— Повидла, привет. «Ты не знаешь, где живет девчонка с овчаркой?» — хотел спросить Блюм, но постеснялся, потому что… «Потому что, что?» — думал он, доставая ключи.Он не знал, чем себя занять и куда себя деть. Он смотрел в окно, видел снег и пустой двор, в то же время не видя ничего. Отрешенно разглядывал в прихожей старую электропроводку на изоляторах, узор трещин на обоях и штукатурке, корешки книг, сучки на дубовом паркете и лыжи, вечно стоящие в углу. А видел он перед собою только темные глаза Гани Энгельгардт. И как ни старался, мог он в них разглядеть лишь слабую искру любопытства, научный интерес лаборанта, замыкающего электрическую цепь, когда электроды приделаны к обезглавленной лягушке. «А я?» — неопределенно спрашивал Митя самого себя, и снова не находил себе места и не находил ответа. «Как перед казнью, — думал он, считая время до встречи с ней, — вот у приговоренного к смерти остаются, скажем, сутки. И мог бы прожить их нормально, а оказывается, что псу под хвост». Он покружил по квартире, остановился на кухне, смолол кофе. Зажег газ неудобными спичками из кафе «Боливар», где Боливар был похож на Багратиона. Выпил чашку кофе. Понял, уже когда выпил, что забыл почувствовать вкус.
Сунул чашку под ледяную воду. На кухне проснулась жирная муха и улетела в комнату. «Муха зимой — к покойнику», — подумал Блюм и полез за пневматической винтовкой в кладовку. (Велосипеды, довоенный фотоувеличитель, тулуп норвежского пограничника и ненужные теперь уже пачки журналов «Иностранная литература»). Вынул винтовку из чехла. Потом гонялся за мухой и стрелял жеваной бумагой. Бдынь! Бдынь! Убил ее возле дядькиного шкафа — мокрое пятно и лапки по краям.
В шкафу Кирилла Сергеевича стояли три бутылки виски времен короля Якова, невнятные альбомы Ватто, Буше и Фрагонара. Вообще всякий хлам по восемнадцатому веку. «Вот бюст известного Марата, работы, ежели припомню, Мирабо…» Фотография маленького Блюма в Кёльне. Beatles SongBook, Manet. Мане — это понятно, Мертвый матадор. Сароян, Бабель, Довлатов. Азбуки-классики. Оден, Бродский, Лосев. «Три поросенка». Ротов, Мигунов, Семенов, Карлов. «В долинах Рингваака». Неожиданный Бахтин «Проблемы поэтики Достоевского». «Что, у Достоевского были проблемы с поэтикой?» — подумал Митя, доставая папки с листами рисунков и гравюр. «Ага, вот. Последняя дядькина торговая тема: художники-любители восемнадцатого века. Разительная непосредственность и смелость замысла. Относительная дешевизна и экстравагантность».
Зная, что ему надо потратить как можно больше времени, и с четырехлетнего возраста, когда его забрали из детского дома, приученный к правильному обращению со старыми вещами, Блюм пошел убирать винтовку и помыл руки.
Положил папку с рисунками на стол, зажег лампу. Развязал тесемочки. Вдохнул запах старой бумаги. Вот они. Не слишком-то бережно их Кирилл Сергеевич и хранил. Отломанный уголок от какого-то листа. Вот они, неведомые шедевры неведомых служителей Феба.
Крестьянские дети, играющие с петухом. Гравюра. Честно сделано. Видно, что петух, петушиный хвост и лапы со шпорами интересовали гравера несравненно более, чем дети.
Рисунок тушью: дворянская усадьба. Безвкусное рококо эпохи регентства. Добросовестные завитушки. Раздавленный комар почти в центре. Пятна плесени. Ба! Женский силуэт в окне? Кто она? Не видно. Тайная любовь? Роковая страсть артистической натуры? Загадка. А вот разгадка: еле видно, на заднем плане кот идет по забору, думая, куда поставить лапу. Гнездо ласточек под крышей и сами ласточки. Женский силуэт — подробность и деталь, как завитушки рококо. Не более. Хотя, и не менее.
Неожиданная акварель. Крестьянки в платьях и шапках, слушают бородатого мужика в штанах, играющего на дудке. Называется: «Marsyas und nimphen». А может nimchen?
Вот оттиск с недоделанной доски. Но видно, что руку приложил человек знающий. Батальная сцена. Генерал на коне. Голова у генерала большая — умный человек. В сущности, можно узнать кто, генералов было не много. Артиллерия изготавливается к бою. Орудийныя лафеты в подробностях. Щетина штыков. Кто ж такие? Панин в Кишиневе бьет турка? Непонятно. С изнанки? Какая неприятность: штамп румянцевского музея. Краденый лист. Нехорошо.
Сатирическое изображение Павла Петровича. Хамство девятнадцатого века. Попробовали бы при жизни императора.
Вот явная коммерческая удача Кириллы Сергеича: матушка Екатерина въезжает в имение Чернышова-Безобразова. Кудрявые дерева, лошади цугом, свита, арапчата. Граф Чернышов едва ли не в домашнем платье. Ах, не ждали. Милая непосредственность. Красивая сетка линий, глубина, свет. Вот еще. Того же мастера. Рисунок пером. Женщина ловит корзинкой речных амуров. Они с рыбьими хвостами, крылышками и с кривыми татарскими луками. Речная замысловатая флора. Один наиболее зловредный амур с торчащим кверху хоботком, похожим на бобовый стручок, целится стрелой в женщину. У нее ямочка на плече. И ремешок сандалии развязался. И, как полагается, туманная римская даль: храмы на Овощном рынке, Форум, храм Венеры и Ромы и даже Колизей — верхушка стены. Облака. И все это тростниковым пером. Ах-ах.
Да, в Ганю бы такой стрелой. Он снова начал думать о ней. Вспоминал ее слова. Искал подтекст. Скрытый смысл. Обижался. Радовался. Чувствовал, как его руки обнимают шею Мухтара. Пугался, что забыл ее лицо. Пугался, что она его обманет и не придет послезавтра к трансформаторной будке. «А зачем тогда она сама назначала мне встречу?» — думал измученный Блюм, перекладывая гравюры, уже не глядя.
Прошел еще один пустой день.
Вечером вернулись Кирилл Сергеевич и тетка, для которой у Мити не было имени, и он всегда звал ее Madame. Привезли с собой запах старого дома и ненужные кабачки, подаренные соседями. Говорили об эстетике кабачка и тыквы. Отвергали цукини за брутальную зелень и компромисс с огурцом. Рассказывали про дачу, пустые поля и калину под снегом. В сущности, хорошо рассказывали. Дядька показывал в лицах, как ранний дачный снегирь поет нестройной военной флейтой и какает одновременно.
Пел Демона, страдающего запором. Madame сияла глазами. Ели приготовленную Митей к их приезду курицу с антоновкой. Ели с аппетитом, хвалили.
Митя ушел к себе поздно. Сквозь сон слышал бесконечные дядькины телефонные разговоры:
— Ну что ты! Хороший парень… Возраст такой.
— Да.
— Да, конечно.
— Что? …Нет. А, как интересно…
— Ты же знаешь, Лёша, каких трудов… да…
— Вытащить его…
— Не то что родительских прав… вытащить из детского дома…
— А ты думал? Конечно, дорого.
— Малера? В Лондоне? Почему?
— Анна Нетребко. На зальцбургском фестивале в «Травиате».
— Сашеньке привет! Обнимаю. Спасибо. Обнимаю.
— Лиля, привет, дорогая!.. Миша поступил?
— Ах, вот как… Взяли, но… Ха-ха-ха… Смешные подлецы, забавные. Главное, взяли.
— Твой крестник? В порядке. Отличная собака! Гроза диверсантов.
— Старый уже, сколько лет прошло. Я же его подарил. Подарил. Ты…да что ты… перепутала…ты всё забыла. Как переехали, я его сразу подарил. Старый пес, важный.
— Нет, Лиля. Приезжай к нам… нет, не скоро… Первого декабря приезжай… я покажу тебе, как жарят карпа.
— Ты не умеешь, прости.
— Лиля, целую.
Потом с кем-то еще.
— Тридцать восемь на двадцать шесть… в свету. Да.
— Да. Пятьсот десять евро.
— Перо. Четыреста восемьдесят. Нет. Нет… В багетной мастерской. Что? В любой валюте.
— Твердым советским рублем. Тридцать четыре десять. Евро растет немного. Один двести семьдесят шесть… Помилуйте, какая может быть курсовая… нет. Какая может быть курсовая разница при такой сумме… Ааа. Принципы? Понимаю.
Блюм проснулся в шесть. Маялся все утро. У трансформаторной будки был в половине восьмого часа, и замерз как черт. Она появилась почти ровно в восемь, и он проворонил ее приход. Ганя, как и обещала, была в черном. Абсолютно новый бушлат с явно серебряными пуговицами, юбка ниже колен, колготы, башмаки с серебряными пряжками, косоворотка и кепка. Всё черное. Руки в черных перчатках. Черный клатч. Две простые белые гвоздики.
— Здравствуй, Блюм.
— Привет, Ганечка.
— Отправляемся к Скобельциным в гости. Нам туда, — и она указала на машину, стоявшую возле будки трансформатора под брезентовым покрывалом.
— Ты мне нужен, — сказала Ганя игриво, — ты мне нужен, чтобы снять брезент.
Блюм развязывал негнущимися от холода пальцами затвердевший от мороза и времени шнур. Долго возился с какими-то штрипками. На Блюма нападала куча снега. Он кое-как стащил тент и даже попытался его свернуть. Запихнул в багажник. Замучился, но зато разогрелся, чему был искренне рад. Под брезентом стоял старый-старый «Москвич-407» зеленого цвета с красным флагом на капоте. Одно колесо заменяли кирпичи.
— Нас повезут на буксире? — спросил Блюм, — там колеса нет.
— Всё будет отлично. Упряжка единорогов… — она забралась за руль.
— Закрой глаза.
Ганя, вероятно, повернула ключ зажигания, зажужжал стартер, немного тряхнуло и заложило уши, но мотор не завелся.
— Кондуктор с лесенки кричит: Конец маршрута! Бобкин-стрит! — радостно прокричала она.
— По Бобкин-стрит, По Бобкин-стрит, Шагает быстро мистер Смит, — произнес Блюм изменившимся голосом. Машина стояла у кирпичной кладбищенской стены. Тишина. Другой воздух…
Не было ни будки, ни двора, ни Москвы… Тишина… Вековые липы, кресты под снегом, старые венки. Косогор кладбища, за оградой белое поле, простор, поворот черной быстрой реки среди сивого бурьяна и ветел. Крыши деревни за пригорком. Ползущая точка машины вдалеке, возле леса. Ныряющий полет сороки.
Баранка руля, обмотанная синей изоляцией. На капоте мерзлые листья, припорошенные снегом.
— Знаете, Митя, — сказала Ганя и тронула его за плечо, — если бы вы посмотрели хоть раз на меня такими чудесными удивленными глазами, какими вы смотрите сейчас на могильные памятники и серенький пейзаж окраины Торжка…
— Не надо сцен ревности…
— Joe le taxi…У тебя была когда-нибудь девушка, возившая тебя на кладбище на ЗИЛе-130?
— Ты первая.
— Спасибо, ты очень галантен.
— Это портал?
— Начитался фантастики. Какой тебе портал? Это «ЗИЛ». А был «Москвич».
— Махнули не глядя. Мы могли бы попасть в ДТП, а у тебя прав нет.
Они спрыгнули на утоптанный снег. Их уже ждали. За деревьями, оградами и несколькими надгробиями каких-то недавно убитых бандитов стояла по-африкански жизнерадостная толпа человек в двадцать-тридцать.
Неизбежные в таких случаях бабки, слетающиеся на запах свежеразрытой земли. Поджатые вурдалачестые губки в красной помаде и истерическая скорбь в глазах с жаждой гнусности и скандала. Платки с изображением восточного огурца, либо цветов. Подсолнечная шелуха на снегу.
Толстая девочка, застрявшая головой в прутьях могильной ограды.
Оркестранты, которых били в детстве, случись им произнести слова «бескорыстие» или «трезвость».
Человек в мохеровом кепи и клеенчатой тетрадью в руке. Поэт?
Тощая кладбищенская алкоголичка с папиросой. В трикотажных брючках-клёш. Со стремительной походкой и нервным отдергиванием ступней от земли, как будто ей по ногам стреляет из кольта герой вестерна.
Тут же рядом явный американец с улыбкой до ушей, в шляпе и клетчатой байковой куртке. Кольт где-то спрятан. Его жена — приличная дама с хорошо стриженой сединой и ручным хорьком за пазухой. Их взрослая дочь, успешно победившая прыщи.
Смеющийся гигант в волчьей шубе.
Черные парижские пальто нараспашку, красные шарфики, белые сорочки без галстуков. Средиземноморский загар.
Несколько черных морских шинелей. Не нараспашку. Шарфики белые. Фуражки, опять же, черные. Желтые рукоятки кортиков. Уверенность в себе, как у торпедных крейсеров.
Роковая грузинская девушка, прямая как палка. В мягких солдатских сапогах невероятной дороговизны. Глаза лани.
Чудесным образом — треугольные шляпы и плащи до пят.
Зелено-золотой батюшка. Махры люрекса на рясе. Немного смущен и растроган. Смахивает слезу. Улыбается.
На двух табуретах гроб. Белый и длинный. Не видно, кто лежит.
Смех. Женщина с русалочьими глазами стреляет в воздух из охотничьего ружья. Бд-жжж! Вороны срываются с ветвей, падает снег клоками. «Мария Аполлинарьевна умерла», «Баба Маня умерла, царство ей небесное», «Слава тебе, Господи, наконец-то», «Наша Фея Карабосс помереть изволила, спасибо ей». «Детки! Ганя, привет! Рады вас видеть! Что же папенька не приехали?» «Здравствуйте! Поздравляю!» Имена, лица. «Очень приятно». Скобельцин, Волков, Штуц, Михайловы. Русалке поднесли еще патронов: Бах! Бах! — эхо по деревьям. Отец диакон тащит ведро в облаке пара. Кружки в пакетах. Горячий пунш в ведре поджигают, синее пламя охватывает его целиком. Снег тает под ним. «Так погребали они конеборного Гектора тело».vi «За Фею Карабосс, за Бабу Маню!» «Ура!» Бах! Бах!
Бабки в платках завыли, но неудачно. Русалка Катя шарахнула.
Бах! Бах! Тлеющие пыжи падали с небес. «…от смерти к жизни, и от земли к небеси…» «Да налейте ей пунша в стволы! Пусть перестанет палить!» «Не мешай Кате стрелять! Что тебе в том! Стрельни, Катенька, стрельни. Нажми курочек!» Бах! Бах! «Перестань, ты оглушила меня совсем!» «Пацифист недобитый!» «Ничто нам не урон, и смерть — приобретение» Бах! «А она вправду умерла?» «Иди, потрогай!» «Мертвая, как селедка» «Вот счастье» «А вскрытие делали?» «Катя!!!» Бд-жжж! Бд-жжж! «И остави нам долги наша, яко и мы оставляем…» Бд-жжж! Бд-жжж! «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». «Заряжай!» «Прилетел в Стокгольм, Миша звонит: Фея Карабосс издохла!» «Не лезь к Тамаре! Тамрико, иди сюда, я тебя поцелую!» «Блюм, дорогой! За тебя! Будь здоров! Давай!» «Молодец!» «За Фею Карабосс!» «Маслинку возьми» «Да делали ей вскрытие, делали!» «Ха-ха-ха!» «Сам Алишер Мансурович прилетал» «В Торжке аэропорт?» «Ибрагим Ганнибалович» Бд-жжж! «Чертова баба!» «И что?» «Ничего: от старости. Таблеточек перебрала. Так, микроинфаркты, поджелудочная железа не очень была» «Ненаучно» «Ей столько лет. Что ненаучного? А вся эта история, это что — научно?» Бд-жжж! Бд-жжж! «Я ехала домой. Двурогая луна…» «Какой ты всё-таки гад» «Далекий благовест…» «Как живется в сопредельных сатрапиях?» «Заутреннего звона» «За Скобельциных! За мичмана» «Господи, помилуй» «Без числа согреших, Господи, помилуй и прости…» «Прошла жизнь…»
Бд-жжж!!! Бд-жжж!!! «Перчатки потерял» «Орешков возьми» «А не пора ли ее похоронить?» «Кого?» «За Бабу Маню!» «За нее, за старую сволочь!» «Прости ей прегрешения вольные и невольные». Треуголки двинулись ко гробу, чертя палашами борозды на твердом снегу. Толстая девочка, освобожденная из плена, пинала ногами стреляные гильзы. Оркестр грянул «Амурские волны» и заглушил всех. Батюшка плакал. Его утешали морской офицер, отобравший у него кадило, и Тамрико. «Прощай, Баба Маня, старая карга!» «Прощай!» — люди подходили, улыбались, целовали покойницу в лоб. Бабки решили, что пора всплакнуть, но на них рявкнули. Бабки заткнулись.
Митя был счастлив. Кладбище чуть покачивалось перед ним. Он держал за руку Энгельгардт, не желая отпускать ее руки никогда. Она прислонилась к нему плечом.
— Ах, Митя… Дурачок.
