот стал я к ней заходить, ухаживать, слово сказать – склонял ко греху. А она – ни в какую. А я вижу, что ей и самой хочется. Но не соглашается. И вот под конец я совсем обиделся и говорю ей: «Уйду совсем и больше не приду, раз ты такая упрямая». А она мне тихо так говорит: «Да порви ты очкур, совсем глупый, до сих пор не понял!» И тут только я сообразил – и правда тупой был тогда, очень тупой, – она греха боится, и сама по доброй воле никогда со мной не ляжет. А если я очкур – шнурок на её шароварах, кто не знает, – порву, то это будет считаться, что её силой заставили, а в этом её греха никакого не будет, все грехи на мне. Так у нас, мусульман, заведено. Я шнурок разорвал – и всё сделалось. Так вот, я сегодня был, как та женщина: мне надо было, чтобы на мне греха не осталось, да?

Он видел, как стали возникать улыбки, хотя и сдержанные. Но главного он ещё не сказал.

Помешали. Снаружи вошёл человек (надо думать, кто-то из дежуривших по базе), торопливо подошёл, заговорил – негромко, не для общего сведения. Сайдхужин слушал, чуть приподняв брови, потом сказал, не секретно, нормально:

– Ну что же, раз такое дело. Приведи сюда – пусть погреются, наверное, и от ужина не откажутся. Пилот тоже пусть приходит – после заправки. Давай, давай.

И снова обратился ко всем – продолжил:

– Да, чтобы без греха, значит. Но я всё-таки не совсем, как та женщина. Потому что она своему мужу никогда ничего не сказала. А я всё-таки с хозяином связался и доложил. Потому что грех перед хозяином – он ближе, чем прегрешение перед Аллахом. И вот что он мне велел: заправить вас без разговоров, сколько потребуется. Это раз. И два: поднять нашу автоколонну – большая у нас тут автоколонна, – проводить до места, чтобы там ещё раз дозаправить, чтобы вы погрузились, имея полные баки.

Докладывавший человек снова появился – но уже не один. Вслед за ним вошло ещё трое: двое мужчин средних лет и женщина помоложе. Остановились, как бы даже несколько растерявшись от такого многолюдного застолья. Сайдхужин что-то сказал – их подвели к столу, потеснились, усадили, вдоль стола передали чистые тарелки, вилки, налили.

– А что касается расчётов, – добрался наконец Сайдхужин до конца своей здравицы, – то хозяин сказал так: он знает, где вы будете, и, может быть, с вами встретится уже там. Он умный человек, да? Вот давайте выпьем за умных людей и за то, чтобы они между собой не ссорились. А больше не будем, потому что вам и правда надо двигаться. Но поедете по нашей дороге, она короче и лучше. Так что не опоздаете.

Все охотно подняли стакашки. Вновь пришедшие – один поднял, и женщина тоже, а другой спросил, как бы для ясности:

– Это ведь Роснефти предприятие? Бубукина?