Воз
В тяжелом и большом походе Поля, деревни и леса. И буйным озорством в народе Звенят гармоник голоса. Любимый край лицом не светел, Темны вихры под картузом. И кто не понял, не приметил, Какую тягу мы везем! Пот человечий по березам, По каждому степному дню. Дай бог с таким беспутным возом Поладить доброму коню! Сермяжный, поднатужься, милый, Нам это дело не впервой. Какой же богатырской силой Ты развернулся, край родной! Но все еще дорога — в гору, За каждый мирный час — борьба. И вспыхивают наши споры, Как снега русского гульба. Одной рукой судьбу хороним, Другой — к мятежному штыку. Но голову мы не уроним, Не кинем в пьяную тоску. С любовью, будет час, помянем И наши дни и нашу кладь. И потому мы не увянем, Что не к лицу нам увядать! 1925
Земля родная
Артёму Весёлому
Не задаром жестоко тоскую, Заглядевшись на русскую сыть. Надо выстрадать землю родную, Для того, чтоб ее полюбить. Пусть она не совсем красовита, Степь желта, а пригорок уныл. Сколько дум в эту землю убито, Сколько вырыто свежих могил! Погляжу на восток и на север, На седые лесные края. «Это ты и в туманы и в клевер Затонула, родная моя!» Пусть желтеют расшитые стяги, Багровеют в просторах степных — Не задаром родные сермяги Головами ложились за них. Слышу гомон ковыльного юга, Льется Волга и плещется Дон. Вот она, трудовая лачуга, Черноземный диковинный сон! Не видать ни начала, ни края. Лес да поле, да море вдали. За тебя, знать, недаром, родная, Мы тяжелую тягу несли! Каждый холм — золотая могила, Каждый дол — вековая любовь. Не загинь, богатырская сила! Не застынь, богатырская кровь! В черный день я недаром тоскую, Стерегу хлебозвонную сыть. Надо выстрадать землю родную Для того, чтоб ее полюбить! 1926
Родник
Во мне забился новый, Совсем живой родник. Я человечье слово По-новому постиг. Оно звенит и плачет И чувствует как грудь И горю и удаче Предсказывает путь. Оно полно томленья, Отравы и услад, Когда живут коренья И листья говорят. Оно полно тревоги, Когда в бессонный час Заговорят не боги, А лишь один из нас. Оно светло, как реки, Как сонмы вешних рек, Когда о человеке Затужит человек. И нет доверья слову, И слово — пустоцвет, Коль человечьим зовом Не зазвучит поэт. Что мне луна, и травка, И сад прекрасных роз, И лиственная давка Черемух и берез! Постиг иное слово Я в буре наших дней: Природа — очень ново, Но человек новей! 1926
Дулейка[2]
В камышах шишикает шишига[3]: «Не купайся, сгинешь за копейку!» Дал шишиге хлеба я ковригу, А шишига мне дала дулейку. На дулейке только заиграю, — Все поля, вздохнув, заколосятся. Потемнеет нива золотая, Зашуршит, и сны ей тут приснятся. Позабудут странники убоги Долгий путь к угоднику Николе. Соберутся, сядут при дороге Во широком златозвонном поле. Я возьму чудесную дулейку, Заиграю звонким переливом. «Ой, ходила туча-лиходейка По родным невыхоженным нивам. Ой, гуляли буйные ватаги, Русь ковали в тяжкие оковы. Русь вязали пьяные от браги По полям опричники царевы! Ой, томились пойманные птахи По родному радостному краю. Отрубали голову на плахе Всенародно парню-краснобаю! Ой, взгляните, люди, на покосы: Не столбы ли виселицы видно? Ой, не волк ли пил господни росы, Не седой ли плакался ехидно?» Зашумело вызревшее просо, Распахнула зорюшка шубейку. Положивши голову на посох, Хвалят слезно странники дулейку. В камышах шишикает шишига: «Не купайся, сгинешь за копейку!» Дал шишиге хлеба я ковригу, А шишига мне за то — дулейку. 1917
Николай Панов
Агитатор
Всё тот же очерк той же кепки — И в летний день и к декабрю… Солдатский френч, простой и крепкий, И бахрома потертых брюк. И красноречья три карата, И веры в дело сто карат. Так зарождается оратор — Коммунистический Марат. Пусть не изжиты злость и ропот! Его душа всегда емка Для резолюций Агитпропа И для наказов из МК. Плывите в прошлое, недели! Сгорайте, вспыхнув, вечера! Оратор дней своих не делит На нынче, завтра и вчера. Вот утро — в дебрях книжной глуби. Вот день — езды, собраний, встреч. Вот вечера — в районном клубе Всегда продуманная речь. Снег. Месяц серебристорогий. Плакаты. Освещенный зал. И он придет — родной и строгий, Прищурив сквозь очки глаза. И, фраз корявых не отделав, Расскажет, прост и величав, Про назначенье женотделов И про здоровье Ильича. И, на записки отвечая, Платком стирая пот с лица, Проглотит полстакана чая, Сося огрызок леденца. Здесь тают дни, уходят даты. Здесь вдохновенье, свет и пот. Здесь выполняет агитатор Труднейшую из всех работ. 1923
Председатель завкома
Опишут все историки в очках, И внуки наших правнуков заучат: «Рабкрин… Ячейка… Ликбезграм… чека… Кредитованье… Школы фабзавуча…» Года труда, ученья и борьбы, Борьбы за счастье в новом, светлом веке… И кто-нибудь прочтет простую быль О незаметном, скромном человеке. Был истопник. Сжигал у топок дни. Окопы… Митинги… Опять окопы… И вот он вновь — бессменный истопник Рабочих мыслей раскаленных топок. Такая жизнь — для крепкого нутра. Нет перерыва в этакой работе: Не знать покоя с самого утра, Во все входя и обо всем заботясь. Он всем помощник. Всюду нужен он — Во всех цехах огромного завода, Пока стенных часов протяжный звон Не возвестит конец труда и отдых. Спешит в черед… Вниманье изощрив, Сидит в столовке, наспех пообедав. Страницы «Правды»… Бледно-серый шрифт… «Разруха… Фронт… Еще одна победа…» Нельзя глаза от строчек оторвать, Но бьется мысль (все призрачней и тише), Что где-то дома мягкая кровать, Жена и двое худеньких детишек… Сдави усталость длительным зевком! Из сердца вырви искушенья жало! Тебя зовет прокуренный завком С десятками докладов, просьб и жалоб… Пусть знают все: Невежества кору Сорвала со всего земного шара Вот эта пара заскорузлых рук, Коричневых от угольного жара. Пусть каждый, кто с историей знаком, Задержит мысль на той священной дате, Когда был создан первый фабзавком И первого завкома председатель! 1925
Сны Михаила Сизова
Нависшая сверху полночная мгла, Склоняется ниже и ниже. Зеленая лампа над гладью стола, Над грудой тетрадей и книжек. Над грудой тетрадей и трепаных книг, Над россыпью трудной науки, Усталый хозяин сутуло поник, Склоняясь на жесткие руки. …Зеленая лампа над гладью стола Из мглы вырывает церквей купола, Покатые крыши, густые сады, Плетни и лавчонки одной высоты, А дальше — плотина, реки полоса, Подорванный мост, дымовые леса. Солдат революции гол и разут. Вода в сапогах, под лохмотьями — зуд, Поднимешься — пуля зацепит. По глинистым лужам скользят и ползут, По глинистым лужам, густым, как мазут, Красноармейские цепи. Залегшие в городе, Из-за реки В упор наступающих бьют беляки. Шрапнельные кроют грома их, а ил Теченьем на сваи намыт там, Где красноармеец Сизов Михаил Карабкается с динамитом. «Военный резон беспощадно прост: Чтоб водную глубь не пройти нам, Белогвардейцы обрушили мост, Мной взорвана будет плотина. Мы вброд перейдем, мы ударим с низов… Кончай свое дело, товарищ Сизов!» Усталость тупая сжимает глаза… Сизов запалил, отступает назад. Язык шерстяной, небосвод жестяной, И взрыв ударяет горячей стеной. …Зеленая лампа, В тумане катясь, Внизу озаряет канавы и грязь, Покатые крыши, густые сады, Плетни и лавчонки одной высоты И выше, под куполом с алым платком, Недавнюю вывеску «Уисполком». У медного леса, в долине реки, Где глина, туман, буераки, Белеют — приземисты и широки — Строительные бараки. Раскинув быки, увеличив рост, Опять — где болотная тина — Повис над рекой металлический мост И строится вновь плотина. Строители мокнут в ночной реке, Скользят по крутому спуску… Немеет спина… В напряженной руке Измученный бьется мускул… И вот, откликаясь на чей-то зов, Худой, белокурый, длинный, Студент-практикант Михаил Сизов Шагает болотной глиной. Впрягается он, напрягается он, И смутной стеной надвигается сон. …Зеленая лампа, Блестя с высоты, Внизу озаряет мосты и сады. Сады над пролетом воздушных зыбей, Мосты — будто звенья бетонных цепей, И в блеске дорог, уходящих вдаль, Гранит полированный, стройная сталь. Железобетонный завод-исполин Вознесся в просторе цветущих долин. Он ширится, город огромный. Здесь труд победивший, стальной рукой Поставил над вздыбившейся рекой Электростанции, домны. В стеклянной кабине сидит в тишине Товарищ Сизов — Молодой инженер. Строитель стальных и бетонных лесов, Конструктор железных нервов. Сидит за работой товарищ Сизов, Способнейший из инженеров. Он кнопку нажмет — и задуют, рыча, Порывы электроветра. Скомандует — тысячесильный рычаг Гранитные взроет недра. Таким фантастическим и родным, Не знавшим вражеских орд, В садах и бульварах, Встает перед ним Социалистический город. Он в небо вонзается, как скала, Усильями дружных ратей… Зеленая лампа над гладью стола, Над россыпью книг и тетрадей. Сизов поднимается, свет погасив. Студент, от ученья усталый, Глядит как за окнами, свеж и красив, Рассвет разгорается алый. Он плавится — яркий, как будущий век, Весь мир переплавит он скоро. Товарищ Сизов! За десятками рек Скрывается будущий город… Ты новых веков набегающий вал, — Все ярче пылать и гореть им! В двадцатом году ты плотину взрывал, Ты строил ее в двадцать третьем! Работа растет. Перед нами опять Столетние чащи ложатся. За каждый участок, за каждую пядь Должны мы с врагами сражаться. Сражаться с врагами, мечты отогнав, Учитывать годы и миги… Сизов Михаил отошел от окна И сел за раскрытые книги. 1926
Дмитрий Петровский
Расстрел лейтенанта Шмидта
Есть на Черном жуткий остров Березань, Оковала его моря бирюза. Око вала поглядело и назад, Потемневшее, хотело убежать. Но туман, опережая, задрожал, Дрожь и слезы синю валу передал: «Ты хотела, ты просила, моря даль, Показать тебе казнимого в глаза?» Снялся стаей серых чаек злой туман. День сказал ему: «Гляди теперь туда, Где за далью прогремела даль дрожа: Там стоят четыре мачты мятежа…» Не гремит барабан ему в спину, Не звенят поясные кандалы,— На расстрел на рассвете выводили: Залп за залпом замер за морем вдали… Залп за залпом простучали и опять Повторились где-то в море миль за пять. Иль могилу волнам на море копать Стала бухта, как могила глубока. Чтобы век над нею плакать морякам, Облака теперь в глаза тебе летят! Облака глаза в слезах обледенят Над могилою твоею, лейтенант… Градом грохнет ряд зарядов раз-за-раз, Барабаня: «Где вы взяли тот наряд?» Зарядили, отступили шаг назад, Скулы сжали — ничего не говорят… Вот уж солнце побежало по столбам, Поспешало на пальбу не опоздать, Злой туман ему ресницы застилал, Горю с морем распрощаться не давал. Свежий ветер гнал на море вал на вал И сорочку, словно парус, надувал. Взмаха ждал он, моря запахом дышал, — Запах моря буйну душу волновал. Скоро, скоро там лопаты отзвенят, И сольется с бурей на море душа, С неба канет в море ранняя звезда — И не встанет лейтенант уж никогда. Даже волны повязали алый бант, Даже волны волновались за тебя, Даже волны заливали берега, Даже волны в Черном звали тебя «брат!» «Где вождь бури? Или умер ты за нас, Красногрудый черноморский лейтенант?..» Каждой полночью вздымаются моря, Над пучиною качая якоря. «Подо мною, — отвечает Березань, — Сквозь песок горят расстрелянных глаза, Ночью в море за звездой летит звезда, Ясных глаз им не посмели завязать…» А в потемках шел «Потемкин» на Дунай, Залпов слава за Дунаем отдана, И за залпом откатился алый вал, Лавой бросив синегубых запевал. И теперь не разыскать, не рассказать: Был привязан за столбами лейтенант. Сто солдат столбы срубали и ушли, И на острове не стало ни души. Он положен, по-морскому, под брезент, Чтоб песок морской очей бы не сгрызал, И «Очаков» выплывает по ночам, Чтоб в могиле лейтенант о нем молчал. Он молчит: не воскресают люди вновь. Смерть легла кольцом полярных красных льдов. И в арктическом затворе тихо спит Черным морем откомандовавший Шмидт. 1925
Елизавета Полонская
Тысяча девятьсот девятнадцатый
«Тревога!» — Взывает труба. В морозной ночи завыванием гулким Несется призыв по глухим переулкам, По улицам снежным, По невским гранитам, По плитам Прибрежным… «Тревога! Тревога! Враг близок! Вставайте! Враги у порога! Враг впустит огонь в ваши темные домы… Ваш город, он вспыхнет, как связка соломы. К заставам! К заставам!» Но город рабочий В голодной дремоте Лежит оглушенный Усталостью ночи, — Ведь долго еще до рассвета. Гудок не обманет: К работе гудок позовет, И к работе Он встанет… Ведь долго еще до рассвета. А враг уже близок, Враги у порога… «Тревога!» Как эхо, Как цепь часовых придорожных, Гудки Загудели гуденьем тревожным: «Не спите! Вставайте! Вставайте! Не спите! К работе! К винтовке! К защите! Не спите! Враг близок, Не спите! Враги у порога! Вас много. Вас много. Вас много. Вас много. Вставайте! Не спите! Вас много! Вас ждут! Вы рано заснули, Не кончился труд. Идите! Идите! Идите!» — Идут… Наверх из подвалов! На двор, чердаки! По лестницам черным Стучат башмаки. По лестницам узким Винтовкой стуча, Оправить ремень На ходу у плеча. «К заставам! К заставам!» И в хмурые лица зарницами бьет Над Пулковым грозно пылающий свод. 1920
«Не странно ли, что мы забудем все…»
Не странно ли, что мы забудем все: Застывшее ведро с водою ледяной, И скользкую панель, и взгляд Украдкою на хлеб чужой и черствый. Так женщина, целуя круглый лобик Ребенка, плоть свою, не скажет, не припомнит, Как надрывалась в напряженье страшном, В мучительных усилиях рожденья. Но грустно мне, что мы утратим цену Друзьям смиренным, преданным, безгласным: Березовым поленьям, горсти соли, Кувшину с молоком и небогатым Плодам земли, убогой и суровой. И посмеется внучка над старухой, И головой лукаво покачает, Заметив, как заботливо и важно Рука сухая прячет корку хлеба. 1924
Михаил Праскунин
Праздник
Сброшен хлам с могучих плеч, Бодро смотрит в степи око… С шумом вешнего потока Спорит радостная речь. Сброшен хлам с могучих плеч. Гроб пророков ныне пуст, — В прах разбит у входа камень… Не погас под спудом пламень Палачом сомкнутых уст, — Гроб пророков ныне пуст. Ткань зари — у всех наряд, Крепче меди грудь и чресла… Если Русь от сна воскресла, — Будет пир у ней богат. Ткань зари у всех наряд. Приходите все, кто юн, К нам на праздник, — хватит браги Мы теперь цари и маги Хмельных песен, звонких струн, — Приходите все, кто юн! Антон Пришелец
Мы победим
Мы победим, — Ни капли колебаний! Мы победим, — Вся сила только в нас! Уже встает над мировым страданьем Великий день в предутреннем тумане. Его прихода — Близок, близок час! Мы победим! Сыны труда и воли, Ведь только мы способны побеждать, Чья грудь и руки — В ранах и мозолях, Кто перенес цепей и пытки боли, Кто гордо шел за волю умирать. Смелей же в бой! Лучи свободы юной Пусть опьянят отвагою сердца. Заря зажглась! В бою, под град чугунный, Мы выкуем Всемирную Коммуну, Где будет мир и счастье без конца! Мы победим! Ни капли колебаний, Мы победим, — Вся сила только в нас!.. Они бегут, под гул и рев восстаний. Вперед! Победы, верьте, близок час! 1918
Интеллигенту
Мой друг, какое горе? Покинем ветхий дом: Навстречу юным зорям Пойдем! Ты слышишь Звон набата? Он нас с тобой зовет В семью родного брата — В народ. Пойдем. От мглы ненастья Так радостно идти И петь о близком счастье В пути. Во мгле передрассветной, На наш призывный звук, Раздастся звук ответный, Мой друг. Пойдем же, С бодрым взором И с верой в наш народ — Навстречу юным зорям, Вперед! 1918
Павел Радимов
Ильич на Клязьме
На Клязьме под ветлой тенистою Ильич Удит у мостика, а день весь голубой. На ближнем берегу, как будто бы на клич, С окрестности народ сбирается гурьбой. Ко всяким новостям все молодухи слабы, Из них и побойчей тогда нашлися бабы. Покоя не дадут они тут рыбаку, У каждой что-нибудь на сердце наболело. Ильич же отдых дал, должно быть, поплавку, Молодка говорит теперь совсем уж смело. А ветер ласково к воде гнет осокý, Лицо у Ильича улыбкой заблестело. Он позабыл улов, он позабыл реку, С народом говорит он про любое дело. 1923
Лесные поляны
В Лесных Полянах я. В них первый наш совхоз, И холмогорский скот растет здесь на племя. Богатый скотный двор чуть запушил мороз, Живет в нем бык Салют, железами гремя. За ним я назову коровьи имена: Материя, Мечта, Мимоза и Волна. В гурте обширнейшем у каждой имя есть. Уход же как в дому: тепло и чистота. Дояркам я скажу, — и то не будет лесть, — Что удался почин, и Ленина мечта Исполнилась и тут. Ведь литров всех не счесть Какие развезут в далекие места. Успех в большом труде, как радостная весть По нашей родине пройдет из уст в уста. 1926
Илья Садофьев
Вперед к победе
Весь мир — два грозных фронта, Два лагеря, два класса, Весь мир — арена битвы. Весь мир — они и мы. Мы — Армия свободы, Творцы счастливой жизни. Они — разгул насилья, Оплот гнетущей тьмы. Огонь и гул орудий… В борьбе непримиримой Они не ждут пощады, И мы ее не ждем. За ними — мрак и гибель, Над нами — солнце жизни, И торжество победы К нам ближе с каждым днем. Партия трудящихся, Родная большевистская, В боях дорогой верной К победе нас ведет. Товарищи, стремительней Вперед, за власть Советов! Над нами лучезарный Грядущий день встает! Ноябрь 1919
Заморина слободка
Земля, где я под отчей кровлей Увидел свет и вырастал, Где за излучиной коровьей Дремал бревенчатый вокзал, Где все проселки мне знакомы, И колокольня, и погост, Крыльцо родительского дома, Над речкой сгорбившийся мост… У пристани скучает лодка, Зовет в болото коростель… О мать, Заморина слободка, Отцов и дедов колыбель! Весною, в поле, на ночлеге, Под вечер тянет холодком, А ты на дедовской телеге Под синезвездным потолком… У шалаша, на огороде, Орава сверстников ребят, Стучит клюкой белобородый Утешный сказочник Ипат. И давней повести страница Поспешно память шевелит: «Степная скачет кобылица. Звенят тугие ковыли…» И бредить сказками Ипата Всю ночь, до третьих петухов… Не потому ль всегда ребятам Желанна радуга стихов?! Воспоминанья детства звали К родным местам, к родным полям, И паровоз в степные дали Бежал по гулким колеям! И так приветливо встречает Меня крутой степной народ, И прост и так необычаен Весенний гомон у ворот… Расспросы зреют урожаем, А где же дедушка Ипат, У шалаша ли утешает Ораву озорных ребят? Не омрачать бы мне вопросом Воспоминанье детских лет… Но каждый путник утром росным В траве оставит свежий след. И так на мой вопрос ложится Мужицкий ровный разговор, И новой повести страницы Раскрыл соломенный простор: «Ребята бредят многопольем, Разделывают целину, Своим задором комсомольим Под корень рушат старину. А в воскресенье на базаре Сноха слыхала от снохи, Что по ночам у них в разгаре Собранья, песни и стихи. И девки явно, без обмана, Задорно признаются там — Любили Бедного Демьяна, Когда читали по складам…» Ах, разве можно без волненья Внимать бесхитростным речам, Когда нащупано биенье Животворящего ключа! Заглянет ли в такую местность Тупая дедовская грусть, Когда улыбчивой невестой Глядит разбуженная Русь! Эх, не напрасно тяжкий молот Вздымали сотни крепких рук, И орудийный гул по селам Перекликался на ветру! Страна ль бедняцкого сословья Глядит в сыновние глаза, Где за излучиной коровьей Просторный каменный вокзал?! И мать, Заморина слободка, Села Серебряных Прудов, Идет уверенной походкой И четким шагом городов… И только в длинных небылицах Да на страницах старых книг — Скакать косматой кобылице Беспутьем ковылей тугих. 1918–1923
Старый рабочий
Хозяин боевых годов, Он знает души городов, Он знает тяжесть рабских дней И знал, какой тропой идти, О прямого не свернув пути. И внуку позднему стыдиться Не доведется в свой черед, Когда страница за страницей Он повесть дедову прочтет… Легко ль от отчего порога С котомкой горя на плечах Шагать ухабистой дорогой И след сельчанам намечать, И много-много лет в токарной Упругость мускулов пытать И на допросах у жандармов Лица позором не пятнать. Потом с острога на острог Выносливым упорством ног Простор Сибири проверять И силу воли не терять. И по тайге бескрайной снова Бежать, скрываться каждый раз, — Не потому ль черты лица суровы И необманчив зоркий глаз?! Не потому ль ударил час расплаты И раскатился гулом за моря И стала самой памятною датой В истории победа Октября! 1923
Алексей Самобытник
Революция
I Тебе б гигантским, тяжким ломом Дробить унылой жизни льды И поднимать мятежным громом Суровых пахарей труды. Тебе б дождей веселых бусы Рассыпать на землю, любя… Но робкие душою трусы Позорно предали тебя. Идя с опущенным забралом, В борьбе кружась, как муравьи, Они пред гордым капиталом Склоняли головы свои. И лживым, сумрачным покровом Тебя сковали на заре, Но ты рванулася и снова Весной запахло в Октябре. II Не ты ль на злобные утесы Взметнула гневные полки?! Как волны, движутся матросы И мечут гром броневики. Дрожит земля победным гимном, Аврора гордый шлет снаряд, — И падает надменный Зимний К ногам рабочих и солдат. А ты в лицо стальным декретом Бросаешь весело врагам: «Я вновь жива, вся власть Советам, Вся власть мозолистым рукам». Да будет дух твой вечно молод, Как в море пенистый прибой, — А в стяге Красном над тобой Горят, как солнце, серп и молот. Рабочий клуб
В раскатах будничного гула Мне отдых сладкий мил и люб, Недаром сердце потянуло В родной очаг — рабочий клуб. Сегодня там огромный митинг: Колчак разбит на Иртыше… Какие песни загремите В моей взволнованной душе?.. О, в тихом зале, тихо рея, Забрезжит Красный Петроград В просторах страждущей Кореи, В огне парижских баррикад… Кто жаждет солнечных сверканий Сквозь гнет кровавого дождя, За мной!.. И гул рукоплесканий Покроет старого вождя. А после — шум и разговоры: — Билеты? Есть. А кто поет? — Антанту ждут переговоры… — Эх увеличить бы паек! — Борьба и творчество — наш лозунг! — Ты прав, да, трудно воевать. Но, не изранив рук, и розу В саду весеннем не сорвать… — Семейство здесь? — Давно в деревню Отправил, горе с лишним ртом… Беседа музыки напевней Вокруг рокочет, а потом… К буфету двинется, качая Меня, толпа, чтоб в свой черед Добыть стакан несладкий чая И скромный, скромный бутерброд. Но грянет музыка, и дальний Утихнет гул в живой волне… А я в задумчивой читальне Один останусь в тишине. Чтоб у забытого мольберта, Достав заветную тетрадь, Под гул далекого концерта Стихи для «Правды» набросать. Григорий Санников
В ту ночь
Я помню кладбище железное большое: За городом, В широком тупике, Рядами черными стояли паровозы, Скованные сном. А перед ними храмом опустелым Уныло высилось кирпичное депо. Оставив службу, горны потушив, Ушли рабочие сражаться. Ушли… И длинные, пустые тянулись дни. Не громыхало, Не лязгало железо, Не грохотали молотки. И только дождь Пронзительный и пестрый Струился долго и упорно На это кладбище большое, На эту мертвую и сумрачную мощь. И вот не знаю — Видел ли во сне, Иль это все случилось наяву: Была осенняя глухая ночь, Была на кладбище густая тишина. Безмолвные стояли паровозы И, темный пыл в себе тая, Застывшим ужасом железным В пустые пялились поля. И вдруг гудок, Над мертвыми гудок тревожный Отчаянно заклокотал, И всколыхнулись паровозы в тупике. Тенями черными хватаясь За вспугнутую темноту И громоздясь и громыхая Вздохнули грузно. Пульсируя цилиндрами, Ударил в поршни мощный пар И регуляторы открылись. И поступью чугунной На рельсы налегая, Стенаньями и гулом И ревом разрывая мрак, — Резервной армией в чудовищном порядке Тронулись тревожно паровозы. Земля вздрагивала, Ширились, приподымались небеса, И отступающая луна Озаряла Железное восстанье паровозов… В ту ночь Рабочие вступили в город. 1922
Прощание с керосиновой лампой
Горяча заката киноварь. Вот с нее начать бы мне Сказ о лампе керосиновой, Об уездной старине. Пожилую, неприветную, Закоптелую, в пыли, Мне вчера подругу медную Из чулана принесли. За окном соборов зодчество Без крестов и без огней. Я затеплил в одиночестве Лампу юности моей. Сразу все былое вспомнилось: Ночи, зори, петухи, Золотое пламя «молнии» На мои лилось стихи. Покорясь пьянящим чаяньям, Дерзок, прыток и упрям, Я навек бросался в плаванья По развернутым морям. Я по странам неисхоженным С караванами шагал, Над стихами невозможными И смеялся и рыдал. Помнишь, лампа, время зимнее. Ночь. Беспамятство снегов. Девушке с глазами синими Говорил я про любовь. Ты всему была свидетелем. Но однажды в час ночной Догорела, не заметила — Я покинул дом родной. Тишину твою уездную, Сад с оркестром в полумгле И свою каморку тесную С кипой книжек на столе, — Все, что сердцу было дорого, Все оставил, разлюбил, И в огнях большого города В революцию вступил. Годы шли крутые, быстрые, Буреломные года. По стране рассветной выстрелы Грохотали… А когда, Вслед за песнею победною, Вспыхнул свет электроламп, Керосиновую, медную Отнесли тебя в чулан. Под портретом государевым Возле сваленных икон Отсияло твое зарево, Схоронился медный звон. Отошла в былое бедная Дней уездных тишина. Керосиновая, медная, Никому ты не нужна. Нынче всюду электричество. Край наш вятский знаменит. Но тот пламень твой лирический До сих пор во мне звенит. Попрощаемся, ровесница, Лампа юности моей. Передам тебя я с песнею В краеведческий музей. Будешь ты под черным номером Мало места занимать, Обо всем, что было-померло, Будешь ты напоминать. Может кто-нибудь задумавшись, Вспомнит ночи при огне И мечты мужавших юношей Там в уездной тишине. Горяча заката киноварь… И со всею стариной Город в славе керосиновой Потухает предо мной. 1928
Привет воде
Не в круговом ли бурь движении До розовых долин Аму Дошел песчаным наваждением Сахары огненный самум? Теченья рек границы сломаны, И где зеркалился узбой — Все оказалось завоеванным Песками, зноем и тоской. Невыносимое видение — Безводная сухая ширь. Из ночи в ночь ты шла, Туркмения, Вращая вековой чигирь. Ты на песках была распластана Страна неволи и беды, И солнце жгло, и ветер властвовал, И люди гибли без воды. Там в пустыне за колодцами, По беспамятным пескам Ходит, бродит вместе с овцами Одногорбая тоска. Ни воды, ни корма малого, А колодцы пусты. Только ветры, ветры шалые Да колючие кусты. Ой, кочевье невеселое, Суховейный, черный год! Горевал, повесив голову, В Кара-Кумах скотовод… И вдруг вода речная, полая Крутой, широкой полосой, Вода, как свет, в пустыню голую, В Келифский хлынула узбой. Привет воде! Цвети, Туркмения! Идет вода, кипит волной, И ей навстречу с упоением Шуршат пески на водопой. Там, где когда-то бесполезная. Бесплодная была земля, Машина поступью железною Открыла новые поля. И ныне там встают оазисы, И, славя первый водомет, Унылая пустыня Азии Сама себя не узнает. И ветром влажным, небывалым Шумит песчаный океан… Так здесь открытием канала Был начат пятилетний план. 1930
Сельская кузница
Кукует в кузнице кукушка — Кует кувалда по станку Свою докучную частушку: Ку-ку, ку-ку. Лучится утро чистой сталью, Звенит и вторит молотку, И над проселочною далью Ликует звонкое — ку-ку. Кудрявится вдали опушка Кустами кучными в шелку. Кукует в кузнице кукушка: Ку-ку, ку-ку. 1920
Дмитрий Семеновский
Товарищ
Весенним дыханьем, нежданно и ново, Меж нами промчалось заветное слово, Заветное имя одно: — Товарищ! — Как песня, звучит нам оно. То — песня во славу труда-миродержца, То — мост, переброшенный к сердцу от сердца, То — братьям от братьев привет. — Товарищ! — Прекрасней воззвания нет. Из темных подвалов, из глуби подполья Помчалось оно на простор, на раздолья Кипящих толпой площадей. — Товарищ! — То — новое имя людей. Лучистее взгляды, смелее улыбки. И кажется: майским сиянием зыбким Вся жизнь озарилась до дна. — Товарищ! — Мы — сила, мы — воля одна. 1917
«Юных глаз счастливое сиянье…»
Юных глаз счастливое сиянье И волненья радостного дрожь, Как заветное воспоминанье, Ты всегда в душе моей найдешь. Помнишь: увидала, подбежала, Хорошея сердцем и лицом, И сияла взором и дрожала Молодым сквозистым деревцом? И недаром в том правдивом взоре Так душа играла и цвела: На любовь, на радость и на горе Нежную ты руку мне дала. В дни сомнений, в дни разуверений Вспоминал я, милая, не раз Трепет твой безудержный, весенний, И сиянье необманных глаз. И когда на ложный путь разлада Мы сбивались, счастья не храня, Свет того девического взгляда Возвращал тебе всего меня. Дни летят. Весна сменилась летом, В листьях плод таится золотой. Ты лучишься новым ровным светом — Материнства теплой красотой. 1930
Никифор Тихомиров
Братья
Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты — мужик, Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. Я кую, ты пашешь поле, Оба мы трудом живем, Оба рвемся к светлой воле, С бою каждый шаг берем. Я сверлю земные недра, Добываю сталь и медь. Награжу тебя я щедро За твои труды и снедь. Наши руки мощью дышат, Наши груди крепче лат, Наши очи местью пышут, Постоим за брата брат. Мы с тобой родные братья, Я — рабочий, ты мужик, Наши крепкие объятья — Смерть и гибель для владык. 1917
Шершавая ладонь
Расту. Расту. Стальные нервы Закалены среди машин. Я не последний и не первый Пришел от голубых равнин. Пришел, пропахнувший лесами, И с песнями плакучих ив, Смотрел я детскими глазами На стянутый ремнями шкив. Смотрел и думал молчаливо Под пляску звонких молотков, И пряталась в душе пугливо Семья печальных васильков. Так с каждым днем все реже, реже Всплывало дальнее село. И новый мир в душе забрезжил, Запело сердце, зацвело… Я полюбил душой глубоко Заводский грохот и огонь. Насыщена железным соком Моя шершавая ладонь. 1923
Борис Турганов
Товарный 209 238
Широки страны моей просторы: протянулись без конца и края. По ночам — сверкают семафоры, и рожки сигнальные играют, и уходят в дымные дороги, в дальние, глухие перегоны по крутым подъемам и отлогим красные товарные вагоны. … … … … … … … … … … … … Ветер налетал, метал и плакал, заливался, завивался выше. Дождик покрывал блестящим лаком станционные худые крыши. Эшелон грузился у товарной, и погрузка шла — без замедленья. Знали мы: готовит враг коварный снова на Советы наступленье, знали мы, что пану поклониться для рабочих — нынче несподручно. И повез нас к западной границе паровоз — насмешливый разлучник. Наши хлопцы — сжались тесным кругом, крепко помнили, зачем мы едем, и вагон товарный был нам другом, согревал и двигал нас к победе. И сильнее памяти о доме, и сильнее, чем глухая осень — мне запомнился вагонный номер: 209 238. … … … … … … … … … … … … Не задаром, видно, хлопцы бились, — мы покой завоевали прочный. Время шло, мы сроки отслужили, и настало мне идти в бессрочный. Дома много всяческой заботы: незаметно день за днем проходит. Позабыл я за своей работой о тяжелом, о двадцатом годе. И, довольный этой мирной долей, жил я, ни о чем не беспокоясь, но однажды, возвращаясь с поля, повстречал в степи товарный поезд. Проходили медленно вагоны — много хлебного, большого груза. Я гляжу — и вдруг неугомонно сердце заворочалось под блузой. Сразу встала, в орудийном громе, та глухая, боевая осень: увидал я старый-старый номер 209 238. Понял я: он длится, бой жестокий, только биться надо — по-другому. …И, взбежав по насыпи высокой, отдал честь товарному вагону. 1925