— Да. Не больно-то умен.
«Пора!» «Где молоток и гвозди?» «А вот, упали. Туточки они!» «Нельзя же так!» «Что нельзя?» Бд-жжж! «Опять!» «Мария Аполлинарьевна любила выпить. Надо положить ей с собой!» «Не превращайте похороны в языческий шабаш!» «Пошел к черту!» «Я вызову тебя на дуэль» «В нынешних изменившихся обстоятельствах звучит как угроза» «Гааа-спада!» Раздобыли две огромные пластиковые бутыли из-под минеральной воды. Наполнили пуншем. Залили саван вином. Плеснули еще и подожгли. Гроб пылал изнутри. «Лучше гореть в пунше, чем в аду!» «Потушите Бабу Маню» Пламя сбили, присыпали снежком.
Заколотили, наконец, гроб. Кинули в глубокую могилу старые медяки царской чеканки. Веревки, опускание в яму. Краткая борьба с поэтом, желавшим прочитать стихи. «Не-е па-а-кида-ай меня, весна»… — Кате надоело стрелять, теперь она поет.
С кладбища гурьбой, под барабанный бой. Рассаживание по машинам и автобусам.
Поющих бабок на форде увозит в сторону Выдропужска мастерский шофер Михалыч. Их больше никто уже не встретит. Краткая поездка. Блюм сидит, прижавшись ногой к ганиному бедру. Приехали. Ржевская улица. Дом Скобельциных. С мезонином. На бугре. Каменный низ, бревенчатый верх. Задняя часть дома одноэтажная. Угощения различные. Блины. Тосты за мичмана. Ганя пристраивается помогать по хозяйству. Тело русалки Кати покоится в креслах, им завладевает поэт, оказавшийся лысым без головного убора. Поэт читает стихи. Русалка не внемлет. Американская победительница прыщей неправдоподобно играет на фортепиано Лунную сонату. Тамрико левой ноздрей пускает ей в лицо сигаретный дым. Толстая девочка поскальзывается на эклере. Общий гвалт. Ловля сбежавшего хорька. «Где я раньше мог вас видеть?» «В Севастополе в двадцать первом году» «Будьте любезны, оливье» «Селедки?»
Блюм вылезает из-за стола и идет бродить по дому. Дом стар и приличен. Голландские изразцовые печи. Книжечки. Ганя на кухне. На буфете среди фаянсовых фигурок лежит сабля. Порыжелый темляк увешан сморщенным кайенским перцем. На зеркалах простыни. Хороший портрет хозяйки маслом. Блюм заходит в комнату с книгами, карандашами, чертежной доской и всяким хламом. На столе тетрадный листок в клеточку. Рисунок пером. Речные амуры. Набросок. Та же рука. Рядом еще. Речные амуры! Елки-палки. Очень талантливый художник. Эпоха, стиль. Поразительно! Просто поразительно! Блюм хотел поделиться своим странным открытием с Ганей. Пришел на кухню, увидел завязки фартука у Гани на пояснице… попытался положить руки ей на плечи, получил под дых локтем. Нарисовал майонезом в миске салата сердце. Ганя приделала к митиному сердцу ботву из петрушки… Ему было мучительно сладко стоять рядом с ней.
Потом они бродили по Торжку. Разглядывали старинные деревянные дома, обшитые тесом, шириною в пол-аршина, кованые гвозди и прочие странности, неведомо как сохранившиеся. Из подворотен позапрошлого века высовывались собачьи носы. Носы были, вероятно, нынешние. Пришли к Архангельской церкви. Михаил архангел был изображен рядом со входом. В руке огненный меч.
— Вот он, — сказала Ганя, — ангел загробного мира. Запомни это лицо.
Они ушли, мимо сосен на холме, по косогору забрались к Борисоглебскому монастырю. Ударил колокол. На колокольне звонила молодая женщина. В наушниках. Чтобы не оглохнуть. Не звонила, а так: дин-дон. Только по делу. А кругом тихо, даль чиста. Роскошь венецианского запустения. Спускаясь по булыжной мостовой, покинули холмы.
Тверца текла быстро, в бурунах, перекатах и водоворотах. Пахло печным дымом.
— Я люблю эту реку. Тут голавли водятся, — хрипло сказала Ганя.
— Ты любишь рыбу?
— Только о любви и думаешь… — она отвернулась и заплакала. Митя стал неловко и растерянно ее утешать.
Поделиться книгой: