Помоги проекту - поделись книгой:
Цветущие деревья вдоль Коламбус-авеню усыпаны белыми и розовыми соцветиями. Все вместе похоже на торчащие вверх огромные палочки с сахарной ватой. Днем, возвращаясь с урока музыки, я прошла мимо лоточника, бодро торгующего солнечными очками. Да, это явно весна, а судя по ассортименту на лотке торговца, не за горами и изнурительное нью-йоркское лето, которое только и ждет своего момента. Все к тому идет. Сегодня в лифте со мной ехала женщина с большой лохматой собакой.
«Боюсь, ему даже сейчас уже слишком жарко, – доверительно сказала владелица. – Эту породу выводили, чтобы приносить птиц на морозе, а не затем, чтобы выдерживать жару». Она явно была взволнована. А ведь на улице едва-едва потеплело, и назвать это жарой было никак нельзя. Но пес уже мучился. Он уселся на пол и шумно дышал, высунув язык.
«Может, привыкнет понемногу, если с погодой повезет», – предположила я. Я и сама очень рассчитывала на такой расклад, собираясь приспособиться к легендарному жаркому лету Нью-Йорка.
«Может быть», – с сомнением ответила владелица пса, словно мой оптимизм был абсолютно неуместен в реальном мире, который она видела вокруг себя. Она была похожа на свою собаку – смотрела тем же печальным меланхолическим взглядом. Я едва дождалась своего этажа. Мне и без того вечно приходится держать в узде свой негатив. Хотелось сохранить оптимизм. Выбор был – либо грядущее страдание, либо грядущая радость. Я выбрала радость.
Оптимизм – это разновидность эмоциональной отваги и результат нашего выбора. Это привычка, которую можно и нужно приобрести, если хочешь сохранить в себе художника. Как часто все вокруг кажется слишком мрачным. Книгу не покупают. Пьесу все никак не поставят. Прослушивание прошло крайне удачно, но роль достается кому-то другому. Чтобы пережить эти разочарования, мы должны научиться оптимизму, причем не тому, что служит разновидностью отрицания, а глубокой вере в незримую поддержку. Во всем нужно искать светлую сторону и помнить: она есть у всего.
Мы всегда получаем что-то взамен упущенного.
Мы как художники должны растить в себе веру. Мы должны учиться смотреть глубже. Должны поверить, что помимо многочисленных помех на пути существует нечто большее, более благожелательное. Чтобы выжить, мы, художники, должны глубоко, всем сердцем верить в собственную работу и в то, что она важна – независимо от того, примет ее мир или отвергнет. У нас как у художников есть призвание. Есть Нечто, что призывает нас к работе. Когда мы отвечаем на этот призыв и творим, наша часть сделки оказывается выполнена. И наши усилия будут вознаграждены, пусть, может быть, и не так, как мы планировали.
Художник должен быть нацелен не на преходящий шумный успех, а на долгую работу. Нас, художников, то ласкают, то отвергают. Унылые времена сменяются плодотворными, а потом наоборот. Впереди нас ждут успехи и неудачи. Мы не можем заставить публику проявить благосклонность к плодам наших трудов. Мы должны обрести достоинство в работе. Должны научиться признавать, что наш труд, даже невоспетый, чего-то все же стоит.
Творить – уже повод для гордости, вне зависимости от того, как наше искусство будет воспринято. Значительная часть моих лучших работ так и не была опубликована или поставлена. Вера подсказывает, что на это должна быть какая-то причина, которой я пока не вижу. Я цепляюсь за эту веру и гоню горечь прочь. Я работаю, хотя мой труд так и не увенчался «успехом». У меня есть готовые романы, которые никто так пока и не захотел издать. У меня есть неплохие пьесы, которые так и не были поставлены. Но вера художника настаивает, чтобы я продолжала писать, повторяет, что должны быть способ и причина продолжать движение вперед. Веру не смущает, если моя карьера вдруг отклоняется от курса. Вера даже разрешает уходить куда-то совсем в другие области. Вера смотрит далеко в будущее. Она отделяет нашу творческую деятельность от того приема, который эта деятельность встречает в настоящее время.
Мы, художники, должны быть упорными. Мы – натуры тонкие, но вместе с тем должны быть непоколебимыми. Будем учиться у природы, уподобимся многолетним цветам, которые каждую весну упрямо вылезают на одном и том же месте. Есть какая-то бесхитростная гордость в том, чтобы творить искусство не ради надежд на славу и признание, а ради самого искусства. Я – писатель, а писатели пишут. Каждый день, когда пишу, я выполняю свою часть сделки.
Часто бывают дни, когда не работается. В такие дни мне нечего сказать, хочется махнуть рукой – «Ах, да зачем все это», – и решить, что больше не буду писать, ведь мои работы все равно никому не нужны. «Зачем? Все равно ничего из этого не выйдет» – вот на каких мыслях я себя ловлю.
Но и в эти дни все равно пишу. Мысли мои – словно край стакана отчаяния. А отчаяние – яд, и художнику нельзя даже пригубить этот напиток. Чтобы двигаться вперед в такие дни, я должна стремиться стать не больше, а меньше. Мой труд должен быть служением по доброй воле, а не просто следствием того, что писателю положено писать. Неизменные попытки быть совершенным до добра не доводят. Именно стремление к совершенству и порождает творческий ступор. Нет, чтобы писать, я должна быть готова писать плохо и верить, что если даже и пишу плохо, все равно выполняю какую-то задачу.
Человек рассудительный больше думает о том, что ему удалось вырвать у судьбы, нежели о том, чего она ему не дала.
Все мы созданы Творцом и, в свою очередь, сами должны творить. Мы словно плодовые деревья, нам предназначено цвести. Дерево одевается кипенным цветом, не задумываясь, увидит ли кто-либо его прелесть. Так и мы должны цвести искусством, пусть даже оно не встретит благосклонного приема. Мы должны творить искусство исключительно ради того, чтобы творить искусство. Такова наша природа. Таков наш путь.
Чаще всего мы думаем не о том, что сделали и чего достигли, а о том, что еще только предстоит совершить. Практически любой способен быстро набросать список целей, которых ему еще только предстоит достигнуть. Но ведь в прошлом мы уже делали что-то хорошо, и чтобы по-настоящему себя ценить, должны ценить и те стоящие поступки, что совершили ранее.
Возьмите ручку. Пронумеруйте строки с первой по десятую. Перечислите десять дел, которые вы совершили и которыми гордитесь. Я написала, что научила дочь ездить верхом, сама научилась играть на пианино, выучила французский, итальянский, закончила детский альбом и разработала прекрасный дизайн для квартиры. Ну, а ваш список будет о том, что важно для вас. Возможно, вы запишете больше десяти достижений. Когда я веду занятия, иногда прошу студентов довести список до полусотни.
Наиотвратительнейшая черта жадности – неблагодарность.
Не усложняйте
Солнечный день сияет новенькой монеткой. На небе ни облачка, и от горизонта до горизонта простирается лишь бескрайняя голубизна. Дерево за деревом в Центральном парке просыпаются от прикосновения весны. Радостно проносятся мимо бесчисленные бегуны. Молодые мамы и папы, кто поодиночке, кто парами, толкают детские коляски по усыпанным мелкими камушками дорожкам. Погода дурманит, кружит голову, объявляет непререкаемо: «Вот теперь зиме конец». Два дня назад, вечером, возвращаясь на такси из Сохо, я проезжала церковь, над воротами которой склонилась великолепная цветущая магнолия. И вот я пишу эти строки, а дерево под окном моего кабинета спешно одевается листвой.
Этим утром мне позвонила писательница в творческом кризисе. Ей опять пришлось заняться синопсисом, с самого начала пройтись по тексту и внести правки. Она сказала, что знает, что нужно написать, но не хочет начинать без вдохновения. Она подумала, что, пожалуй, почитает немного, чтобы ощутить великолепие писателей прошлых лет, пусть даже их труды не зажгут в ней собственной искры.
«Я вот подумала, почитаю великих, может, вдохновлюсь», – сказала она. При этих словах у меня упало сердце. «Нужно найти что-нибудь реально интересное, – продолжала она. – Синопсису нужно броское начало, такое захватывающее». Неудивительно, что у нее случился творческий ступор – с такими-то планами!
Я тактично сообщила ей, что в погоне за совершенством можно лишь усугубить свой ступор и что лучше бы ей просто начать писать – пусть плохо, если без этого никак, – а потом посмотреть, что получится. В «плохом» тексте очень часто скрываются семена «хорошего». Мы не стараемся добиться совершенства, оно приходит незваным и тайком. Главное – отключить самооценку. Для этого существует несколько способов, и основной – в стремлении быть полезным.
Будь хорошим животным, слушай свой инстинкт.
«Ты никогда не пыталась писать, проникнувшись духом служения?» – спросила я ее.
«У меня с духовностью как-то не складывается, – ответила она с явной ноткой раздражительности в голосе. И через мгновение добавила: – Но я в таком отчаянии, что уже готова на все».
Я предложила ей повесить над столом тот же девиз, которому когда-то научили меня: «О’кей, Бог, ты позаботься о качестве, а я – о количестве». В трубке замолчали. Я практически вживую слышала ее мысли – «как слащаво!». На этом месте она вежливо свернула разговор и повесила трубку.
Что ж, для того, чтобы преодолеть творческий ступор, я готова быть слащавой. На своем жестоком опыте я узнала, что с моим внутренним художником нужно обращаться как с ребенком. Ему требуется чувство безопасности. (К счастью, детские стихи слащавы по определению.) Быть может, мне хотелось бы, чтобы все было иначе, но та часть меня, которая занята творчеством, юна и уязвима. Чтобы работать плодотворно, я должна оберегать внутреннее невинное существо. А значит, не усложнять.
Я не могу контролировать мир вокруг, но мне подвластен мой внутренний мир, в котором я творю. В моих силах сделать этот мир утопично простым. Пусть правила в нем будут ненавязчивы и справедливы, словно в детском саду. Незамысловатость эта сослужит добрую службу. Благодаря ей я могла и могу плодотворно творить. Пусть будут слащавые девизы. Пусть будут очень скромные рабочие нормы. Я не хочу обескураживать своего внутреннего художника хотя бы в том, что мне подвластно.
Как художник я лучше всего работаю, смиряясь. Я должна стремиться быть не более чем одной трудягой из множества, одним художником из многих. Конкуренции в этом раскладе места нет. Конкуренция порождает стресс. Стресс порождает зажимы, а зажимы порождают ступор. Считайте своего внутреннего художника эмоциональным подростком. Ему страшно очутиться в центре внимания. Свет софитов может вызвать у него паралич, ступор.
Чтобы свободно творить, я должна отказаться от стремления к победе, желания быть самой-самой, отказаться от ярлычков «потрясающе» и «великолепно», которые услужливо подсовывает мне эго. (Пусть эти эпитеты останутся критикам, когда настанет их час. Мне надо держать оборону.) Для работы требуется безопасное место, где нет никакой критики. Определив для себя правила игры, я не спеша двинусь дальше. Да, это прозвучит слишком просто, но я буду писать – по слову, по предложению, по абзацу, по странице. Установлю себе ежедневную и вполне реальную норму. Мало-помалу, изо дня в день: в итоге получится довольно солидно. Все, что мы делаем, всегда можно сделать лучше, но это не повод к бездействию. Призыв есть слона по кусочкам и слащавый девиз о количестве в противовес качеству помогают творить.
Разговор с пребывающей в творческом ступоре писательницей пошел мне на пользу, потому что в ее словах прозвучала подоплека моих собственных творческих кризисов. У писательницы все время находится оправдание, чтобы не писать прямо сейчас. Слушая ее, я узнаю собственный соблазн удариться в трагедию и осознаю, что трагизм будет уместен в рукописи, но не в жизни. Делясь с писательницей приемами, я и сама начинаю использовать найденные мною хитрости. Один из способов удержаться от погружения в трагедию – это Утренние страницы, которые я пишу ежедневно. Заполняя утренние страницы, я рассказываю о своих страхах, а потом кратко перечисляю, что могла бы сделать, чтобы от них избавиться. Вот, например, можно беспокоиться о деньгах
То, что мы называем судьбой, рождается из глубин самого человека, а не настигает людей извне.
Нам неподвластно очень многое, но над собственным творческим процессом мы имеем полную власть. Всегда найдется какое-нибудь мелкое творческое дело, которое можно совершить, если мы готовы двигаться вперед, не зная наверняка, ждет ли нас удача. Пусть мы не сможем работать на том уровне, на каком хотелось бы, но сделать хоть что-то способны всегда.
Призрака, за которым гонишься, никогда не поймать.
Я не знаю, понравится ли моя книга издателю, но пишу каждый день. Актер не знает, примет ли его аудитория, но всегда учит новый монолог, и этот монолог пригодится ему на следующем прослушивании. Певец может распеться. Сочинителю песен никак не предлагают контракт на запись диска, но можно ведь написать еще одну песню. Иными словами, мы всегда можем работать из любви к делу. А когда мы распространяем любовь на творчество, в нас рождается гордость. Отдаваясь процессу созидания, а не потребности произвести товар на продажу, начинаем ощущать радость творчества.
Этот дивный день клонится к закату. Заходящее солнце золотит молодые листья. Кажется, будто мир окутан дымкой оптимизма. Снова поговорив по телефону с писательницей, которая переживает ступор, я слышу прекрасные новости – она решила не садиться за чтение, а все-таки попробовать писать. Она повесила над столом мой слащавый девиз и, к собственному величайшему удовлетворению, проработала целых две страницы, вновь обретя понимание, куда ей двигаться завтра. Когда она рассказывает о победе над ступором, голос ее ровен, в нем слышится собранность. Сегодня весь трагизм ушел в работу. Должно быть, есть все же Бог на небесах.
Одного стакана мне будет слишком много, а тысячи – недостаточно.
Всем нужен тихий оазис, который будет навевать нам мысли о красоте и безмятежности. Одни отыщут его на природе, в сосновом лесу или близ извилистого ручья. У других, горожан, место красоты будет рукотворным – церковь или синагога, которую не затрагивают уличный шум и суета.
Выделите полчаса и отправляйтесь в то место, на которое отзывается ваша душа. Возьмите блокнот или просто посидите в тишине, не препятствуя вольному течению мыслей и образов. Высящееся над лесом дерево может подарить чувство достоинства и мудрости. Витражное окно осенит благоговением. Позвольте себе воспринять то необычное чувство, что на вас снизойдет. Ощутите связь с силой, большей, нежели вы сами. Возможно, придет озарение, и вы поймете, как более полно прожить эту жизнь. Покинув свое место красоты, вы унесете с собой новый заряд оптимизма и убеждение, что на многое способны.
Алкоголь не приносит утешения и не заполняет пустоту в душе. Он лишь заполняет собой то место, где должен быть Бог.
Ни о чем не жалеть
Прошлым вечером я была приглашена на званый ужин в самом утонченном обществе – настолько утонченном, что после общения с этими людьми так и подмывает перерезать себе вены. Застольная беседа состояла сплошь из свежих сплетен, «инсайдерских сведений» о книгоиздательском мирке и о гадостях, мерзостях и пошлостях, которые в нем творятся. Я слушала эти разговоры, и в груди что-то сжималось. Я ведь как раз писала эту книгу, и позволь я себе хоть на миг задуматься о том, как тщетны мои потуги, оказалась бы, пожалуй, на грани самоубийства.
Я тянусь к людям светлым, легким, а вместо этого пришлось сидеть за обеденным столом, немея от нарастающего ужаса. Имена, имена, каждое – громче и известнее предыдущего. В ушах эхом отдавались гаденькие смешки. Ощущая себя неотесанной деревенщиной, проклинала свое провинциальное происхождение. Да я в жизни не сумею поддержать беседу с этими «настоящими» нью-йоркцами! Что вообще можно сказать людям, которые веруют в The New York Times и всегда знают, с кем вы знакомы? The New York Times не печатает рецензий на книги вроде моих – из категории «помоги себе сам», да еще с упоминанием Бога, – и все же до сих пор я вполне успешно издавалась. Может, по чистой случайности? Как ни крути, а модной литературой мои творения не назовешь.
Опьянение – временное самоубийство.
А ужин все тянулся и тянулся. Звучали новые имена. Вы знаменитый писатель? Забудьте! Эти писатели так знамениты, что на короткой ноге со знаменитыми издательствами. Представьте, каково это – позвонить в редакцию и попросить к телефону Жаклин Онассис! У меня-то все было совсем не так: я тыкалась туда-сюда и уж точно не имела высоких связей. Я не знала «больших» людей. Я знала и умела только одно: писать, да и в том порой сомневалась.
Пьянство – это добровольное сумасшествие.
Чтобы писать, мне нужно верить в существование Бога, силы, которая больше и сильнее, чем The New York Times. Без этого Бога мне конец. Моя карьера – пшик, мои мечты – пустышка, и обстоятельства всегда будут сильнее меня. Но если этот Бог существует, значит, у меня еще есть шанс. Нужно бережно собирать в душе крохи оптимизма. Нужно вспомнить слова Оскара Хаммерстайна, называвшего цинизм причиной печали, а печаль – врагом творчества. «Все, что убивает во мне энтузиазм, – мой враг», – заявлял он. Как художник я должна верить, что у меня есть шанс. Все мы, как художники, должны верить в то, что у нас есть шанс, – ведь он и вправду есть. Я верю, что Великий Творец любит подобных ему, художников, и всегда изыщет для них лазейку. И верю я в это не только потому, что не могу не верить, – в истинности своей веры убедилась на опыте.
Мысли о стоящих перед нами преградах, мысли о людях, с которыми мы некогда могли бы познакомиться, о временах, когда следовало быть хитроумнее и дальновиднее, – эти мысли опасны, они порождают застой. Если мы сравниваем себя с другими, всегда найдется кто-то, у кого дела идут лучше, чем у нас. Всегда найдется человек поудачливее, который «правильно» разыграл свои карты, в то время как мы своими так и не сумели распорядиться. Если мы сравниваем себя с другими, обязательно отыщется человек, у которого на каждую нашу неудачу приходится по успеху. Повстречав такого, мы приходим в уныние. Уныние нас «выключает». Когда мы «выключены», наступает ступор, и мы теряем возможность плодотворно трудиться. О, сравнивать себя с другими – опаснейшее дело! Я понимала, что сравнивать не следует, и все же, сидя за столом, судорожно сравнивала и сравнивала. И каждый раз безнадежно проигрывала.
Главная причина «непривязанности» – стремление избежать боли, причиняемой жизнью, а в первую очередь избежать любви, ибо любовь, окрашена она влечением или нет, всегда тяжкий труд.
Мы, художники, должны гораздо сильнее стремиться к простоте. Нам будет намного лучше, если мы станем сравнивать себя с собой, и только. Оценивать себя полезно, истязать себя – вредно. И даже не обращаясь к своему «я», все равно можем вполне внятно ответить на целый ряд вопросов. Как развиваюсь я-художник? Способствует ли моя нынешняя работа созреванию? Работал ли я сегодня? Да? Вот и хорошо. Сегодняшняя работа приносит деньги и самоуважение. Этого никто не отнимет. Работа – достойное занятие. А если художник не работает, он сходит с ума. Художник, который не работает, может угодить в массу неприятностей. И они будут похуже, чем какой-то там нью-йоркский званый ужин.
Господи Боже, я не нашел Тебя вовне, ибо ошибся и искал вовне, тогда как Ты внутри.
Всегда найдется повод не работать. Всегда есть какое-нибудь дело, требующее внимания. Кроме того, очень приятно поддаться сладостной грезе о том, что если мы и не поработаем сейчас, потом будет легче, появится «рабочий настрой», дивная уверенность в себе и радость жизни. Но опыт подсказывает, что это волшебное «потом» не наступит никогда. Работа не зря зовется работой. Она может быть приятной, может приносить радость, но нередко бывает трудна. Да и настрой – опасный друг.
Когда писать было труднее всего, оказалось, что я написала самое лучшее. Иногда работа идет легко и просто, но в ней появляется излишняя легкость: я невнимательно слежу за тем, что пишу. При перечитывании эта поверхностная бойкость, или как минимум небрежность, сразу бросается в глаза. Если уж мы пишем, давайте писать старательно. Мы должны говорить правду. Как иначе завоевать уважение читателя? В самые трудные мои дни нет-нет, да и вылезет внезапно наружу что-то вполне пристойное. Я же все-таки старалась, а старание чего-нибудь да стоит. Собственно, в сравнении с отсутствием старания оно стоит очень даже много.
Бог не умирает, когда мы перестаем верить в личное божество. Но в день, когда жизнь наша больше не освещается ровным, изо дня в день новым светом чуда, источник которого превосходит всякое разумение, – в этот день умираем мы сами.
Вчера мне позвонил один старый любимый коллега, который сейчас не работает. Подумать только – он хотел подсчитать, сколько денег мы бы заработали, если бы лет десять назад я приняла другое решение. Вот если бы мы поступили так и эдак, то заработали бы целое состояние. Такой был шанс, а мы его упустили. Ах, если бы я только прислушалась к его совету, я была бы сейчас гораздо, гораздо богаче… Кому же не хочется быть богаче? Почему я сглупила? Оказывается, мой коллега в последнее время много над этим думал. Голос у него был грустный и сердитый. Я бы даже сказала – он был горько разочарован.
Я слушала, а сама тем временем думала, как нужно верить, что нас всегда направляет Высшая Сила и что мы делаем самое лучшее, что можем, исходя из того, что способны разглядеть вокруг в данный момент. Если Бог всемогущ – а я верю, что так оно и есть, – непоправимых ошибок не существует. Если попрошу о совете и если мой курс следует подкорректировать, я получу необходимый совет. И никаких громких обвинений. Никакого копания в прошлом, никаких попыток понять, что же было сделано не так. Если десять лет назад вы приняли то или иное решение, давайте считать, что это лучшее решение на тот момент. Да и вообще, десять лет прошло, и изменить уже ничего невозможно. Сегодня вы, наверное, справитесь лучше, но прошлого все равно не вернуть. Если бы мой коллега придумывал что-нибудь конструктивное на будущее, он бы, наверное, это осознал. Но он ничего не делал и лишь цеплялся за прошлое, снова и снова прокручивая его в голове, словно собака, которая то и дело скребет лапой за ухом.
Счастье не в сложности, а в простоте.
Чтобы идти вперед, нужно жить нынешним днем. Нужно принимать данный нам день и проживать его в меру своих сил. Мы не в состоянии изменить прошлое. Мы можем лишь жалеть о нем, тем самым отнимая радость у дня нынешнего. Печаль о былом – еще один путь к застою, и, к сожалению, весьма эффективный. Ах, если бы… Если бы все сложилось не так, а по-другому – но нет!
Поговорив со своим опечаленным коллегой, я вновь почувствовала, что соскальзываю. Прошлое исполнено соблазна. Чтобы оно оставалось в прошлом, приходится стараться. Как легко зацепиться мыслью за чудесные мгновения прошлого и поверить в лживую мысль о том, что больше вы такой радости никогда не знали. «К чему?», «Зачем стараться?» – вот результат этих обманчивых представлений. Чтобы не приукрашивать прошлое, все время приходится быть начеку и всякий раз искать радость в нынешнем дне.
Сегодня уже около 30 градусов, и ньюйоркцы на улицах недовольно ворчат. Возвращаясь с урока фортепиано, я слышу, как за спиной переговаривается какая-то парочка: «Вот вечно у нас никакой весны, бах, и сразу лето». На какой-то миг я разделяю их недовольство. Грядет нью-йоркское лето, а это не для слабонервных. Но тут же одергиваю себя и стряхиваю эти мысли. День прекрасный, хотя и жарковато. Страшное и ужасное лето еще не наступило. Деревья едва-едва оделись листвой, а у их подножия цветут нарциссы. Разве это не весна?
Награда за хорошо сделанное дело – в самом свершении.
Сконцентрировавшись на красоте нынешнего мига, мы способны отказаться от сожалений о прошлом. Всей душой проживая радости нового дня, острее чувствуем, что находимся именно там и тогда, где следует. Иными словами, не стоит приукрашивать прошлое – приукрасьте лучше настоящее. А одним из наиболее эффективных методов для этого служат наброски.
Купите нелинованный блокнот. Я предпочитаю размер 12 × 15 см. Мне нравятся блокноты с черными кожаными обложками – такие часто продаются в магазинах товаров для творчества. Вооружитесь им и проживите обычный день. Только время от времени делайте небольшие наброски. Ждете в приемной у врача? Зарисуйте приемную. Сидите в кафе с чашечкой капучино? Нарисуйте кафе. Если пришли выпить вместе с другом, попросите его попозировать для быстрого карандашного наброска. Несмотря на то что мы с вами «ненастоящие» художники, многие обнаруживают у себя очаровательный талант к любительским наброскам. Пусть блокнот сопровождает вас повсюду. Станьте собственным персонажем, и пусть этот персонаж вам понравится. Иллюстрируя свою жизнь, вы делаете ее ярче. И это гораздо интереснее, чем может показаться поначалу.
Когда одна дверь закрывается, открывается другая. А мы часто с таким вниманием и сожалением смотрим на закрывшуюся дверь, что совсем не замечаем открывшуюся.
Проверка
1. Сколько раз за эту неделю вы писали утренние страницы? Если пропустили день, то почему? Что вы ощущаете благодаря этому упражнению? Быть может, ясность? Многообразие эмоций? Б
2. Были ли вы в эту неделю на творческом свидании? Почувствовали себя лучше и благополучнее? Что делали, что при этом ощущали? Помните, что поход на творческое свидание может даваться нелегко; возможно, придется уговаривать себя сходить.
3. Выбирались ли вы на еженедельную прогулку? Как себя почувствовали? Какие всплыли эмоции, инсайты? Возможно, удалось погулять больше одного раза? Как подействовала прогулка на оптимизм и на в
4. Произошло ли за эту неделю что-либо еще, что вы считаете важным для самопознания? Опишите в подробностях.
Счастье терпеть не может робких!
Неделя 5
Взращиваем чувство самоценности
Чтобы творить, необходимо понимание того, куда вы намерены идти. Создать подлинник может только тот, кто и сам обладает «подлинностью». Упражнения этой недели помогут осознать, кто вы и на каком этапе находитесь, отследить пронизывающие вашу жизнь мощные течения. Внимательно присмотревшись к своим предпочтениям, вы станете ближе к тому, что любите. Присмотревшись к страхам, сможете их одолеть. Бог кроется в деталях, в конкретных и известных фактах вашей жизни. Погрузитесь в исследование собственной души и места, которое она занимает в окружающем мире, и ваш внутренний компас все точнее станет указывать на истинный север.
То, что доктор прописал
Счастье – это когда то, что вы думаете, говорите и делаете, находится в гармонии.
День сегодня был неустроенный: прямо посреди моего рабочего времени нагло втиснулся визит к врачу. Взяв такси, поехала на прием – 60 кварталов к югу по запруженным улицам. В воздухе разлито очарование весны. Я нашла нужный дом и бочком протиснулась мимо желтой ленты – идет ремонт тротуара. Поднялась на лифте. Я пришла за несколько минут до назначенного времени. В разложенных по приемной журналах нашлась статья про Google. Подумала: если бы мне пришла фантазия поискать себя в интернете, поисковик наверняка выдал бы портрет растрепанной нервной женщины с комментарием: «Лучше бы она писала».
– У вас угнетенный вид, – заметил доктор вместо приветствия и мрачно меня осмотрел.
Я действительно была угнетена. Хотелось оказаться дома и чтобы день тек по незамысловатому расписанию, а вовсе не проводить его где-то в городе. Хотелось оказаться за столом и писать слово за словом. Я всегда угнетена, когда мало пишу. А визиты вроде этого отрывают немалый кусок от времени, которое я намеревалась посвятить работе.
– Я слишком мало пишу, – сдержанно жалуюсь. – От этого и напряжение.
Я обнаружила, что комфорт зависит не от обстоятельств, в которые мы помещены, а от настроя, с которым мы их встречаем.
Доктор внимательно смотрит на меня, а я – на него. Мне здесь не нравится.
– Попробуйте снять домик в деревне и уехать туда на лето поработать, – безрадостно советует доктор. – В деревне жилье недорогое, – добавляет он, заметив, вероятно, как у меня в глазах начинают прыгать многозначные цифры.
Что? Он что, с ума сошел, этот врач? Перед внутренним взором всплывает картинка: забытая богом деревня, где нечего делать, кроме как таращиться на лист бумаги перед собой. Это же верный путь к творческому ступору! Да мне будет в сто раз лучше, если я останусь где есть и буду делать то, что делаю!
Мне не хотелось снимать домик в деревне. Мне хотелось писать там, где я привыкла, – в самом сердце Нью-Йорка. Хотелось писать о красотах улицы цветочников, улицы одежных магазинов, улицы антикваров. Хотелось писать о месте, в котором я укоренилась, о жирной почве бурлящего мегаполиса. Хотелось писать – и точка. Мне страстно хотелось проторить какую-нибудь тропу, облечь свой опыт в слова, перенести увиденное на страницу и достичь равновесия и оптимизма. Но нормы в три страницы ежедневно на это хватить не могло. Благодаря этим трем страницам я стояла на ногах, но и только. Все прочее в жизни вдруг разом пришло в негодность, однако опыт подсказывал, что если я буду продолжать упорно работать, в конце концов все наладится. «Трагедиям место в тексте», – твердила я себе. Но трагедия шла за мной по пятам, куда бы я ни направилась, даже к врачу.
Последние несколько дней мне то и дело оставляют на автоответчике длинные и трагические сообщения люди, утратившие способность работать над своим творчеством. «Позвони мне», – просят они, но если я позвоню, их трагедия хлынет и в мою жизнь тоже.
Не следует искать безмятежности где-то еще, я должна обрести ее там, где укоренилась. Сейчас это место – центр Манхэттена. Мне трудно выслушивать все эти сообщения с бесконечным перечислением всего, что можно предпочесть работе. То есть я хочу сказать, даже не работе, а эмоциональной взвешенности, простой и исполненной позитива жизни здесь и сейчас. В этой жизни нет места суете, нет места безумной спешке, пожирающей покой. Чтобы сохранить эмоциональное равновесие, нужно двигаться в собственном комфортном ритме. И я пытаюсь, однако в последнее время это становится все труднее и требует все больше напряжения. Мир так и лезет ко мне со всех сторон.
Принятие помогает любому событию предстать в новом свете.
Вчера я ужинала с одной шикарной писательницей, и та порекомендовала массу всевозможных вещей, которыми я просто обязана заняться, живя в городе. «Но когда же писать?» – подумала я. На свете есть много приятного, но мало что доставляет мне больше удовольствия, нежели созидание. Нет, пожалуй, я лучше буду придерживаться своего плана и жить очень-очень простой жизнью. Я повторяю это как мантру. Как ни борюсь, сколько всего ни «знаю», а все равно соскальзываю в трагизм и отчаяние. «Не усложняй», – изо дня в день твержу я себе с утренних страниц. Садись за пианино. Садись за клавиатуру. Пойди погуляй. Сделай маленький шажок вперед. Не поддавайся отчаянию. Постарайся поспать. Если просыпаешься ночью и не можешь уснуть, перебирай в памяти радости, а не страхи. И первая радость – это трезвость, пусть не эмоциональная, но хотя бы физическая. Не прикасайся к стакану, как бы плохо тебе ни было.
То, что не убивает нас, делает нас сильнее.
Мы начинаем соскальзывать в отчаяние, если утрачиваем чувство опоры. Чтобы бороться с этим, надо постараться ощутить ненавязчивую радость бытия. Проще говоря, пересчитать свои радости. Благодарность – обыденное, но вполне эффективное противоядие от отчаяния.
Возьмите ручку. Пронумеруйте строки от первой до 21-й. Начинайте с самого главного. Я первым пунктом пишу: «Сегодня я трезва». А потом: «Я здорова». И дальше: «У меня есть где жить» и «За жилье уплачено». Переходим от крупного к мелочам: «Мне нравится моя постель, она такая уютная». «Мне очень нравятся мои фланелевые простыни. Такие мягкие». В списке могут быть не только вещи, но и люди. «Я благодарна за то, что дружу с Соней». «Я благодарна за то, что мы с дочерью так понимаем и любим друг друга». Исследуйте свою жизнь по кусочку и пересчитывайте все радости, которые вам дарованы. Пусть сегодня издательство откажется публиковать ваш роман, но вы не стояли на месте и продолжали писать. Вы писали утренние страницы. Всем знакомы горечь и утраты, но списки вещей, за которые мы благодарны, помогают удерживать равновесие. Если стакан наполовину пуст, значит, он наполовину полон. Все зависит от того, как посмотреть.
Человеку нужны трудности: они необходимы для здоровья.
Бездна
Очередная бессонная ночь дала горькие плоды. Сон латает расползающиеся дыры тревоги; бессонница эти тревоги создает. Я твержу себе, что все в порядке, однако мозг мой в это не верит. Он измучен, едва жив от усталости и перебирает тревогу за тревогой. Я говорю себе, что не надо проецировать. Я говорю себе, что надо жить здесь и сейчас, но мозг не желает слушать моих советов. Он не обращает внимания на заборчики, которые я для него возвела. Я прокручиваю в уме катастрофы, поджидающие меня в будущем. В этом будущем я бесприютно скитаюсь по лабиринтам улиц Манхэттена.
Я понимаю, что мыслю негативно и ударяюсь в трагедию. Я знаю, что всего этого, скорее всего, не произойдет. Но знаю и то, что, когда в Лондоне со мной впервые случился нервный срыв, я и впрямь отправилась бродить по улицам. Меня остановила полиция. Меня увезли в участок. Я едва могла вспомнить собственное имя.
Жизнь начинается по ту сторону отчаяния.
Что случилось раз, может произойти снова. Я боюсь. О да, я боюсь. Мой мозг твердо вознамерился бесконечно прокручивать наихудшие сценарии будущего. Я этого не хочу – и все же упиваюсь картиной бед. Не хочу, но стою на самом краю пропасти.
В эту минуту я не могу похвалиться длительным сопротивлением. Не могу похвалиться длительной верой. Я стою на самом краю пропасти. Эту пропасть я зову бездной. В бездне живет дьявол, он хватает меня за ноги, лишь стоит приблизиться к краю. Он крепко держит меня вот уже неделю, а я сопротивляюсь, не давая стащить себя вниз. Меня переполняют страх и тревога.
Дьявол приходит тогда, когда я охвачена отчаянием. Дьявол рассказывает, сколько преград у меня на пути и как глупа я была. Он любит говорить: «Какой в этом смысл? Игра кончена». Дьявол приходит ко мне в образе тревоги, в образе того, что нельзя исправить. И главное – он приходит ко мне со стаканом в руке. Он хочет, чтобы я думала, будто стоит мне выпить, и все станет прекрасно или хотя бы сносно. Лучшее средство для этого – стакан. Дьявол говорит, что я вот-вот потеряю все, и я начинаю ему верить. Дьяволу очень хочется, чтобы страх меня парализовал – ведь тогда утрата всего станет еще вероятнее.
Сползая к краю, я сумела потянуться за помощью, в поисках руки или ветви дерева, за которую можно ухватиться. Мало-помалу поняла, что ищу. Я говорила со своей подругой Бернис, мудрой женщиной и психотерапевтом-юнгианцем. Она сказала, что выбираться следует понемногу, восстанавливая эмоциональное состояние так же, как в те дни, когда я впервые боролась с алкоголизмом. Это значит, что я должна хотеть воплотить в жизнь все лозунги общества трезвости – «Живи нынешним днем», «Живи и давай жить другим», «Отпусти и отдайся на волю Божью», «Ешь слона по кусочкам». Я ем слона по кусочкам прямо сейчас, когда пишу это мини-эссе о бездне. Я стараюсь создать небольшой рассказ, посвященный тому дню, в котором живу. Что же меня так пугает?
Должно быть, бездна распахнула свою пасть в тот миг, когда я читала новую книгу о Билле Уилсоне, одном из основателей Ассоциации анонимных алкоголиков. В этой книге Билл был представлен неисправимым бабником и даже на смертном одре умолял дать ему выпить. Прочитав об этом, я была потрясена. Неужели и я стала бы просить стакан виски даже перед смертью? Неужели эта страсть непобедима? Неужели нет на свете милосердия? Я позвонила друзьям, поговорила, но они сказали: «Ну и что? Он всего лишь человек». Сомнений больше не было. Я чувствовала, что главный мой страх – не «он всего лишь человек». Главный мой страх был связан с тем, что не устоял даже самый главный столп.
«Ты что же, полагала, что он выше других?» – спросили меня. Я подумала, что вряд ли.
«Все, кто учили меня, как отказаться от алкоголя, умерли», – сказала одна женщина.
Мысли об этом не приносили покоя. Меня и без того пугают мысли о возрасте людей, которых я люблю. Большинству из этих людей за 70. В голове крутятся всевозможные негативные сценарии, я уже мысленно иду на похороны. Сколько же моих близких друзей уже немолоды!
«Но сегодня они со мной», – говорю я себе. Сегодня вы можете позвонить и услышать их голос. В замершем сегодня вы вместе. Вы не одиноки.
Поделиться книгой: