Помоги проекту - поделись книгой:
«Баян», которому удалось выйти из-под обстрела сравнительно благополучно, шел с пожаром на баке, держа «Славе» сигнал «С», то есть «стоп машины». По-видимому, адмирал Бахирев опасался, что она, сев в канале, закупорит выход всем остальным.
Последним медленно отходил на север «Цесаревич», который энергично отстреливался из своих 12-дюймовых орудий. Он также имел несколько попаданий.
Наконец «Баян» и «Цесаревич» вошли в канал, а «Слава», которая по своей осадке не могла туда войти, была затоплена миной у входа[24], но неудачно, ибо не закупорила канал, как это было желательно. Ее команда была снята миноносцами 6-го дивизиона и отвезена в Рогокюль. В это время там уже приступили к полной эвакуации и уничтожению всего, что нельзя было вывезти.
К 5 октября все силы Рижского залива сосредоточились у Вормса. В ту же ночь адмирал Бахирев предполагал вывести их из Моонзунда, так как поступили сведения, что неприятель намеревается отрезать и уничтожить в Моонзунде все наши корабли.
Однако в эту ночь выйти судам из Моонзунда не удалось: тральщики не протралили выходной фарватер. Только через сутки все суда прошли в Финский залив. Утром 7 октября силы Рижского залива были в Лапвике.
Там мы получили известие, что 5 октября один из неприятельских миноносцев, идя Шильдауским створом, наскочил на нашу мину и быстро затонул. Это был миноносец «S-64».
Короткий переход в Лапвик был очень труден, так как у входа в Моонзунд неприятелю удалось поставить заграждение. Оно было затралено в самый последний момент и то только благодаря личной энергии начальника отряда тральщиков. Несмотря на полное нежелание команд работать ночью, в свежую погоду, он все-таки заставил их это сделать.
Так кончилась эпопея упорной защиты Рижского залива и Моонзунда, длившаяся целых три года. Все труды, все жертвы, положенные на это дело, пошли прахом; все было потеряно из-за предательства и трусости гарнизонов островов и команд батарей. Конечно, нельзя всецело винить в этом только серую массу солдат и матросов, в которую в самый решительный момент войны были брошены лозунги о мире и тем самым преднамеренно подорваны дисциплина и авторитет офицеров. Главная вина лежит не на них, а на тех февральских заговорщиках и деятелях революционного подполья, которые своим переворотом толкнули Россию на путь позора и гибели…
Никогда бы неприятелю не удалось так легко овладеть Рижским заливом и Моонзундом, если бы не революция. Благодаря мероприятиям императорского правительства, его оборона в 1917 году становилась действительно грозной.
Так, весной могла уже действовать начатая постройкой в ноябре 1916 года 12-дюймовая батарея у Цереля, а две легких – были совершенно готовы. На Мооне и Вердере батареи были закончены еще раньше. С прорытием Моонзундского канала до 30 футов в залив беспрепятственно вводились все крейсера, «Цесаревич» и «Слава». В этом году он был бы доведен до 40 футов глубины, а тогда в Рижский залив в любое время можно было ввести «Андрея Первозванного», «Императора Павла» и даже дредноуты. К этому следует еще добавить, что в строй вошли все новые миноносцы и подводные лодки, которые, базируясь на Рижский залив, значительно усиливали его оборону. Хорошо обученный, прошедший через ряд непрерывных боев личный состав кораблей и опытная прислуга батарей, которые были до революции, не будь ее, тоже являлись бы гарантией должного отпора противнику. Только наступивший развал довел оборону залива до такого жалкого состояния, что неприятелю не надо было ни умения, ни особого геройства, чтобы его занять. Одного его вида было достаточно, чтобы деморализованные сухопутные части немедленно впадали в панику и сдавались без сопротивления[25]. Что же касается флота, то и на его относительную боеспособность положиться было нельзя.
После сдачи Моонзунда «Новик» еще некоторое время находился в составе Минной дивизии, стоявшей в Лапвике; затем он был отправлен в капитальный ремонт на Балтийский завод в Петрограде и, таким образом, уже ни в чем участия не принимал. Впрочем, военно-морских действий больше уже и не было. Балтийский флот быстро разлагался в гаванях Гельсингфорса, Кронштадта и Петрограда.
В моем представлении рисуется «Новик»; не прежний гордый красавец, но скорбный и забытый…
Его не узнать. Облупившаяся серая краска, голые мачты, кое-где – доски, которыми заколочены разные отверстия; всюду – грязь и ржавчина. Внутри – та же мерзость запустения. Только грациозные обводы свидетельствуют о его былой, совершенной красоте.
Кругом высятся мрачные эллинги со стеклянными крышами, стапели для больших кораблей, закопченные здания мастерских. Все – на прежних местах, как было и много лет тому назад. Но тогда это жило и работало: неугомонно шумели станки, стучали зубила чеканщиков, молотки клепальщиков, жужжали пневматические сверла. Сотни рабочих рук трудились днем и ночью, создавая морскую мощь России. Теперь все это погружено в мертвый сон; не клубится больше дым из высоких заводских труб, не слышно гудков и грохота вагонеток.
У набережной, против Балтийского завода, стоят огромные корпуса недостроенных линейных крейсеров «Измаил» и «Кинбурн». Там же ошвартовались и многие другие суда, пришедшие было для ремонта после долгих, тяжелых плаваний. Всюду – гробовая тишина, в которую не врывается ни один посторонний звук извне. Только Нева спокойно и плавно несет свои воды и, омывая корабли, что-то тихо журчит им в утешение.
«Новик», «Новик»!.. За что Тебе, пережившему иные дни, дни блеска и подвигов, суждена такая горькая участь? Встают ли в Твоей душе воспоминания о прошлом, когда Ты, как стрела носился по водной шири, бороздя ее по разным направлениям?..
Еще находясь на стапеле, Ты уже привлекал к себе внимание всего мира. Ты был гордостью своих строителей. Тобою все любовались как совершенством судостроительной техники. На пробе Ты превзошел ожидания, дав больший ход, чем все предполагали.
Вот Ты в строю, и Балтийский флот гордится Тобою как лучшим кораблем. Государь назначает смотр и идет на Тебе в море. Под императорским брейд-вымпелом Ты гордо, будто сознавая, кого несешь на себе, летишь вперед…
Государю Ты очень понравился, и с большим интересом он всего Тебя осмотрел, побывав и в турбинных отделениях, и в кочегарках.
Война… С первых же дней ее Ты – всегда впереди. Без Тебя не проходит ни одной операции, ни одного похода. Ты все время в Рижском заливе, где сосредоточивается главная борьба.
С начала весны, при не растаявшем еще льде, и до зимы Ты непрерывно плавал. Штормы, туманы, пурга – ничто Тебя не останавливало. Днем и ночью, по первому же зову, Ты был готов сняться с якоря. Ты бесшумно скользил в темноте ночей, неся во вражеские воды свои гибельные мины. Часто Ты возвращался совершенно обледенелый, но неизменно счастливый и гордый выполненной задачей…
Ты был неуязвим. Ни мины, ни снаряды, ни бомбы не коснулись Тебя, и как завороженный. Ты ходил среди заграждений. Сам же, участвуя в боях, перестрелках и постановках мин, Ты нанес противнику тяжкий вред: от Твоих мин и снарядов погибло и потерпело повреждения не менее двенадцати его кораблей…
Твоя жизнь была краткой, но яркой[26]. Ты сумел поддержать славу и традиции порт-артурского крейсера. Дай Бог, чтобы на той высоте, на какой Ты был, оказался и будущий «Новик».
Пронеслись годы, и Ты превратился в старика. Может быть, Ты уже и не увидишь возрождения Царской России и ее флота. Передай же преемнику своего имени Твою душу, Твое счастье и лихость. Да будет тот «Новик» самым лучшим, быстроходным и красивым кораблем нашего флота! Пусть Твое имя говорит флоту о великих и страдных днях, пережитых Тобою, говорит о Твоей безупречной службе Царю и России…
III
Этот выборный орган встал между командным составом и матросами. По идее он должен был ведать только вопросами внутренней жизни команды: распределением на работы, кормлением, съездом на берег и наказаниями. Однако вскоре комитеты стали вмешиваться во все решительно распоряжения по кораблю. Несмотря на военное время, они созывали общее собрание команды для обсуждения приказа о выходе в море, выносили порицания и выговоры всем офицерам, не исключая и командира, и так далее; попутно решался и какой-либо политический вопрос государственного значения. Резолюции публиковались обыкновенно в одном из демократических органов. Бывало, например, что судовой комитет от имени команды какого-нибудь сторожевого судна «Куница», состоявшей всего из двадцати человек, требовал немедленного заключения мира «без аннексий и контрибуций», передачи всей власти советам или еще что-нибудь в том же роде, причем заявлял, что готов с оружием в руках поддержать эти требования.
Чем дальше шло углубление революции, тем больше комитеты забирали в свои руки власть. Главным образом они старались «показать свои права» командному составу, авторитет которого благодаря этому падал с каждым днем. Среди матросов комитеты, за редким исключением, пользовались большим влиянием. Но и тут все шло гладко только до тех пор, пока их распоряжения не шли вразрез с желаниями команды. Едва лишь выносились неприятные постановления, вроде ограничения съезда на берег или увольнения в отпуск, требования исполнения некоторых обязанностей, наложения наказаний и так далее, как сейчас же шел ропот и начинались требования о переизбрании комитета.
В первое время в комитеты выбирались наибольшие крикуны, особенно проявившие себя во время переворота. Вскоре, однако, ввиду возникновения всевозможных революционных организаций – комиссий, съездов и тому подобных, требовавших ежедневно все новых и новых представителей от кораблей, все они разъехались. На кораблях остался хотя и более спокойный элемент, но совсем серый, который не мог сам разобраться в возникающих вопросах. Он слепо действовал по указаниям центральной инстанции, которая сосредоточивалась сначала в местных советах депутатов, а потом в Центральном комитете Балтийского флота, или же следовал нашептываниям негласных агентов большевиков.
Бывали случаи, что в состав комитета выбирались и офицеры, которые пользовались любовью команды; тогда, если они были энергичны, им легко удавалось руководить комитетом и проводить в нем любое решение. Впрочем, они держались там недолго и забаллотировывались при следующих же выборах. Упорная агитация достигала своей цели. Чем дальше шло время, тем реже становились случаи выбора офицеров; комитеты уже состояли исключительно из матросов.
Центральный комитет Балтийского моря, или сокращенно – «Центробалт», возник несколько позднее и состоял из уполномоченных от отдельных частей флота и портов, например: бригад линейных кораблей и крейсеров, Минной дивизии, Кронштадтского порта и так далее… Устав его был выработан на первом съезде представителей Балтийского флота в Гельсингфорсе. Центробалт сразу же стал домогаться полноты власти и вел непрерывную борьбу со штабом флота и самим командующим. Имея энергичную поддержку в центральных революционных инстанциях, он понемногу стал захватывать административную часть, а впоследствии даже добился того, что должность командующего флотом была вообще уничтожена и вся власть передана ему[27]. Соответственно с ростом значения Центробалта увеличивался и его состав, почти исключительно состоявший из матросов (только вначале там был один офицер). Раньше скромно ютившийся на пароходике «Виола», он забрал теперь в свое распоряжение императорскую яхту «Полярная Звезда», а потом – и «Штандарт».
Члены Центробалта по своему умственному развитию были несколько выше комитетов, но настроены значительно резче в революционном духе. В специальных вопросах техники морского дела они ровным счетом ничего не смыслили. На этот комитет возлагались все отрасли управления флотом, кроме одной – оперативной; главным образом, конечно, политические дела.
Вопросы разбирались секциями; незначительные – ими же и решались, а более важные обсуждались на «пленарном» заседании всего комитета. Если вопрос был чрезвычайной важности, когда комитет не хотел брать на себя всей ответственности, то назначалось общее собрание вместе с судовыми комитетами или представителями от различных кораблей.
Мне пришлось быть на одном «пленарном» заседании Центробалта на «Штандарте». В столовой яхты, еще совсем недавно роскошной, а теперь уже сильно загрязненной, сидело около тридцати человек, весьма мало похожих на матросов. Это были какие-то дегенераты, с невероятными прическами, одетые, как придется: кто – просто в тельниках, кто – в синих фланелевых рубахах «навыпуск» и так далее. Часть из них сидела, развалясь, вокруг стола и нещадно дымила папиросами; другие же полулежали на диванах вдоль стен. Председатель, читая рассматриваемые вопросы, часто путал содержание и немилосердно коверкал сложные слова; произношение их, видимо, доставляло ему огромное удовольствие. Когда дело шло о каком-нибудь сложном техническом вопросе, члены «собрания» слушали его очень рассеянно; такой вопрос проходил быстро, без всяких прений и споров, хотя бы и был чрезвычайно важен для флота. Но стоило только зайти речи о понятной сфере, как – о жалованьи, обмундировании, отпусках, кормлении и в особенности о политике, моментально из-за каждого пустяка поднимался настоящий «сыр-бор»: прения, споры и в конце концов – личная перебранка отдельных членов комитета. Страсти то разгорались, то остывали. Нередко в таком сумбуре слов и понятий предлагались самые курьезные постановления и с серьезным видом обсуждались в течение долгих часов. Это было заседание детей, старавшихся походить на взрослых.
Так началось коллективное управление – сначала отдельными кораблями, а потом и всем флотом. История всех стран и веков осудила и доказала полную абсурдность такой системы управления военной силой. Но революционные деятели упорно проводили этот принцип и старались на разных собраниях и митингах доказать его жизненность, ссылаясь на недоверие масс к единоличному управлению. Этим они достигли того, что флот стал разлагаться и терять боеспособность. Впрочем, так как их цель заключалась именно в этом, то они только избрали более верный и скорый способ действий.
Следствием процветания комитетов явилось обсуждение вопросов о выходах в море и на стрельбу, о зимовке, относительно выполнения приказаний о постановке мин или какой-либо другой боевой операции и тому подобное. Часто команды отказывались исполнять приказания, полученные и от самого командующего флотом. Например, «Слава» пошла в Моонзунд только после целого ряда уговоров; заградитель «Припять» в самый решительный момент защиты Кассарского плеса отказался идти ставить заграждение, а тральщики отказывались работать. Можно много еще насчитать подобных случаев, явившихся следствием коллективного управления.
В то время как одна часть флота находилась на передовых позициях и готовилась оказать сопротивление врагу, другая – «митинговала» в тылу.
Главное старание агитации было направлено на то, чтобы ни в коем случае не допустить единения офицеров с матросами, дабы последние не могли подпасть под их влияние.
Когда после переворота стало ясно, что в Гельсингфорсе и Кронштадте офицерство больше не опасно, то есть не пользуется никаким влиянием, сейчас же должное внимание было обращено и на Ревель. Как выше упоминалось, переворот носил там совершенно мирный характер, и офицерство пока не утратило влияния на команды.
В конце марта и в начале апреля там уже началась усиленная агитация, очень умно рассчитанная на более или менее воинственное настроение части команд. В городе и на кораблях стали циркулировать упорные слухи, что среди офицеров есть много германских агентов, причем указывалось на всех офицеров с иностранными фамилиями. Это возымело действие. Были арестованы: начальник 4-го дивизиона миноносцев, командир миноносца «Пограничник», начальник 2-й партии траления, заведующий обучением отряда подводного плавания и один летчик. К целому ряду других офицеров с иностранными фамилиями были предъявлены обвинения в «шпионаже».
Этого было мало. Вскоре всюду стали распространяться и другие слухи, слухи о злоупотреблениях при кормлении команд и ремонте кораблей. Команды с жадностью ухватились за них, рассчитывая получить деньги, которые можно было бы поделить между собою. Без всякого основания подверглись аресту бывшие ревизоры «Рюрика», «Баяна», «Двины» и многих других кораблей, а несколько командиров оказалось под подозрением.
Хорошие отношения сразу начали портиться; возникло недоверие. Видя опасность такой агитации, офицеры стали было энергично бороться против нее, но из этого ничего не вышло.
Одновременно с арестами на кораблях произошел и еще один инцидент, но уже в городе, с адъютантом коменданта крепости. Его команды не любили за строгость. Во время переворота он, предугадывая месть, хотел скрыться из Ревеля, но был задержан и привезен обратно. Сперва его посадили в командный карцер, но потом решили перевести в береговое арестное помещение и среди белого дня повели туда под конвоем четырех матросов. Собравшаяся вокруг толпа переобула его в лапти, повесила другую пару на шею, а в руки заставила взять метлу. В таком виде она провожала его, награждая побоями, до самого арестного помещения. Ни конвой, ни члены «советов» нисколько не пытались прекратить это бесчинство.
Этот инцидент дискредитировал офицерство и, пройдя совершенно безнаказанно, позволял поднять голову его врагам. Одним словом, Ревель стал догонять Гельсингфорс и Кронштадт.
Следующими причинами обострения отношений между офицерами и командами на флоте послужили вопросы о снятии погон и уничтожении званий кондукторов и сверхсрочнослужащих.
Офицерство очень дорожило своей исторической формой, которая уже больше века держалась на флоте, но, понимая момент, готово было подчиниться требованию об ее изменении. Этот вопрос был особенно взвинчен на 2-й бригаде линейных кораблей, «каторжной бригаде», где едва не произошли новые эксцессы.
Для срочной ликвидации этого вопроса в Гельсингфорсе было собрано общее собрание морских и сухопутных офицеров.
Собрание вышло очень многолюдным и бурным. Офицерам воочию пришлось убедиться, что и в их среде далеко не все обстоит благополучно.
Так, генерал-майор Алексеевский, говоря с эстрады, сорвал с себя погоны и бросил их на пол со словами: «Довольно!.. я не могу больше носить царских погон: они давят мне плечи… Если вы думаете, что они для меня что-нибудь значат, то жестоко ошибаетесь…» Офицеры были прямо ошеломлены диким поступком седого генерала, который так легко отрекся от всего того, чему служил всю свою жизнь…
Не менее позорное выступление было и со стороны подполковника корпуса гидрографов А. Ножина. Он тоже сорвал свои погоны, тоже бросил их на пол, но пошел еще дальше: стал топтать ногами… «Эта проклятая эмблема царской власти жжет меня, – истерически выкрикивал он, ударяя себя в грудь. – Я всегда стыдился этой ливреи и краснел за нее, встречая товарищей – борцов за свободу…»
Было ясно, что своим поведением и Алексеевский, и Ножин рассчитывали обратить на себя внимание присутствовавших тут же представителей совета рабочих, солдатских и матросских депутатов. На протесты возмущения некоторых офицеров Ножин, потрясая кулаками, начал уже выкрикивать угрозы о «расправе». Тогда председатель собрания категорически потребовал от него прекратить подобное выступление.
В силу создавшегося положения, собрание решило послать своих представителей к командующему флотом с просьбой разъяснить им его отношение к вопросу. В ответ на это Максимов сорвал с себя погоны и сказал, что он издает приказ об их уничтожении. Тогда собрание, во избежание новых эксцессов, приняло резолюцию – немедленно снять погоны и надеть нарукавные нашивки. Однако в последующие дни было много случаев, когда на улицах Ревеля и Гельсингфорса толпы солдат и матросов нападали на офицеров, не снявших еще погоны.
Так обстояло дело с погонами. Второй вопрос – о кондукторах и сверхсрочнослужащих – был гораздо серьезнее. С их уходом флот лишался своей главной технической силы, а они между тем выбрасывались на улицу, без всяких средств к жизни; в большинстве же случаев это были многосемейные люди. Все они долголетней практикой приобретали огромный опыт и являлись лучшими помощниками офицеров по всем отраслям техники. Упразднением этих корпораций был нанесен непоправимый вред боеспособности флота: он оказался без главных специалистов.
Агитация против кондукторов и сверхсрочнослужащих велась очень упорно. Она была основана на том обвинении, что при прежнем режиме они играли роль «жандармских и полицейских агентов», так как обо всем доносили по начальству. Подобная агитация имела огромный успех, и жизнь этих бедных людей на кораблях, в особенности на больших, прямо висела на волоске. Никто, кроме офицеров, за них не заступался; меньше же всего в этом отношении сделал командующий флотом, хотя, казалось, кому, как не ему, было важно не допустить проведения такой меры. Заступничество офицеров имело, конечно, скорее отрицательный, чем положительный, результат. Командующий флотом, с такой же легкостью, как снял погоны, издал приказ и об уничтожении этих корпораций.
В числе других революционных реформ Временного правительства нельзя не отметить еще признания им переименования командами своих кораблей.
От самого зарождения нашего флота с наречением имен кораблям была связана особая традиция. Имена давались обыкновенно в честь верховных вождей флота, в честь его героев, в память былых побед и Святых, в дни которых были одержаны эти победы. Когда корабль за старостью кончал свою службу, погибал в бою или при крушении, то его именем назывался какой-либо из вновь строившихся кораблей.
Таким образом, славные имена не терялись, а переходили из поколения в поколение, и каждый корабль имел свое прошлое, свою историю. Со старым именем в молодой корабль как бы вселялась душа его предшественника; к нему переходили его былые заветы и традиции. Его экипаж гордился делами своих предков и старался в свою очередь поддержать их славу, вплести новые лавры в их венок.
Имя корабля всегда было дорого для личного состава. С военно-воспитательной точки зрения это имело огромное значение.
Когда вспыхнула революция, команды под влиянием всеобщего угара принялись переименовывать свои корабли на революционно-демократический лад. В большинстве это коснулось тех кораблей, которые носили имена императоров или императорские титулы.
Так, линейный корабль «Император Павел I» был переименован в «Республику» и маститый «Цесаревич» – в «Гражданина».
В этом отношении особенно старался «красный» Кронштадт. Старый линейный корабль «Император Александр II», некогда – гордость России, принимавший участие в подавлении мятежа на острове Крит, получил название «Заря Свободы»; учебное судно «Рында», представитель еще парусного флота, совершившее не одно кругосветное плавание, превратилось в «Освободителя».
Немного позже совершенно новый эскадренный миноносец «Владимир» был назван «Свободой», а учебное судно «Двина» стало опять «Памятью Азова»: это имя было отнято у него за бунт в 1906 году, во время которого команда перебила офицеров.
Не миновал той же участи и Черноморский флот. Новым линейным кораблям были даны следующие названия: «Императору Николаю I» – «Демократия», «Императрице Екатерине Великой» – «Свободная Россия» и «Императору Александру III» – «Воля». Мне лично пришлось наблюдать в Цусимском бою гибель предшественника последнего из этих кораблей. Весь разбитый японскими снарядами, без труб и в дыму непрерывного пожара, он шел во главе эскадры вместо выбывшего из строя флагманского броненосца «Суворов». Его минуты были сочтены; он кренился все больше и больше. Но перед тем как совсем уже перевернуться, «Император Александр III» послал противнику еще один, последний залп… С него не спасся ни один человек.
Линейный корабль «Пантелеймон» и крейсер «Кагул» получили прежние названия – «Князь Потемкин Таврический» и «Очаков», которых они лишились за бунт в 1905 году. Однако вскоре первый был опять переименован, на этот раз уже в «Борца за свободу». Имя «великолепного князя Тавриды» было сочтено недемократичным.
Только случайно старик «Ростислав», самый образцовый корабль Черноморского флота, всегда высоко державший знамя верности, избег той же участи и не был переименован в «Единение». Сначала ему ничего не угрожало, но потом вдруг нависла опасность. В Севастополь приехал сын известного предводителя бунта на «Очакове» в 1905 году лейтенанта П. Шмидта. Ему устроили торжественную встречу. Увидев на ленточках у некоторых матросов надпись «Ростислав», Шмидт сказал: «“Ростислав” – да? Ваш корабль это грязное пятно на всем Черноморском флоте: он усмирил “Очакова”, а его команда расстреливала моего отца…» Поднялся страшный галдеж. В тот же день на «Ростиславе» экстренно собрался судовой комитет. Долго спорили, кричали, и дело доходило чуть ли не до драки, но ни на чем не порешили и по случаю ужина отложили заседание до следующего дня. На следующий же день вопрос утратил остроту и как-то больше уже не поднимался.
Все эти новые официальные названия прививались плохо. Они мало что говорили флоту и совершенно не выражали лица корабля; даже сугубо революционные матросы часто называли свои корабли старыми именами.
Одним из характерных явлений революции было возникновение на флоте бесчисленных союзов политического и профессионального характера. Объединялись решительно все «товарищи»: музыканты, шоферы, доктора, фельдшера, санитары, чиновники и так далее. При объединении они прежде всего должны были выяснить свое отношение к революции, показать свое «политическое лицо», или иначе – «платформу».
Эти союзы сейчас же принимались вырабатывать для своих членов новые права; повышать ставки заработной платы или жалование, уменьшать число рабочих часов и вести непримиримую борьбу с какой-нибудь организацией «буржуев». Это называлось защищать интересы своей корпорации. Чем демократичнее был союз, то есть чем из более низших служащих он состоял, тем имел больший успех в своих домогательствах. Например, «союз санитаров» забрал главную роль в госпиталях; «союз фельдшеров» оттеснил докторов; «союз вольнонаемных служащих портовой конторы» вмешивался в управление портом и так до бесконечности.
Офицерство было меньше всех подготовлено к борьбе за свои права и прерогативы. Кроме того, насколько приветствовались всякие профессиональные союзы, настолько косо смотрели на «объединение» офицеров. Революционные власти видели в этом опасность для «завоеваний революции» и зорко следили за офицерами, ограничивая все их попытки возвысить голос в свою защиту. Если же кто и нуждался в защите, так это именно офицерство, которое безнаказанно подвергалось оскорблениям, арестам и всевозможным притеснениям.
В Гельсингфорсе, где положение офицеров было особенно тяжелым, среди них возникла идея организовать тоже союз, но без всякой политической окраски. Однажды они собрались на учредительное собрание. Про это сразу стало известно Совету рабочих, солдатских и матросских депутатов, который сейчас же прислал своих представителей. Они стали доказывать, что раньше чем составить союз, офицеры должны установить «платформу», чтобы демократия убедилась в их искренности. Как ни старались офицеры доказать, что они стоят вне политики и беспрекословно исполняют распоряжения Временного правительства, члены совета упорно стояли на своем и стали угрожать, что не допустят образования союза. Пришлось изобретать «платформу». Какой же могла быть платформа офицеров? Воспитанные в понятиях старых традиций и старого духа, они тем не менее не могли не считаться с обстановкой момента. Поэтому им оставалось только принять платформу законности, права и порядка.
Платформа вышла несложной. В ней не говорилось ни про «завоевания революции», ни о всемирном пролетариате и власти советов, но только о подчинении Временному правительству. Местным демагогам она не понравилась: они остались при убеждении, что офицерство – ненадежно и что за ним надо посматривать.
В то время политика настолько вскружила всем головы, что нельзя было подойти даже к самому простому вопросу, чтобы не потратить бесконечные часы на споры о политической платформе.
Характерным примером в этом отношении явился 1-й Всероссийский съезд офицеров армии и флота в Петрограде. Созвал его Петроградский союз офицеров, кстати настроенный очень «революционно». Офицеры съехались со всех концов России, но, конечно, офицеров тыла было больше, чем с фронта. Приехали и морские офицеры от флотов всех морей.
Кадровые офицеры фронта и морские просто понимали задачу, а именно – что они должны выяснить общее состояние армии и флота, свое положение после переворота и выработать то направление, которого следует держаться. Другие же офицеры, главным образом из недоучившихся студентов, еще с университетской скамьи зараженных социализмом и политиканством, требовали прежде всего выяснить отношение офицерства к революции. Полились нескончаемые прения. Каждый старался блеснуть красноречием и преданностью «завоеваниям революции». Заседания тянулись по десять – двенадцать часов в сутки и привели только к тому, что все разделились на три группы: первая стояла на платформе Временного правительства, вторая – на платформе Совета рабочих и солдатских депутатов и третья – вне политики, то есть «дикие».
Когда же наконец через неделю обсуждение платформы закончилось, то на остальную программу осталось всего три дня. Ее, конечно, пришлось скомкать, благо к тому времени многие уже разъехались. Съезд кончился ничем. Он только внес в души многих офицеров горькое разочарование в возможности единения офицерства.
Несмотря на все препятствия, все же на Балтийском флоте возникли два офицерских союза: один в Ревеле, а другой, позже, в Гельсингфорсе. Впоследствии они слились вместе и просуществовали до перехода флота в Кронштадт.
Роль этих организаций была очень незначительной, так как офицерам нельзя было даже громко заявлять свое мнение; иначе союз разогнали бы сейчас же. Да и само офицерство как-то мало приспособлялось к политике и к подобным организациям относилось весьма скептически, прибегая к ним только в случаях большой опасности.
Вышеописанный период охватывал конец марта, апрель и начало мая и, таким образом, совпал с приготовлением к летней кампании. Пока что флот еще держался, и те корабли, которым надлежало быть в Рижском заливе, вышли туда своевременно. Другие работы по восстановлению позиций были тоже выполнены, и, таким образом, в техническом отношении обороноспособность Балтийского театра оставалась нормальной.
Конец мая и июнь ничего нового не принесли; положение было по-прежнему неопределенным и служило отражением событий в Петрограде. Во всяком случае, настроение было далеко не спокойным. Работа по «углублению революции» шла полным ходом, и команды левели с каждым днем. По адресу Временного правительства все громче и громче стали раздаваться брань и угрозы.
Тогда среди офицеров на флоте преобладал еще взгляд, что Керенский, бывший одновременно и главой правительства и военно-морским министром, является исключением из общереволюционного синклита. У нас на него смотрели как на «русского Монка». Впрочем, не одни только морские офицеры ошибались в оценке Керенского: о его «удивительной порядочности и честности» почему-то твердила вся Россия.
Поэтому, когда на флоте стали усиливаться большевистские течения, то, чтобы в Петрограде не заблуждались относительно истинного положения на нем, офицерский союз послал к Керенскому делегацию из двух лиц.
Приехав в Петроград, эти офицеры явились на квартиру морского министра, где в то время жил Керенский, и объяснили цель своего приезда. Им было предложено несколько обождать в приемной, так как «министр завтракает». Прождав час, офицеры спросили, долго ли им придется еще ждать. Оказалось, что «министр лег немного отдохнуть». Прошел еще час. Опять напоминание о своем существовании. Ответ гласил: «Министр уже встал, но спешно вызван на митинг. Он сказал, что скоро вернется». Только через полтора часа в приемную вошел дежурный офицер, который наконец сообщил, что Керенский просит пройти в кабинет, куда сейчас придет.
Керенский вошел туда, окруженный целой свитой, со снисходительно-величественной улыбкой на лице. Поздоровавшись с делегатами и пригласив всех сесть, легким наклоном головы он дал понять, что готов слушать.
Один из делегатов начал подробно излагать положение вещей, которое и тогда имело уже катастрофические симптомы. Казалось бы, эти сведения не могли не интересовать морского министра и главу государства. Ведь ему говорили офицеры, только что прибывшие с места и отлично знакомые с состоянием флота. Кроме того, это была не случайная беседа, а специальное сообщение уполномоченных от офицеров Балтийского флота; таким образом, их устами как бы говорили все наши офицеры.
Проговорив несколько минут, делегат взглянул на «министра» и… осекся. На бледном, бесцветном, с маленькими глазками лице «народного вождя» он прочитал не только безразличие, но и смертельную скуку: скоро ли, мол, меня оставят в покое… Было ясно видно, что ему решительно все равно и до делегатов, и до пославших их офицеров, и до самого флота.
Несколько минут длилось глубокое молчание. Офицеры ждали со стороны Керенского хоть малейшей реплики, чтобы знать, продолжать ли говорить
Офицеры вышли в полном недоумении и молча переглянулись. Они поняли, что если во главе армии и флота останется присяжный поверенный, то добра ждать нечего. Пожалуй, любая делегация от «товарищей-матросов» с требованием об увеличении жалования или пайка встретила бы другое отношение, но что за смысл «возиться» с офицерами!
Увы! У власти стоял не «Монк», а просто… Керенский.
Июль ознаменовался тем, что Временное правительство наконец отстранило от командования флотом Максимова и назначило на его место контр-адмирала Д.Н. Вердеревского. Смена не обошлась без инцидента. Максимов сначала категорически воспротивился этому. Он был поддержан сильно обольшевистившимся дредноутом «Петропавловск», который даже ультимативно заявил, что откроет огонь по «Кречету», если только в должность вступит новый командующий флотом. При этом «Петропавловск» демонстративно поднял второй флаг командующего флотом.
Адмиралу Вердеревскому пришлось долго уговаривать Максимова. В конце концов, тот согласился и послал телеграмму на «Петропавловск», которой «умолял» спустить флаг и подчиниться новому командующему. Инцидент был исчерпан, и адмирал Вердеревский вступил в командование.
Новый командующий хорошо понимал положение, в котором находился флот. С первых же шагов ему стало ясно, что едва ли теперь, после хозяйничанья Максимова, можно что-либо изменить к лучшему. Дни проходили в непрерывных переговорах и уговорах: на разных кораблях то и дело возникали самые невероятные конфликты и недоразумения. Только и приходилось что-нибудь улаживать, объяснять, разъяснять и доказывать.
В это время в Гельсингфорсе собрался 1-й съезд представителей всех портов и частей Балтийского флота. Приехали и кронштадтские представители, из-за которых начались новые недоразумения. Они требовали введения мер демократизации, самочинно проведенных ими в Кронштадте: уничтожения кают-компаний и передачи их в пользование матросов, уничтожения чинов, и, наконец уничтожения должности командующего флотом. Только благодаря представителям Минной дивизии, бригады крейсеров и влиянию самого командующего флотом удалось отклонить эти пожелания.
В начале июля в Петрограде вспыхнуло первое восстание большевиков. Временное правительство очутилось в очень критическом положении и в момент паники потребовало от командующего флотом немедленной присылки нескольких миноносцев. Центробалт энергично восстал против поддержки правительства, и команды не пожелали идти. Тем временем правительство одержало верх. Почувствовав под собою почву, оно потребовало от адмирала Вердеревского отчета и приказало ему явиться в Петроград.
Адмирал немедленно отправился туда на миноносце и по приходе сейчас же поехал на квартиру морского министра. Там его встретил только дежурный офицер, хотя всем заранее уже было известно о его прибытии. Дежурный офицер ничего не мог объяснить толком и имел растерянный вид. Вдруг через несколько минут в комнату во главе солдат вошел караульный офицер, который объявил адмиралу, что он арестован именем Временного правительства. Вердеревский был отведен в одну из пустых квартир в доме Морского министерства.
Этот арест страшно возмутил не только офицеров, но и команды. Немедленно был потребован отчет уже от самого Керенского. После нескольких настойчивых запросов наконец пришел ответ, что адмирал обвиняется в государственной измене и что для разбора дела назначено чрезвычайное следствие. Первые дни казалось, что ему угрожает серьезная опасность, но потом как-то вышло, что следствие ни к чему не привело, и адмирал был выпущен на свободу, а позже даже сделан морским министром.
Вместо адмирала Вердеревского на должность командующего флотом был назначен самый популярный в то время адмирал – начальник Минной дивизии Л.В. Развозов.
Его назначению радовались все офицеры и команды, ибо он как нельзя лучше подходил для роли командующего флотом в такое тревожное время.
Стали надеяться, что ему авось что-нибудь удастся сделать для флота.
Действительно, первое время как будто начался просвет. Адмирал умел влиять не только на команды, но даже и на демагогов из различных комитетов и советов. Он как бы забрал комитеты в руки, тем более что им очень сильно импонировала та поддержка, которую находил Развозов в командах миноносцев.
26 августа в Петрограде опять вспыхнуло восстание. Сперва даже нельзя было разобраться, кто против кого восстал, но понемногу стало все выясняться. Оказалось, что Керенский, предварительно сговорившись с генералом Корниловым, когда дело дошло до действий, жестоко спровоцировал и предал генерала. В свое оправдание он разослал по всем армиям и флоту юзограмму, в которой говорилось, что Корнилов потребовал от него передачи всей полноты власти с тем, чтобы по своему усмотрению составить новое правительство. «Усмотрев в этом предъявлении требований угрозу завоеваниям революции, – писал Керенский, – я, для спасения Родины, Свободы и Республиканского строя, по уполномочию Временного Правительства решил принять энергичные меры».
Поделиться книгой: