Пит Рушо и Олег Деев
Время Ф
Упавший с табуретки чайник разбудил Митю Блюма. Был вечер. Лужа на паркете отдавала акварельной кровью московского самоубийцы. Закат холодно горел над Бусиновской горкой. Солнце плавило шиферные крыши, антенны и голые ветки тополей. Облака пара от труб ТЭЦ закрыли небо, за окном пролетела стая галок, и всё померкло. Блюм напрасно посмотрел на часы. Было темно. Шум электрички стих — стало слышно, как у соседей гудит кран.
«Почему я раньше ее никогда не видел?» — подумал Блюм, и его сердце упало в лед.
… Он заснул незадолго до рассвета, под ворчание самых первых пустых холодных автобусов и бубуханье мусоровоза. А теперь Митя проснулся; наступала ночь. Серая войлочная тишина накрыла его душу.
«Встает на западе Аврора», — Митя Блюм вылез из-под одеяла, ноги после вчерашнего футбола болели.
Черный домовой гном, вышедший из туалета, прошлепал прямиком по луже, оттолкнув в сторону чайник. Митя запустил в него тапком, но не попал. Гном улизнул под шкаф. Он, как всегда, не спустил за собой в уборной.
…Митя Блюм учился в колледже имени пророка Иеремии на факультете Частного бытия. Специальность его называлась «Пассивное противодействие средствам электронной коммуникации». Учился на тройки, рисовал в тетрадке карикатуры на товарищей, нежные девичьи шеи с завитушками возле ушка и пистолет парабеллум. В исторической библиотеке в Старосадском переулке Митя все больше разглядывал альбомы Модильяни, читал Сервантеса и «Жизнь господина де Мольера» в ЖЗЛ советских времен.
Осенний праздник Изгнания и Любви отмечался в колледже танцульками. Декан факультета Полезных убийств, брат ордена Иисуса Станислав Сигизмундович Кржевич сказал несколько откровенно фальшивых торжественных слов «по случаю», и вечер начался.
Уже через полчаса несокрушимая сила женского обаяния оторвала от студента Блюма всех его приятелей, он заскучал. Спустился в вестибюль. Обнаружил на стене сто раз виденный план эвакуации в случае пожара, в рамке и под стеклом, и стал смотреться в него как в зеркало. План эвакуации сорвался с двух шурупов и грохнулся на пол. Стекло разбилось. Пронзительно и однообразно крича, уборщица Тетя Люся стала собирать осколки. Блюм попытался приделать на место уцелевшую часть плана. Чьи-то руки пришли ему на помощь. Помогать взялась рыжая девушка в красной маечке на лямках и в голубых джинсах. Вся она была какая-то летняя, не по сезону. В веснушках. Несла чушь и больно наступила белой кроссовкой Блюму на ногу. Не переставая орать, Тетя Люся прогнала их танцевать, грозя веником вслед.
Они хорошо провели время. Ночью студент Блюм провожал Рыжую девушку до дому. По дороге они зашли на автобусную остановку возле железной дороги, где в будке жила толстая собака Найда. Поговорили с Найдой. Разбудили вонючего, с надписью adidas на спине, бомжа, спавшего прямо на газоне. Разбудили, потому что боялись, что он замерзнет и околеет на осеннем ночном морозце. Митя тыкал в него палкой на расстоянии, пока тот не проснулся.
— Ты умрешь, — сказал бомж, показав на Блюма земляным морковным пальцем.
Рыжая девушка достала из рюкзака десять рублей.
— Он все равно умрет, моя красавица! Я неподкупен! — адидасовец взял деньги, скрутил трубочкой и засунул себе за щеку.
Потом они еще немного послонялись, видели одинокого ночного негра на велосипеде. Около дома Рыжей девушки росла яблоня-дикушка. Яблоки еще виднелись кое-где. Постояли под яблоней, держась за руки. Потом она ушла. Блюм смотрел, как она поднимается по лестнице. Рыжая девушка остановилась у окна лестничной клетки, наклонилась и покрутила попой. Блюм рассмеялся. На третьем этаже зажегся свет. Всё.
Мите было холодно, но хотелось пройтись. Теоретические мысли о счастье проплывали в его голове. А мысли о счастье, как мы знаем, и есть счастье.
Блюм шел от дома Рыжей девушки по малознакомым закоулкам. Мимо помойки. На помойке шуршали кошки, а может быть крысы. Мимо голубятни с кряхтящими во сне голубями. Мимо котельной. В котельной играло радио.
Незаметно для себя Митя вернулся к колледжу. Во дворе, на хоккейной коробке, в свете прожектора Андрюха Сорокин и Макс играли в футбол с какими-то мужиками. Митя присоединился. Сначала была просто какая-то возня, никто не понимал, кто с кем и против кого. Потом вдруг игра наладилась, появился азарт. Блюм исполнил два подката и даже забил гол. Забил случайно.
Уже совсем под утро игроки выдохлись. От них валил пар, одежды были грязные и потные.
— Пока, — сказал Андрюха, — я пошел домой.
— Пока.
— Атос, Портос, до скорой встречи. Арамис, прощай навсегда. ii
Они расстались. Блюм вернулся домой. Точнее, подходя к своему подъезду, он отчетливо увидел, что дверь открылась на левую сторону, и вышла собака – желтоватый с сединой старик немецкой овчарки, а с ним девочка необыкновенной красоты в черном комбинезоне и шарфе домино. Она не взглянула на Блюма. Сам он дверь открыл в нормальную сторону, ничего не понял и поднялся к себе на грохочущем лифте, потому что устал. Комбинезон и собака стояли у него перед глазами, пока он отделял в кармане ключи от мелочи и носового платка, отпирал замок и вылезал из куртки. Про давешнюю Рыжую девушку Блюм даже не вспомнил.
Его дядька и тетка уехали на дачу. Дом был пуст. Митя согрел на плите чайник, нарезал бутербродов с колбасой, принес еду на табуретке поближе к дивану. Путаясь в чашке, бутербродах, «Кладбищенских историях» и одеяле, он заснул. Во сне его поцеловала красивая девушка в шарфе домино и сказала: «ты умрешь». Блюм проснулся. Был вечер. Гном пованивал из-под шкафа.
Митя полез в душ, газовая колонка зашумела, от пламени пошло тепло, стало уютно. Блюм в мыльной пене распевал «Отцвели уж давно», бесконечно скреб себя мочалкой, чистил зубы и разглядывал себя в запотевшем зеркале. «Какой же ты всё-таки, — думал про себя Блюм, — Рыжую позабыл-позабросил, ай-яй-яй. И не стыдно?… Забыл девушку. Не стыдно? — Нет, не стыдно».
Потом он вытерся и пошел на кухню сушить голову в духовке, радуясь одиночеству и возможности не одеваться.
Обновленному после бани Мите захотелось на мороз, он вышел на улицу.
Покрутился во дворе, мечтая увидеть черно-белый шарф, но затея была сомнительной. Начинался снегопад, сквозь хлопья туманно светила луна. Он пошел через опустевший рынок, по жуткому подземному переходу под Николаевской железной дорогой, мимо палатки с надписью «живой баран», где висела туша, хоть и не живая, но баранья, подцепленная крюком за ахиллесовы сухожилия. Отстраненно размышляя о крюке, Блюм углубился в страшный старый парк у Грачевской усадьбы, с болотом посередине. На болоте под снегопадом дремали утки, и стыли пустые бутылки. На пригорке возле ворот была братская могила, с тяжелым каменным монументом. Тонны кубического погребального бетона покрывали тощие тела погибших. На этом памятнике малыши любили рисовать цветными мелками свои важные каракули. Под каракулями были похоронены солдаты и командиры, умершие в 41-ом году от ран в этом чертовом Грачевском госпитале. «В таком месте я бы точно умер», – подумал Митя, представляя стрептоцид, мазь Вишневского, грязные бинты, стоны и удобство похоронной процедуры: вот госпиталь, а вот яма в парке.
Как ни пытался Митя найти хоть какую-то прелесть в Грачевской усадьбе, у него ничего не получалось. Здание пугало диким барокко ривьеры, железными серыми скульптурами, имперскими вечнозелеными туями и полным отсутствием людей за оградой. Сама же чугунная ограда, к ужасу Блюма, почти везде хорошо сохранившаяся, имела вид поникших и побитых морозом ушей вампиров. «Как страшно», — думал Блюм, проходя мимо еще более ужасной пятиглавой церкви с медной кровлей в виде циклопической шапочки Дюймовочки из «Веселых картинок». Параноидальная дисгармония кричала из каждого изгиба неуклюжего сооружения. «Предчувствие революции в русской церковной архитектуре конца XIX века», — подумал Митя и пошел в сторону платформы Моссельмаш. Возле станции, при подходе к мосту, женщина тащила тяжеленную сумку. Митя посмотрел на нее с сочувствием.
— Молодой человек, — сказала она, — помогите пожилой старушке, не откажите, так сказать, в любезности.
И Митя не отказал, так сказать, в любезности. Женщина оказалась проводницей. Ее поезд отдыхал между рейсами как раз на этой станции под мостом. Длинный пассажирский состав изгибался на запасных путях. Блюм с сумкой поднялся по лесенке в вагон. Проводница поблагодарила его и усадила в угол купе.
— Сейчас я тебя, мальчик, чаем напою, — сказала она. Женщина была совсем не «пожилой старушкой», но намного старше Мити, скорее всего, годилась ему в матери. Она была чуть грубовата, но красива. «Может, она надеялась на что, а я — дурак — полез», — подумал Митя. Она потрепала его по голове: «Мальчик какой симпатичный, маленький совсем. Ничего, щас чаю сладкого… бутербродов с икрой… Подружка во Владивосток каталась. Икры чемодан… двадцать банок привезла… литровых». Она стала умело по-домашнему хлопотать, с каким-то неуловимым всероссийским говором, выспрашивать деликатно, почему он шатается впотьмах один, что да как. Самое, как всегда важное: кто родители? братья-сестры? хватает ли денег на жизнь? Не пьют ли в семье? И Блюм неожиданно для себя не стал ничего врать, а стал рассказывать, звеня ложкой в стакане, что живет с дядькой и теткой. Дядька мелкий торговец антиквариатом, хитрец и спекулянт, тетка непонятно кто, читательница детективов, в детстве закончила не то балетную школу, не то кружок хореографии при дворце пионеров. Когда-то Блюм хотел дознаться про своих родителей, но толком у него ничего не получилось. Его дядька, Кирилл Сергеевич, сказал, что отец разбился на машине на Минском шоссе. А позже почему-то называлось Дмитровское. Про маму тоже говорили что-то невнятное: физический институт в Долгопрудном, рак, Каширка. Смерть. Иногда упоминалась версия с больным сердцем. Еще у Блюма была бабка, выжившая из ума, которая всегда жила в доме престарелых и внуком не интересовалась. Митя приходил изредка к ней. Это была молодящаяся мумия средних лет, и Блюму иногда казалось, что именно она и могла быть его матерью. Но бабка не расспрашивала Блюма ни о чем, вспоминала о Плеханове, Троцком, Володарском. Рассуждала о Елизавете. Курила, держа сигарету тонкими пальцами, за разговором подолгу забывая затягиваться и стряхивать пепел. Спрашивала, умер ли Брежнев. Получив утвердительный ответ, смеялась от души. Потом мастерски, с достоинством рассказывала пару всегда свежих неприличных анекдотов и отпускала Блюма восвояси.
Вот о чем рассказывал Митя красивой проводнице, а она смотрела на него с материнской нежностью, намазывала красную икру на хлеб с маслом и приговаривала «ну, ничего, ничего»… Они простились. Митя поднялся на моссельмашевский пешеходный мост, стараясь определить, где стоит ее вагон, но не смог. В поезде топились печки, над составом в стылом воздухе поднимался каменноугольный дым дальних странствий. Цыганская тоска проникла в сердце Блюма. Он посмотрел на мост. По мосту сквозь падающий снег к нему шла девочка со старой немецкой овчаркой. На девочке был оливковый шарф и свежий комбинезон, в точности повторявший прежний.
— Привет, — сказал Блюм.
— Здравствуй, — ответила она, а овчар ткнулся ему носом в колено, — ты
— Да, — ответил он, потому что если ответить «нет» с такой рожей, то все равно не поверит, и потом, разве не кружил он во дворе полчаса назад, в надежде встретить ее?
— Время фейхоа, — сказала девочка, что-то доставая из кармана, — в это время Михаил-архангел выходит по первому снегу искать потерявшиеся души умерших. Шутка. Будешь?
— Что это?
— Фейхоа. Ешь.
Они были очень вкусными, со смолистым привкусом тропиков.
— Они немытые, — сказала девочка, — не боишься умереть от тифа?
— Нет. А ты?
— Мне это не грозит. Пойдем на собачью площадку. Мухтара прогуляем.
Зачем идти ночью в дальнюю даль на собачью площадку Блюм не понимал, но, наверное, так было надо.
гласила надпись. По площадке бегал пожилой мужик — живчик и пошляк, в цветастой куртке и бейсболке. Он подавал четкие команды энергичному дураку-стаффорширу.
— Виктор Петрович, здравствуйте! — окликнула его девочка, — я Ганя Энгельгардт.
— Здравствуйте, Ганя! Как приятно! Да вы не одна. А!
— Блюм, — коротко прервал его Митя и поклонился.
— Папа просил передать…
— Что наш театр закрывается, нас всех тошнитiii, — себе под нос сказал Блюм.
— Папа просил вам передать, Виктор Петрович, — сказала Ганя, цинично доставая из все того же кармана несколько двадцатидолларовых купюр. Мужик взял деньги. На запястье у него оказалась золотая цепь. «Я думал, таких чуваков уже не осталось», — проворчал Митя. Виктор Петрович подошел к скамейке, где у него аккуратно стояла суперская спортивная сумка. Стряхнул снег, извлек из кармашка маленькую аптечную коробку и передал Гане.
— Спасибо, — сказала она, — до свидания.
— Не болейте! Ивану Карловичу привет!
— Непременно!
Они ушли. Овчар устал и тяжело переставлял ноги.
— Это ветеринар, — сказала девочка, как бы извиняясь, и показала глазами на свою собаку.
— Вот Колчак… — почему-то сказал Блюм, сам себе вдруг напомнив свою маразматически-альцгеймерскую бабушку, — вешал на фонарных столбах. Ветеринаров, наверное, тоже вешал. И, может быть, правильно делал.
— Не надо, — сказала Ганя, — не надо.
Снег валил теперь хлопьями. Ганины вьющиеся темные волосы закурчавились от снега еще сильнее.
— Простудишься, — сказал Митя.
— Черта лысого, — ответила она, — хочешь, я покажу тебе снежного ангела?
— Да.
Она выбрала ровное место на дороге, где снега было уже на четверть, и мягко упала прямо на спину, расставив руки крестом. Потом она помахала на снегу руками вверх-вниз. Блюм встал перед ней на колени, нагнулся и поцеловал в губы. Он увидел ее открытые темные глаза.
— Ты что-нибудь почувствовал? — спросила Ганя.
— Смолистый привкус тропиков, — ответил он.
— И все?
Митя задумался, как ответить?
— Ты здесь что-нибудь почувствовал? — она ткнула его кулаком в живот.
— Сердцебиение, тахикардия.
— Это всё физиология.
— А может быть не все?
Мухтар медленно ревниво втиснулся между ними. Лизнул Ганю в нос. Они сидели на снегу, с двух сторон обняв старика Мухтара. Снег кружился в свете фонарей.
— Вот, — сказала она, — снежный ангел Энгельгардт.
На снегу остался немного помятый отпечаток ангела.
Домой шли торжественно и молча.
— Мы идем как на казнь, — сказала она.
— Все так. Это жизнь. Мы обречены.
— Молчи, — мягко и не обидно сказала она, — ты ничего не понимаешь. Не говори.
— Хочешь еще раз меня увидеть? — спросила Ганя у подъезда.
— Да.
— Послезавтра у Скобельциных праздник. Я тебя приглашаю. Встречаемся… – она повертела головой, — встречаемся, — она ткнула пальцем, — шестого числа у трансформаторной будки в восемь утра. Я буду в черном. Не проспи.
Он попытался ее обнять. Она положила теплую ладонь на его лицо, и отстранила от себя. Он поцеловал ладонь.
— Просьба, — сказала Ганя.
— Не целовать?
— Не то. Я войду в подъезд. Не ломись за мной как ненормальный. Захожу я, потом ты. Понял, Блюм?
— Понял, Энгельгардт.
— Мухтар, домой! — она, как всегда, открыла дверь наизнанку. Стоя в дверях, прокричала:
— В восемь! — и скрылась. Было слышно, как лязгнула дверь лифта, и загудел мотор.
Блюм подошел к двери подъезда, открыл ее в свою обычную сторону. Вошел. Пол был сухим. Ни ее следов, ни следов Мухтара, тишина. Старый лифт за пыльной зеленой сеткой стоял на первом этаже. Пахло жареным луком и кошками.
Митя снова оказался один. Пытался понять, в какой квартире живет Ганя. Припоминал всех соседей, каких мог вспомнить. Остался в недоумении. Исследовал дворницкое хранилище метел и лопат, куда девочка с собакой могли, по его мнению, спрятаться. Идея с метлами оказалась абсурдной. Тупо стал подниматься по лестнице, размышляя о галлюцинациях и привидениях. Увидел собачью шерсть на заснеженном рукаве куртки. Наверху грохнула чья-то дверь, рассыпалось по ступенькам шаркающее эхо шагов. Сердце Блюма рванулось, но зря: это был Петька Повидла, вышедший покурить: в кальсонах цвета антик и с пачкой «Пегаса» в татуированной руке.
Поделиться книгой: