Помоги проекту - поделись книгой:
В чем же заключались эти энергичные меры? В провокации и предательстве.
При посредстве пропаганды между нижними чинами ему удалось расшатать шедший на Петроград конный корпус генерала Крымова и остановить его продвижение. После этого он вызвал Крымова для объяснений. Во время них награжденный генералом пощечиной Керенский, как говорят, поспешил «укрыться» под стол. В этот момент сзади, с револьвером в руках, бесшумно прокрался Б. Савинков. Раздалось несколько выстрелов, и Крымов, пораженный в спину, упал замертво. На выстрелы в комнату вбежали юнкера Николаевского кавалерийского училища, которые как раз несли там караул, а с другой стороны – солдаты. Савинков сейчас же вышел, а Керенский, придерживая распухшую щеку, объяснил, что генерал только что покончил с собой. Вслед за тем были арестованы в Ставке сам Корнилов и ряд других генералов. После Алексеева, временно принявшего должность главнокомандующего, на это место был назначен известный своими большевистскими тенденциями генерал Клембовский.
Корниловское выступление имело для нас, морских офицеров, самые печальные последствия. Таким удобным случаем, как «контрреволюционный заговор генералов», сейчас же не преминули воспользоваться большевистские агенты. От всех офицеров была отобрана подписка о признании Временного правительства и непричастности их к корниловскому выступлению. Очевидно, было рассчитано на то, что часть офицеров откажется выполнить требование, а тогда можно будет использовать это в целях агитации.
Фактически морские офицеры никак не могли участвовать в этом выступлении и даже ничего заранее не знали, но вполне понятно, что когда оно произошло, то все в душе ему сочувствовали.
Было очень тяжело отказаться от него и лишний раз подтвердить свое подчинение Временному правительству, которое все презирали. Однако этот вопрос надо было решить немедленно, так как уже вставали грозные признаки новой расправы с офицерами.
Командующий флотом, находившийся тогда в Ревеле, учитывая такой момент, поспешил издать приказ, в котором напоминал, что во время войны офицеры должны быть в стороне от всякой политики и только исполнять свое прямое дело. Этим он как бы отстранял всех морских офицеров от участия в событиях. Мы подписали подчинение Временному правительству.
Тем не менее без эксцессов не обошлось. В Або, по подозрению в сочувствии корниловскому выступлению, был расстрелян лейтенант А.И. Макаревич, а на «Петропавловске», якобы за отказ дать подписку, арестованы и тоже расстреляны лейтенант Б.П. Тизенко и мичманы Д. Кандыба, К. Михайлов и М. Кондратьев.
Арест и убийство этих офицеров командой «Петропавловска» произошли при следующих обстоятельствах.
30 августа, когда, в сущности, корниловское выступление было уже ликвидировано, судовой комитет «Петропавловска» созвал общее собрание команды. Председатель его объявил, что революционный комитет в Гельсингфорсе постановил взять у всех офицеров подписку в том, что они не подчинятся генералу Корнилову, а будут исполнять только распоряжения советов. Команда, как всегда в таких случаях, вынесла громкую резолюцию с требованием немедленной смертной казни Корнилову и передачи всей власти советам.
После собрания члены судового комитета обратились к старшему офицеру с вопросом, когда офицеры подпишут эту резолюцию. Им было сказано, что они вынесут и огласят свою собственную, а не предъявленную. Немного спустя в кают-компании собрались все офицеры и вынесли следующую резолюцию: «Отнесясь отрицательно к выступлению генерала Корнилова, вызывающему гражданскую войну, офицеры не подчинятся его распоряжениям, а будут исполнять приказания Правительства, действующего в согласии со Всероссийским Центральным Исполнительным Комитетом Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов».
Ее подписали все офицеры, кроме мичманов Кандыбы и Кондратьева. В конце концов удалось уговорить и их; таким образом, она была подписана всеми.
После завтрака, около часу дня, судовой комитет пригласил офицеров к себе и там ему была передана их резолюция. Она не удовлетворила ни комитет, ни присутствовавшую команду: они требовали, чтобы офицеры подписали именно их резолюцию.
Прения длились полтора часа и привели к тому, что офицеры согласились добавить к своей резолюции еще фразу: «…и приказания Центрального Исполнительного Комитета, в согласии с местными организациями и выбранными ими органами».
Во время прений, в присутствии комитета и большого количества команды, конечно, не могло быть и речи о каких-либо переговорах офицеров между собою. На перенесение же этого вопроса опять в кают-компанию не соглашался комитет. Офицерам приходилось решать и действовать самостоятельно.
В результате новую резолюцию, уже с добавлением, не пожелали опять подписать мичманы Кандыба и Кондратьев, а также лейтенант Тизенко, который только что приехал из отпуска и прямо с вокзала попал на собрание; в подписании первой резолюции он не участвовал.
Эти три офицера подали особое заявление: «1. Мы, нижеподписавшиеся, обязуемся беспрекословно подчиняться всем боевым, направленным против внешнего врага России, приказаниям Командующего флотом, назначенного Временным правительством, опирающимся на центрально-демократический орган; 2. Не желая проливать кровь русских граждан, совершенно отказываемся от всякого активного участия во внутренней политике страны; 3. Решительно протестуем против обвинения нас в каких-либо контрреволюционных взглядах и просим нам дать возможность доказать нашу преданность России посылкою нас на Церельский фронт, в самое непосредственное соприкосновение с внешним врагом нашей родины».
Мичман Михайлов, который все это время стоял на вахте, по каким-то соображениям тоже подписал не общеофицерскую резолюцию, а отдельное заявление.
Тогда было созвано общее собрание команды, на котором председатель огласил как общую резолюцию офицеров, так и отдельное заявление. Выслушав их, матросы отнеслись к ним совершенно спокойно, а потому офицеры считали, что вопрос уже исчерпан.
Вечером началась агитация. 4-я рота заявила, что она не желает иметь в своем составе лейтенанта Тизенко и мичмана Кандыбу и требует назначения нового ротного командира. Одновременно команда запретила Тизенко и Кандыбе съезжать на берег.
На следующее утро старший офицер позвал председателя судового комитета матроса-электрика Дючкова, чтобы как-нибудь уладить инцидент. Тот посоветовал переговорить с ротами всем офицерам, подавшим отдельное заявление.
Так и было сделано. Вскоре мичман Кондратьев доложил старшему офицеру, что ему не удалось прийти к какому-либо соглашению с ротой. Остальные три офицера должны были говорить позже.
Около 11 часов 30 минут к командиру корабля капитану 1-го ранга Д.Д. Тыртову пришел Дючков и заявил, что он боится самосуда и считает, что будет лучше, если все четыре офицера будут арестованы и отправлены на берег, в распоряжение революционного комитета. Он добавил еще, что революционный комитет предоставил решить самой команде, удовлетворительна ли такая подписка или нет.
После обеда комитет пригласил к себе старшего офицера; с ним пошел и командир. Придя туда, они увидели там всех этих офицеров. Очевидно было, что шел допрос.
Им задавались чисто провокационные вопросы, например: «Если командующий флотом перейдет на сторону Корнилова, то будете ли Вы исполнять его приказания?» или: «Если Центральный комитет прикажет Вам идти в Петроград, занятый войсками Корнилова, исполните ли Вы такое приказание?» Три офицера лаконично отвечали: «Нет, не исполним», а четвертый, Кондратьев, сказал, что считает подобные вопросы совершенно праздными и, во всяком случае, исполнит только приказания командующего флотом.
Против постановки таких вопросов заявили протест командир, старший офицер и один из членов судового комитета – офицер. Конечно, это не помогло.
Когда опрос был закончен и составлен протокол, то Кандыба и Кондратьев обратились к командиру с просьбой перевести их туда, где можно воевать, а не заниматься только политикой. Слышавший это председатель Дючков сказал, как бы про себя: «Ну, что касается Кондратьева, то это можно».
Судовой комитет решил их окончательно арестовать, но, во избежание самосуда, отправить на берег, в революционный комитет.
Когда для зачтения протокола собралась вся команда, среди нее стали раздаваться голоса, требовавшие немедленного самосуда. Председательствовавший Дючков предложил голосовать. Более умеренные элементы стали возражать, но Дючков, не обращая на них внимания, все-таки поставил на голосование вопрос – «отправлять ли их в революционный комитет или немедленно убить». За второе предложение было всего около 30 человек, а присутствовало – 800.
В это время на корабль приехали два представителя Центробалта, до которого дошел слух о готовящемся самосуде. Они потребовали, чтобы им были выданы офицеры, но судовой комитет отказал, говоря, что нет никакого основания опасаться самосуда и что все равно вечером их отправят в распоряжение революционного комитета. Комитет особенно настаивал на отправлении вечером, так как говорил, что иначе боится эксцессов.
Вскоре затем к старшему офицеру явился дежурный по комитету и доложил, что арестованные хотят с ним говорить. Когда он пришел, они попросили его устроить им возможность переодеться во все чистое, собрать умывальные принадлежности и проститься с кают-компанией. Первые две их просьбы были удовлетворены комитетом, а на третью – сказано, «что они еще увидятся».
У каюты мичмана Кандыбы, где находились арестованные офицеры, все время толпились матросы. Они вели себя крайне вызывающе. Слышались угрозы, брань и насмешки. Старшему офицеру приходилось несколько раз требовать от членов комитета, чтобы они их отгоняли.
Вечером, перед отправкой офицеров на берег, состоялся митинг, но не на верхней палубе, как обыкновенно, а в нижнем помещении. Как потом выяснилось, на нем было постановлено расстрелять этих офицеров. О постановлении команды судовой комитет ничего не сказал офицерам и даже скрыл, что был митинг.
Наконец, в 8 часов 45 минут, был подан катер и туда посажены арестованные под конвоем шестнадцати матросов, выбранных комитетом. Часть из них была вооружена винтовками, а другая – револьверами. Председатель Дючков заявил для успокоения, что кроме того поедут члены комитета – гальванер Климентьев и комендор Кокин. В конвой, между прочим, входили гальванер Мамонов (бывший сельский учитель) и матрос Гилев. Арестованных следовало доставить на Эспланадную пристань, против Мариинского дворца, где их должны были уже ожидать представители Центробалта.
Однако вместо того, чтобы идти туда, катер направился на Елизаветинскую пристань, в стороне от центра города. Увидев это, офицеры стали требовать, чтобы их везли именно на Эспланадную пристань, но конвой объявил им, что они приговорены к смерти и сейчас будут расстреляны!
На подходе к пристани мичман Кондратьев, обладавший большой физической силой, прыгнул с чемоданчиком через головы матросов в воду и стал кричать о помощи, в надежде обратить внимание рядом стоящих частных судов. Действительно, его крик был услышан, но, боясь вооруженных матросов, никто не решился оказать помощи.
Матросы на катере стали ловить Кондратьева. Он был отличный пловец, и им было очень трудно его поймать; тогда они ударили его веслом или прикладом и сломали левую руку, между локтем и плечом. Затем Кондратьев был вытащен на катер, где матросы принялись бить его прикладами и ногами.
Когда офицеры были высажены, их выстроили спиной к морю, в двадцати шагах от углового дома; один из матросов отправился за автомобилем.
Им предложили проститься. Они только молча пожали друг другу руки. Раздался залп, и мичманы Кандыба и Кондратьев упали, а лейтенант Тизенко и мичман Михайлов остались еще стоять. Они были все в крови.
Лейтенант Тизенко вскрикнул: «Что вы, негодяи, делаете?!», а у Михайлова вырвался возглас: «Добивайте, мерзавцы, меня до конца…»
Матросы, как дикие звери, бросились на офицеров, стали их расстреливать в упор из револьверов, колоть штыками и бить прикладами. В результате вся грудь у них была изрешечена пулями, каждый имел не менее шестнадцати ран. Удары наносились в головы, от чего оказались пробиты черепа и выбиты зубы. Лейтенант Тизенко долго не умирал и просил его скорее добить. Несколько матросов прикладами выбили ему зубы, сломали нос и исковеркали все лицо.
Потом их тела были посажены в автомобиль и отвезены в покойницкую, где и брошены на пол.
Вид убитых был ужасен: платье изодрано в клочья, некоторые были без сапог, все грязные и так изуродованы, что страшно было смотреть.
Приблизительно четверть часа спустя после того, как катер с арестованными офицерами отвалил от борта «Петропавловска», командиру и старшему офицеру, находившимся как раз вместе, было доложено, что в районе порта слышна стрельба. Это их сильно встревожило.
Вскоре на корабль приехали два члена революционного комитета: солдат и матрос, оба – в штатском.
Они держали себя как-то странно: сначала говорили о дурных слухах относительно «Петропавловска», а потом благодарили команду за ее единодушие и организованность.
После их приезда среди команды стал передаваться слух, что все четыре офицера расстреляны. Старший офицер немедленно потребовал к себе Дючкова и спросил, что это значит. Тот, не моргнув глазом, ответил, что решительно ничего не знает и что конвою передал только пакет, который должен быть доставлен вместе с арестованными в революционный комитет.
Тогда старший офицер приказал ему, как только вернется конвой, узнать все как следует и сейчас же доложить.
Конвой наконец вернулся, но раньше, чем явился Дючков, за ним пришлось посылать три раза. Придя, он лаконично заявил: «Пакет-то доставили, а вот офицеров убили»; где находятся тела убитых, он говорить не хотел.
Для отыскания тел и посылки телеграмм командующему флотом и отцу Кондратьева, адрес которого оказался известен, немедленно на берег были отправлены два офицера. Сначала комитет не хотел было их пускать и уступил только после долгих пререканий. Было уже за полночь, и потому им не удалось разыскать убитых.
На следующее утро, 1 сентября, на розыски был послан уже флаг-офицер. Он отправился в революционный комитет, где ему и удалось получить копию того письма, которое дал конвою Дючков. Оно гласило так: «При сем препровождаются тела четырех офицеров, растрелянных по приговору команды».
Таким образом, и Дючков, и комитет, уверяя, что все их действия ведут к спасению офицеров, нагло обманывали как командира, так и старшего офицера. В действительности же они сами их приговорили к смерти и сами организовали расстрел и только выполнение его поручили уже доверенным палачам из команды.
Тому же флаг-офицеру удалось получить и разрешение на их погребение.
Сторож покойницкой, после того как ему посулили денег, согласился обмыть и одеть тела. При помощи приехавших офицеров корабля они были положены в гробы и в тот же вечер, на грузовиках, перевезены в часовню на кладбище.
3 сентября при огромном стечении народа состоялись их похороны. Это убийство глубоко возмутило в Гельсингфорсе не только русских, но и местных жителей. Отдать последний долг погибшим явилось много совершенно посторонних флоту лиц. Могилы были сплошь усыпаны цветами.
Убитые офицеры были еще совсем мальчики: всего 18–19 лет. В политике они не принимали никакого участия, так что не было ни малейшего основания подозревать их в участии в каких-либо заговорах. Это были жертвы зверских инстинктов шайки преступников, свивших себе прочное гнездо на «Петропавловске».
Несмотря на все усилия офицеров, убийцы остались совершенно безнаказанными, ибо убийства офицеров правительство Керенского считало в полном порядке вещей.
В Казанском соборе на панихиде по этим офицерам, кроме родных и друзей убитых, собралось так много молящихся, что их едва мог вместить в себя обширный храм. В числе духовенства, служившего панихиду, был и отец одной из жертв совершившегося злодеяния – старый, убеленный сединами протоиерей. Невыразимо больно было глядеть на его носившее отпечаток глубокой скорби лицо, на слезы, порою скатывавшиеся из глаз по изможденным старческим щекам, и слышать его голос.
Многие плакали в соборе. По временам то здесь, то там передавались слова «революционного вождя армии и флота» Керенского, который ничего лучшего не мог найти, как сказать: «Эти жертвы неизбежны… Необходимо было таким образом прорваться буре народного негодования…»
Помнит ли сейчас господин Керенский эти слова или, может быть, у него хватит наглости отрицать, что он их произнес?
Кончился инцидент с Корниловым, и все пошло еще хуже; несмотря на все усилия адмирала Развозова, флот продолжал катиться по наклонной плоскости.
В сентябре последовало наступление неприятеля на Рижский залив. После печальной эпопеи защиты Моонзунда флот отступил в Лапвик, вскоре был сдан и Ревель, а те корабли, которые на него базировались, перешли в Гельсингфорс.
Тем временем большевистская пропаганда шла полным ходом. Корабли, все время находившиеся в Моонзунде, считались далеко не надежными в революционном отношении, а потому, для приведения их в должный вид, туда была послана известная «Маруся» Спиридонова. Опять на палубах послышались речи: «Товарищи, не верьте вашим офицерам, следите за ними и, если заметите что-нибудь, уничтожайте их».
Немного спустя начались выборы в Учредительное собрание. Организованы они были самым циничным образом и происходили под давлением и вмешательством судовых комитетов. Матросы могли выбирать только большевистских кандидатов.
Что касается офицеров, то их было так мало, что эти голоса не имели никакого значения. Они имели своих кандидатов – офицеров же, которых и выбирали, хоть заранее уже знали, что из этого ничего не выйдет. Не выбирать же каких-нибудь Милюковых, Керенских, Черновых, Троцких, Дыбенок, Прошьянов и так далее…
24 октября вспыхнуло большевистское восстание. На этот раз Центробалт уже сам потребовал посылки миноносцев в Петроград, но не для поддержки, а против Временного правительства, для содействия большевикам. Миноносцы пошли по выбору общего собрания Центробалта и представителей всех судов. С тяжелым сердцем офицерам пришлось вести свои корабли в Петроград, но другого исхода не было. Все старания командующего флотом убедить собрание отказаться от этой посылки ни к чему не привели.
Однако офицеры этих миноносцев категорически заявили командам, что непосредственного участия в выступлении они не примут. Это не везде прошло даром. Так, на миноносце «Деятельный» были арестованы все офицеры, кроме командира, которому удалось скрыться. Их отправили в Кронштадт, где собирались судить как «врагов народа». Стараниями командующего флотом эти офицеры, к счастью, были спасены и отделались только двухнедельным арестом.
Придя в Петроград, миноносцы ошвартовались к различным пристаням. Стоявшая у Франко-Русского завода «Аврора» переменила свое место и стала на якорь посреди Невы, у Николаевского моста. Глазам обывателей представилась необычная картина превращения Петрограда в военный порт. Среди них с ужасом передавалось, что корабли обстреляют город в момент выступления большевиков. Прохожие вдоль набережных и мостов боязливо косились на орудия «красной Авроры» и миноносцев, как на чудовища, готовые каждую минуту отправить их в тот мир, где «нет ни свобод, ни революции, ни воздыхания»…
Страхи, как всегда, оказались преувеличенными. За все дни переворота, кроме «Авроры», ни один корабль не дал ни одного выстрела. «Аврора» же, действительно, для острастки сделала несколько выстрелов, но только холостыми патронами.
Участь Временного правительства была уже решена. Так энергично клявшийся умереть за революцию Керенский, переодевшись не то матросом, не то женщиной, спешно удирал на автомобиле по направлению Гатчины. Заседавший в Зимнем дворце, под защитой женского батальона, Совет министров был в полном составе арестован большевиками и препровожден в Петропавловскую крепость. Власть – пала.
Взвешивая обстоятельства переворота, нельзя не признать, что решающая роль в нем принадлежала флоту. Не кончись так успешно восстание, безусловно, и «Аврора», и миноносцы не задумались бы бомбардировать Петроград, который не мог оказать им никакого сопротивления. Так или иначе, но большевики, имея в своем распоряжении флот, обеспечивали себе хотя бы временный захват столицы.
В связи с переворотом рассказывали очень интересный эпизод, имевший место в Петрограде, в котором видную роль должна была сыграть подлодка «Ерш». Она как раз заканчивала свою постройку и стояла среди других военных кораблей на Неве. В это время на «Аврору», команда которой состояла исключительно из большевиков, переехали все большевистские главари, как Ленин, Троцкий и другие. Они собирались бежать на ней в случае неудачи. Туда же было перевезено и «социализированное» золото, процентные бумаги и другие драгоценности. Троцкий говорил команде, что если она спасет их жизни, то имя «Авроры» останется бессмертным в истории революции. Матросы обещали «камня на камне не оставить» от Петрограда, если только одержит верх Временное правительство[28].
Узнав такое намерение «Авроры», а также, что на ней находятся Ленин и Троцкий, небольшая группа смельчаков решила обезоружить команду «Ерша», захватить подлодку и потопить «Аврору». Их план случайно был открыт. Когда об этом узнали «аврорские затворники», то первым же вопросом их было: «А как другие суда, все ли надежны?» Несмотря на утвердительный ответ, они все-таки предпочли съехать с крейсера и впопыхах чуть было не забыли все свое добро, что вызвало дружный смех даже среди ультрареволюционной команды.
Всех офицеров в Гельсингфорсе опять хотели заставить дать подписку, но на этот раз уже в неподчинении правительству. Однако ее удалось оттянуть, а после этот вопрос потерял свою остроту. Новый переворот прошел для офицеров бескровно. К этому периоду офицерство впало в полную апатию, так как рассчитывать было больше не на что, и всюду казалось непроглядно темно. С водворением большевиков стало ясно, что война скоро окончится, а следовательно, смысл пребывания офицеров на флоте совершенно изменится.
Все шло уже совсем плохо. Результаты операций, которые всегда служат ярким показателем состояния боевой силы, ясно говорили об ее упадке. Не говоря уже про сдачу Рижского залива и Моонзунда и потерю там линейного корабля «Слава» и эскадренного миноносца «Гром», мы за эту кампанию потеряли еще восемь боевых кораблей. В сумме, если не считать тральщиков, это равнялось нашим потерям за все три года войны.
В октябре погибла еще одна новейшая подлодка «Гепард». Она только что закончила ремонт на заводе и делала первый переход. Главные работы производились уже во время революции, а потому велись очень небрежно. На первой же пробе выяснилось много недочетов; так например, в одном из цилиндров мотора была найдена забытая гайка. Обыкновенно, чтобы избежать таких случаев, раньше сам экипаж строго наблюдал за всеми работами, но теперь всем было не до того: сидению в лодке предпочитали митинги и прогулки в городе. После исправления обнаруженных неисправностей командир все же решился выйти в поход, но из него уже не вернулся.
Наконец, 14 ноября погиб миноносец «Бдительный», который подорвался на неприятельской мине в районе города Раумо и спустя полчаса затонул. Шлюпок было недостаточно, и все офицеры остались на погибавшем миноносце. В числе их был и начальник 7-го дивизиона капитан 1-го ранга В.К. Кедров[29]. Это был ученый и, как все ученые, замечательно рассеянный человек. Он имел свои маленькие странности: из формы признавал только коротенький сюртучок, любил без конца ходить взад и вперед по палубе, а также вертеть, подбрасывая и ловя, коробок спичек. Когда шлюпки были уже далеко от почти погрузившегося миноносца, с них еще видели начальника дивизиона, который, как всегда, быстро ходил по палубе, играя с коробком спичек; только фалдочки его сюртучка развевались по ветру. Через несколько минут миноносца не стало.
Гибелью «Бдительного» закончился цикл наших потерь за 1917 год: с одной стороны, военных действий больше не было, а с другой – властно заявляла свои права приближавшаяся зима.
В середине ноября управление морским ведомством было преобразовано и во главе его встала «Морская коллегия», состоявшая из представителей матросов всех морей; для решения же технических вопросов в нее вошел офицер, приблизительно с правами морского министра. На эту должность был избран капитан 1-го ранга Модест Иванов[30].
19 ноября Иванов приехал в Гельсингфорс и поднял на «Гражданине» (б. «Цесаревич») флаг морского министра. Он рассчитывал, что к нему немедленно явится командующий флотом, но жестоко ошибся. Адмирал Развозов передал, что он его не признает и как представителю власти комиссаров не подчинится. Возник конфликт. Центробалт, конечно, сейчас же встал на сторону Иванова и постановил отстранить от должности адмирала Развозова за непризнание власти Совета народных комиссаров.
Тогда командующий флотом собрал у себя совещание флагманов. На нем они решили сложить с себя обязанности в случае ухода Развозова. Конфликт обострился, что в тот момент было весьма нежелательно. С одной стороны, было важно удержать А.В. Развозова у власти, а с другой – все-таки теплилась надежда, что через восемь дней, с открытием Учредительного собрания, наступит конец большевистской власти.
Учтя такие обстоятельства, председатель Офицерского союза командир линейного корабля «Севастополь» капитан 1-го ранга П.В. Вилькен отправился на «Гражданин» к Иванову, чтобы уговорить его уладить инцидент. Иванов согласился, так как был сильно всем обескуражен и не знал, что ему предпринять дальше. П.В. Вилькен посоветовал ему немедленно отправиться на «Кречет», где как раз происходило заседание флагманов, и там выяснить создавшееся положение.
На «Кречете» Иванов дал флагманам полный отчет, причем заявил, что он вовсе не член правительства большевиков и назначен не им, а выбран морским съездом в Петрограде. После этого флагманы согласились его признать, но только как выборное лицо, а не представителя Совета комиссаров. Инцидент был улажен, и адмирал Развозов остался командовать флотом.
Личность самого капитана 1-го ранга Модеста Иванова очень любопытна. Она показывает, какие ничтожества пошли в первую голову на службу к большевикам.
Иванов не пользовался на флоте ни любовью, ни уважением и только в молодости славился громкими скандалами. Во время последней войны, командуя старым крейсером «Диана», он показал себя только с плохой стороны. Так, в бытность крейсера в Рижском заливе, при появлении неприятеля он поехал к адмиралу и в присутствии многих офицеров стал доказывать, что крейсер не имеет никакого значения для защиты Рижского залива и его надо немедленно отпустить. Он долго умолял об этом, но все-таки, к крайнему своему огорчению, выпущен не был.
Он был очень честолюбив; прямо спал и видел себя контр-адмиралом. Однако начальство как-то не шло навстречу его мечтам и в адмиралы не производило.
Когда произошла революция, Модест Иванов стал усиленно играть в популярность и внушать команде, что ей следует требовать его производства в адмиралы. Однажды на «Диану» приехал революционный «управляющий морским министерством» Лебедев[31]. Иванов, со свойственным ему апломбом, стал требовать своего производства. Ни команда, ни Лебедев не помогли; его все же не производили. Лишь после большевистского переворота он наконец был «оценен» по заслугам и, как уже говорилось, получил назначение, что-то вроде морского министра[32], а накануне упразднения чинов был произведен… в контр-адмиралы, правда, только Центробалтом, но все же в адмиралы.
После большевистского переворота сразу же, ускоренным темпом, пошли разные демократические реформы. В первых числах декабря морская коллегия уже прислала декрет об упразднении должности командующего флотом и передаче всей власти Центробалту.
Офицеры заволновались. Это казалось уж слишком. Во главе всего становились грубые, невежественные матросы, а адмирал Развозов, их заступник и последняя надежда, покидал флот.
4 декабря по этому поводу командующий флотом собрал заседание флагманов. Кроме адмирала А. Ружека[33], все они категорически высказались против подобной реформы. Что касается Ружека, то он был совершенно аналогичен Модесту Иванову и в адмиралы был произведен только командой.
В тот же вечер в Морском собрании было созвано и общее собрание офицеров, чтобы решить, что предпринять и как не допустить этой реформы. Заседание было чрезвычайно многолюдно и бурно. Многие из офицеров прямо призывали к открытому протесту. Настроение становилось все более возбужденным. В результате было решено ультимативно предупредить Центробалт, что если должность командующего флотом будет уничтожена, то все офицеры сложат с себя свои обязанности.
Это сейчас же стало известно Центробалту, который прислал в Морское собрание двух своих представителей. Они приехали, когда резолюция была уже вынесена. После неудачной попытки запугать тем, что команды на кораблях, узнав про собрание, начали волноваться, они пустились было в объяснение и защиту нового проекта. Это был просто лепет, из которого явствовало, что члены Центробалта совершенно не разбираются в вопросе. Кроме того, было видно, как они смущены и испуганы возбуждением многолюдного собрания офицеров. Некоторые из присутствовавших даже заметили, что один из них передал другому револьвер. Поздней ночью собрание, оставшись при своей резолюции, спокойно разошлось.
На следующий день выяснилось, что так или иначе, но под давлением из Петрограда эта реформа все равно будет проведена. Во главе военного отдела, которым заменялась оперативная часть штаба флота, должен был встать адмирал Ружек. Возбуждение офицеров обрушилось на него. Тогда он, чтобы оправдать себя, написал на имя председателя общего собрания письмо, в котором усиленно пытался доказать, что офицерство не разбирается в данном моменте, когда только и возможно коллективное управление флотом.
Центробалт был сильно обеспокоен неожиданным протестом офицеров и старался как-нибудь уладить дело. Для этого он пригласил их на общее собрание в Мариинский дворец.
Офицеров собралось опять очень много, но уже в другом составе и настроении. Одни из них боялись последствий энергичного шага; другие – принадлежали к числу тех, кто не брезговал заискивать даже у большевиков. Только сравнительно немногие остались тверды в принятом накануне решении.
Заседание обещало быть бурным уже с самого начала. Члены Центробалта старались с мест всячески мешать ораторам, высказывавшимся против реформы, и, наоборот, шумно поощряли ее сторонников. Было очень грустно слышать речи некоторых офицеров, часто уже немолодых, отстаивавших действия, которые должны были в корне убить флот. Особенно неприятное впечатление производила речь исполнявшего должность начальника Дивизии подводного плавания капитана 2-го ранга В. Дудкина[34]. С заискивающим тоном обращаясь в сторону членов Центробалта, он усиленно доказывал, что эта реформа не только приемлема, но даже спасительна для флота, а потому офицеры должны ей беспрекословно подчиниться. Трудно верилось, что говорит это старый офицер, капитан 2-го ранга…
Более четырех часов тянулось это кошмарное заседание. Центробалт прилагал все усилия, чтобы собрание отменило резолюцию вчерашнего дня и чтобы офицеры согласились подчиниться реформе. Но это не удалось. Новая резолюция гласила, что до тех пор, пока вопрос не будет окончательно решен на делегатском собрании представителей всех кораблей, он остается открытым; данное же собрание его не вправе ни отменить, ни утвердить.
Как и следовало ожидать, из этого первого и последнего открытого протеста офицеров Балтийского флота ничего не вышло. Они были и слабы, и нерешительны для таких серьезных выступлений. Они подчинились, да и не могли не подчиниться, так как были очень мало сплочены и материально зависели от службы. Может быть, это житейски и понятно, но грустно.
Ушел адмирал Развозов, и его место занял наглый и глупый комиссар матрос Измайлов[35]. Он просто третировал своего помощника, «товарища Ружека», несмотря на то что последний всячески перед ним заискивал и лебезил.
Теперь флот катился вниз еще быстрее и был уже на грани полного развала… Матросы, пользуясь безнаказанностью, бежали с него, когда только хотели. На некоторых судах оставалось всего по несколько человек, да и те упорно ничего не хотели делать.
Поделиться книгой: