Николай Кузнецов
Ленинец
Каждый раз, когда вечер алый Уходит уснуть за город, Он приходит домой усталый От гудящих электромоторов. За день усталость грузом Засела в его плечах, А он в синей рабочей блузе Садится за том Ильича. На бульварах электроточки, Дамы, духи, наряды, А он по дорожкам строчек Бродит упорным взглядом Жизнь не раз разразится громом И не раз еще бурей вспенится, Но от слов дорогих и знакомых Закаляется сердце ленинца. Стол залит электрическим светом, В углах притаились тени, И беседуют чуть не до рассвета Он и Ленин. Радиобашня
В синеву на полтораста метров, Откуда видны далекие пашни, До туч, гоняемых ветром, Выросла радиобашня. Сжималось кольцо блокады, Когда наши рабочие плечи Поднимали эту громаду Над Замоскворечьем. Не беда, что она немного Эйфелевой башни ниже, Все же тучи, воздушной дорогой Пробегая, ей голову лижут… Нашей работы упорной Что может быть бесшабашней! Когда нас душили за горло, Мы строили радиобашни. «День уйдет, утихнет город…»
День уйдет, утихнет город,
Улыбнется месяц за окном.
Каждый раз в такую пору
Я сижу, задумчив, за столом.
Месяц, месяц, ты любимец ночки,
Будь хорошим, подскажи,
Как в стихов размеренные строчки
Сердце мне свое вложить.
Не ответит месяц на мои вопросы,
Самому придется разрешить.
Вьется дым кудрявой папиросы,
Я сижу, задумавшись в тиши.
А пока гуляет ночка
До утра по улицам пустым,
Я кусочки сердца в виде строчек
Положу на белые листы.
Леонид Лавров
Нобуж (Отрывок из поэмы)
Прислушиваясь к шуршанью веток, К теченью ночного ветра, К биенью ночного пульса, Я сижу у себя на постели. До моего напряженного слуха Добираются через окошко: Резиновый шелест мака, Огуречный мохнатый шорох, Словно кожаный, хруст капусты, И шипенье ползущей тыквы; Настороживши белое ухо, Подмявшись немного набок, Сидит, как больная собака, Рядом со мной подушка. Так всегда, как только На деревьях большие тени Закачаются, как обезьяны, Я сажусь у себя на постели Изучать тишину и прохладу, Думать о том и об этом, Болтать босой ногой, Водить ею, как кистью, по полу, Беседовать с душой огорода… * * * И еще я видел в огороде, В соломенной желтой шляпе, Подбоченясь ромбами листьев, Стоял молодой подсолнух. И мальчик в сквозной рубашонке Выбегал из дома и трогал Под корнем сухую землю. Качал головой и с террасы Приносил свою кружку чая. И вот я тогда подумал, Что коммунизм, пожалуй, Это не только мясо У каждого в каждом супе, Это уменье трогать, Слышать, любить и видеть Сердце у каждой вещи. Это черта за нормой, Кило и чуть-чуть добавок, Метр и немного лишку, Доктор и капля чувства Для пузырька больного. Коммунизм — это там, где слышат Самый неслышный шорох, Там, где умеют видеть Невидимый оттиск света. Это тогда, когда воля Направлена в сердце жизни. Когда понимают с полслова, С полвзгляда узнают и верят. Когда говорят с паровозом Так же, как с человеком. Когда угощают чаем Даже простой подсолнух. Оно уже близится, время, Когда жизнерадостность вспыхнет В каждом движенье тела. Когда будет еще наука, Не физика, не математика. Наука искусства видеть Диалектику каждой вещи, Которая изучит кипенье Ветра в листве березы, Влияние шороха тени На рост человеческой грусти, Безумную страсть самовара К семейству веселых чашек… Которая научит слышать, Вырвет из тайное тайных Тысячу новых красок, Умнет ощущение мира Выше положенной нормы, Чтоб через поры жизни Проходил человек, как искра Электромагнитного тока. Что уплотняя атомность В озон превращает воздух. Оно набежит, это время… 1929
Полустанок
Кидая друг другу эхо, Стоят часовыми ели. Подбиты снежным мехом Зеленые их шинели. Сложенные на платформе Шпалы у ограды, Напоминают по форме Палочки шоколада. Стены платформы шатки И ветер ныряет в дыры, Но играют в лошадки Озябшие пассажиры. И счетовод с машинисткой, Живые еле-еле, Усиленно мнут под мышкой Худенькие портфели. По телеграфным венам Ветер шумит прибоем, И сумрак приклеил к стенам Сиреневые обои. Так, поджидая случай, Продрогнувши спозаранок, Он дремлет с мечтой о лучшем, Затерянный полустанок. И только заслышав «скорый», Как будто удивленный, Красный глаз семафора Меняется на зеленый. И в шапке дыма старше И тяжелей от дыма, Поезд железным маршем Прокатывается мимо. И лишь мигает мудро Задней площадки сцена, С проводником, — до абсурда Похожим на Диогена. И снова ветер острый, Ели и косогоры, И снова темнеет остов Худеющего семафора. Но хоть он и заскорузлый, Он все же свой, близкий, Этот клочок Союза С замерзшею машинисткой. И если я сетовать стану, То я подумаю только: Там, где есть маленький полустанок, Возможна большая стройка. 1918
Сергей Малашкин
Мускулы
О, мне ли в гулкой тишине, Поэту радости и солнца, У неоткрытого оконца Все за поэмами Шенье О белых лебедях вздыхать, Сентиментальничать, мечтать… О, мне ли в гулкой тишине, Считать все пятна на луне!.. Я вижу: мимо милых сел, По пажитям земли родной, Гудя, жужжа, как рои пчел, Бросая радостью, тоской, Восстаньем, ужасом пожара Во все концы земного шара Бегут и дни и ночи Из жил рабочих Телеграфов провода… О, мне ли в гулкой тишине Считать все пятна на луне И вас не видеть, провода!.. Я вижу: гений предо мной Луга, леса, поля и степи Окутал в рельсы, словно в цепи Своею мощною рукой… По этим рельсам взад, вперед, Быстрее все из года в год, Свистками разрезая тишь, Бегут в Москву, Берлин, Париж, Чикаго и другие города Из мускулов рабочих поезда… О, мне ли в гулкой тишине Считать все пятна на луне И вас не видеть, поезда! Я вижу: чудища столиц В металл закованного мира На черном дыме у надира Под стаею стальною птиц Трубя грубо В трубы, Гудят, Кричат Криком красным с огненных страниц… О, мне ли в гулкой тишине Считать все пятна на луне И гула не слыхать столиц! Я вижу: в Лиссабоне, Риме, Берлине, Вене, Петрограде, Чикаго, Лондоне, Царьграде, Кидая к небу клубы дыма, Буйствуя неудержимо, Сгустки мускулов рабочих Дни и ночи По металлу, По закону Молотами бьют, Солнце новое куют, Жизнь куют, Куют! О, мне ли в гулкой тишине, Поэту радости и солнца, У неоткрытого оконца Все за поэмами Шенье О белых лебедях вздыхать, Сентиментальничать, мечтать… О, мне ли в гулкой тишине Считать все пятна на луне! Я должен видимые мной Все телеграфов провода, Все поезда и города, Бетон, железо, камень, медь, Гул восстаний и пожара, Буйство мускулов, удары Буйно гимнами воспеть. О, мне ли в гулкой тишине, Считать все пятна на луне! «Музыка. Бьют барабаны…»
Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят. Меди зазывной, Призывной Буйствует буйно набат. Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят… Массы несметные, полные бури, отваги, Выше вздымая к лазури багряные флаги, Горе столетий поправ, Позабыв, С заревом зорь от застав, Точно единый порыв, Движутся медленно, гулко В улицы и переулки Центра, кидая призыв: «Други, вперед! На зенит! Пойте! Пусть песнь громозвенит!» Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят. Меди зазывной, Призывной Буйствует буйно набат. Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят. Массы все ближе и ближе к трибуне подходят. Город бетонный от топота гулкого ног, Струны стальные колебля, что в дали уходят, Гулко поет в акведуки, поет и в железные трубы, Точно Гомер, всей вселенной и просто и грубо Весь погружаясь в восторг. Зданья кричат. Открываются двери и окна. В куртки, костюмы и платья убравшись прозрачные, Брачные, Путаясь в знойного, жгучего солнца волокна, Новые братья навстречу любезно выходят С алыми, рдяными лентами через плечо В ногу, в плечо, Песнями, гимнами славя себя горячо, Буйство масс окрыленных, В солнце влюбленных, Центр замыкая собою в кольцо. Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят. Меди зазывной, Призывной Буйствует буйно набат. Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят… Массы на площади. Празднество. Шум. Ликованье. Братья любимые, сестры в минуты свиданья, Фабрики, молоты, сверла забывши и муки, Взяли смелее друг друга за грубые руки, Зная глубоко, что каждый для каждого друг. Крепко смыкаются возле трибуны вокруг Братства — коммуны — союз круговой неразрывный И, торжествуя под гулы набата Меди призывной, Ленина ждут, что любезнее брата, Радостно, буйно, Солнцами глаз улыбаясь, с трибуны Всем им расскажет словами мессии: О коммунизме Советской России, О мировом торжестве пролетариата… Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят. Меди зазывной, Призывной Буйствует буйно набат, Музыка. Бьют барабаны. Трубы победно трубят. Иван Молчанов
Станция Няндома
«На север, на север, на север!» — Вагоны, качаясь, поют; И северный ветер рассеял Попутную песню свою. Все глуше, Все мимо и мимо, Метелям и вьюгам сродни, Мелькают одни за другими Олонецких станций огни. Лежит в них Лесная усталость И северной ночи печать. И ты среди них затерялась, — Ну как мне тебя не узнать?.. Леса — без конца И без края, Чугунка — две темных струи. И тенью по ним пролетают Давнишние годы мои! Вот — утлые Крыши поселка, Седеющие в мороз. Не здесь ли затравленным волком Я дальнее детство пронес! А вот и депо, И на крыше, Едва покосившийся вбок, — Не стал он не ниже, не выше Крикливый деповский гудок. Бывало, Чуть брезжить станет Холодный и тусклый рассвет, Тягучую песню затянет Горластый деповский поэт. Меня он Ничем не обидел: Он часто будил и трубил. Но как я его ненавидел, О, как я его не любил! Его переливы, Как плети, Ложились ко мне на кровать… В одиннадцать лет на рассвете Мучительно трудно вставать! Воспоминанья Горячей Меня захлестнули волной… Скупой кривоногий подрядчик, Ты снова стоишь предо мной. И я, в пропотевшей рубахе, Мечусь, незаметен и сер. И нудно тяжелые плахи Со скрипом Ползут за барьер. Валежник, Березник, Осинник… Из сил выбиваясь, крепись! С шести до шести за полтинник Запродана тусклая жизнь… Далекая станция. Глухо Ревет паровозная медь… Мне есть о чем вспомнить, старуха, Но… не о чем пожалеть! Вот, разве, Тот день не пройти нам: Он светлым единственным был: В тот день с боевым карабином Я в жаркую юность ступил. В тот день Не задаром растрачен Мой пламень, мой пыл боевой: В тот день кривоногий подрядчик С пробитой упал головой! Далекой Высокой картиной Тот день, как живой, засиял… Ах, что я? Да разве один я Так право на жизнь добывал? 1928
Дьяков Петр
I Над зубцами ельника, по краю, Разлилась багрянца полоса. Где-то за деревней, замирая, Девичьи звенели голоса. Где-то с переборами тальянки Песня угасала на ветру. Там — гулянка… Но не до гулянки Трактористу Дьякову Петру. Вот звезда над полем задрожала, Опустилась на деревню мгла. Полоса невспаханной лежала, Молодого пахаря ждала. Не шумят березы у околиц, Тихо дремлет ива у плетня… Выводил на поле комсомолец, Выводил железного коня. Под покровом ноченьки ковровой Моториста скука не возьмет: Выезжал он с песенкою новой, С той, какую милая поет: II «По дорожке неровной, По тракту ли, — Все равно нам с тобой по пути… Прокати нас, Петруша, на тракторе, До околицы нас прокати! Прокати нас до речки, до мостика… В нашем ясном, хорошем краю Запевайте-ка, девушки песенки Про колхозную долю свою. Не примяты дождем, не повыжжены Урожайные наши поля; Кулаки на селе разобижены, Что ушла навсегда их пора. Огрызаются, лютые, лаются, Им нерадостен наш урожай… Кулачье до тебя добирается: Комсомолец, родной, не плошай! По дорожке неровной, По тракту ли, — Все равно нам с тобой по пути… Прокати нас, Петруша, на тракторе, До околицы нас прокати!» III Песня наливается и крепнет: Не сорвется голос молодой. Далеко оставлена деревня, Утонула в дымке голубой. Рыхлым черноперым черноземом К борозде ложится борозда… «Стой, Петруха!» — Кажется, знакомый Голос прозвучал из-за куста. «Стой, Петруха, побалакать надо, Поквитаться надо за дела…» В эту ночь кулацкая засада Тракториста с вечера ждала. «Поквитаться надо, посчитаться Нам с тобой, бедняцкий де-пу-тат!.. С солнышком собаке не видаться, Ну-ка, поворачивай назад!..» IV Замолчала во поле машина… Тракториста с головы до ног Кто-то облил теплым керосином, Спичку чиркнул… Вспыхнул огонек. Цепенела в поле синь густая, Сиротела полоса… Отблеском зловещим налитая, В эту ночь от края и до края В семь цветов окрасилась роса. 1929
Полярная весна
Бреду по мхам, по темным травам, По кочкам выцветшим бреду. Налево, прямо и направо — Конца болотам не найду. Зеленый май весенним ливнем Все расцветил. Как даль светла! Передалась теплынь земли мне И песней на сердце легла. Есть где-то юг. Теперь он жарок. Шумят над морем тополя. А здесь мильонами цигарок Дымится мшистая земля. Иду по мхам и вязнут ноги… Заночевавшее в лесах — Как лось большой, ветвисторогий — Пасется солнце в небесах. А небеса бескрайно сини… Конец метелям, вьюгам, сну. На тощей, зыбчатой осине Встречают ласточки весну. Теплом наполнен день безбрежный. …К тебе любви моей полет! Ведь и олень сегодня нежно Подруге клич призывный шлет. 1924
Василий Наседкин
Мимоходом
Случалось муторно и тяжко, Когда не в радость и весна, Ее зеленая рубашка И облака нежней руна. Идешь и, голову понурив, На все махнуть рукой готов, Как будто не было той бури Неповторяемых годов… И вдруг над улицей нежданно Прольется труб высоких медь, Чтобы, пропев о славе бранной, За переулком замереть. Прохожий скажет: «Знаменитый Буденновский проехал полк»… Но улица в тот миг забыта, И даже звон трамвайный смолк. По замирающему звуку Слепую радость не тая, Туда протягиваю руку, Где, может быть, бывал и я. И весь тот день и весь тот вечер, Овеян бодростью вдвойне, Твержу не раз: «Чуднó мы лечим Себя в Советской стороне». 1925
«Где синие вихри…»
Где синие вихри Вдали, на краю — Там будто не рожь, А бегущее стадо. И я, очарованный, В поле стою, И большего сердцу Как будто не надо. Как будто не надо, Как будто все есть, Чтоб сердцу живому Вовек не отцвесть. Ах, что за минута Приходит ко мне! Я весь наполняюсь Сладчайшею дрожью, Как самый счастливый В Советской стране, Богатый трудами, Простором и рожью. И так говорю Под журчание птах: «Не плохо глаза бы Оставить в полях!» Мне скажут: «Наивная Детская ложь». Но ветер другое Мне на ухо шепчет. Волнуется, прядая, Спелая рожь, Дуй, ветер, Дуй, милый, покрепче! Погода такая, И ветер такой, И право, не знаю, Что стало со мной. 1927
Отрывок
I Красней, красней холодная рябина, А с ней и ты, широколистый вяз, А этот клен! Смотрю, не надивясь, На желтый купол осени любимой. В саду теперь Растут одни цветы. Где все березы, Клены, вязы, ветлы? И горя нет, что сыростью болотной Несет с утра с туманной высоты. Хоть лейся дождь — В саду цветы все те же. Они стоят, как гости дальних стран, Лишь серый тон Да вянущая свежесть Нам выдают их дружеский обман. Так хорошо, Как будто день субботний Идет селом, полями и рекой И каждый час, простой и беззаботный, Всем обещает праздник и покой. II А по селу К дороге над рекою, Скрипя, ползут тяжелые воза На мельницу, А утром на базар С душистою и пухлою мукою. Как я люблю Средь озимей зеленых В базарный день Осенний след колес, Когда везут в телегах подновленных Плоды трудов: гречиху, рожь, овес. Когда в полях пустынно и безмолвно И только ветра слышен долгий вой. Прозрачна даль. Телеги, словно челны, Качаются над зыбью полевой. III Еще милей домашние заботы. Они легки, не гонят, как в страду. Последние крестьянские работы У памяти, как прежде, на виду. Хлеб в закромах, И в подполе картошка, Капуста в кадках, На зиму рассол. Подновлено стекольщиком окошко, Двор перекрыт, В сенях исправлен пол. В печной трубе Пусть ветер воет волком — Хозяин глух. Чтоб было веселей, То ладит он из хвороста кошелку, То копылы готовит для саней. И в ту же ночь под бабушкины сказки Уж детям снятся резвые салазки. 1928
Петр Незнамов
Где-то под Ачинском
Сосна да пихта. Лес да лес, да на опушке горсть домишек, а поезд в гору лез да лез, разгромыхав лесные тиши. А поезд мерно — лязг да лязг — все лез да лез, да резал кручи, с тишайшим лесом поделясь железной песней — самой лучшей. Сосна да пихта. Шесть утра. В красноармейском эшелоне еще горнист не шел играть — будить бойцов и эти лона. Был эшелон, как эшелон: семь сотен красной молодежи, которой солнце бить челом неслось небесным бездорожьем; которой — след горячих дней был по ноге, костюм — по росту, и так же шел, суровый, к ней, как горным высям чистый воздух; которой — путь сиял таков, что мерять пафос брали версты… Был эшелон семьсот штыков: семьсот штыков — одно упорство. Сосна да пихта. Сонь да тишь, да в этой тиши горсть домишек, таких, что сразу не найти, таких, что даже тиши тише. И — вдруг горнист. И — вдруг рожок. И — вдруг, как пламя на пожаре, басок дневального обжог: «Вставай, вставай, вставай, товарищ!» Егор Нечаев
Свобода
После грозного ненастья, После скорби долгих лет, Полный братского участья, Неизведанного счастья, Засиял свободы свет, Стихли ропот, голос стона, Гнев молчание хранит. У поверженного трона Драгоценная корона Смятым чепчиком лежит. Потряслися тюрем своды, Двери сорваны с петлей, Где поборники свободы Выносили стойко годы Пытки диких палачей. Льются радостные звуки. Не смолкая, там и тут. Это дети слез и муки Беспрепятственно идут. Всех зовет их светоч знанья С лаской матери родной; Всюду праздник, ликованье. Краше нет переживанья Дней свободы дорогой! Великому вождю
Неисчислимый ряд веков Над всей вселенной есть и было Одно небесное светило — Всех чудодейственней миров, — Светило — Солнце. И его Нет лучезарней ничего. Ему былинка и цветок, Поля, луга, дубравы, воды, Все птицы, звери и народы И даже крошка мотылек Везде и всюду, там и тут Хвалу немолчную поют. Вторым же солнцем наших дней Светило вспыхнуло иное, То наше солнышко земное — Привета матери родней, И этим солнцем был Ильич — Насилья беспощадный бич! Как богатырь седых времен, Чтоб сбросить цепи вековые, Сплотил он силы трудовые, И мир тлетворный — побежден. Вчерашний жалкий раб труда — Стал властелином навсегда. Хвала ему — творцу свобод! Хвала от края и до края. Он будет жить, не умирая, В сердцах у нас из рода в род, Он — наша гордость, жизнь и свет. Ему, как Солнцу, — равных нет. 1922
Гудок
В годы детства гуд призывный На работу в ранний час В простоте своей наивной Проклинал я сотни раз. Чуть светок, а он застонет, Загудит, проснется мать, На работу нас погонит: «Чу! Гудок — пора вставать!» Да пора, а встать нет мочи, Спишь как мертвый иногда. Гноем слепленные очи, Слух отсутствует — беда. Тяжела судьба малютки. Непосильного труда, Ведь часов по двадцать в сутки Мы работали тогда. На жаре, в чаду и пыли, Проработав этот срок, Полумертвыми мы были: Шли домой, не чуя ног. От работы ныли руки, От побоев — голова; Слух терзали шума звуки, Брани едкие слова. А за что? Свидетель небо, Мы платили за гроши, За кусок скорузлый хлеба, Соком тела и души. В полусне нам есть давали И чумазым и в поту, За столом мы засыпали С недожеванным во рту. Но теперь иное дело: Сброшен гнет с мозольных плеч; От побои не ломит тело, И не жжет по суткам печь. И сирены гул призывный Не назойлив и тягуч, Обладая силой дивной, Гармоничен и певуч. 1919
Сергей Обрадович
Завод
1 Зловещим скованный покоем, Покинутый в тревожный год, Грозя потухшею трубою, Сталелитейный стих завод. В тумане дней осенних брошен, Застыл, подслушивая, как Ноябрь, промокший и продрогший, Бродяжничал на площадях; Как настороженной походкой Подкрадывался враг во мгле… Манометр цепенел над топкой На холодеющем нуле. Лишь тишь машин, заводской глушью Прохаживаясь не спеша, Будили стуком колотушек Полуночные сторожа. Зимою вьюга снежным комом В забитые ходы стуча, Рвала приказы военкома С морщинистого кирпича. Стоял суровый, многодумный, Судьбе покорный, нем и глух… Все чаще над станком бесшумным Стальные сети вил паук… 2 И вот однажды, в день весенний, Запоры сбросила рука, И вновь в стремительном движенье Могучий вал маховика. Войною, голодом и мором Был обессилен, мертв завод, — По всем цехам гудят моторы, Дым из трубы под небосвод. Завыла вьюга в пылкой пасти; На полный ход прокатный стан, Над ним ликует старый мастер — Красногвардеец-партизан. Железные дрожат стропила, Был с каждым взмахом крепче взмах: Неугасимой властной силы Пылал огонь у нас в сердцах. Смерть презирая, в стужу, в голод, Мы отстояли край родной В боях под знаменем, где молот И серп — наш символ трудовой. Раскованный рукою жаркой, Завод, сжигая немощь лет, Встал, торжествующий и яркий, Весенним солнцем на земле… 1920
О молодости
О молодости мы скорбим, О молодости уходящей, По вечерам усталым, злым Жизнь старой называем клячей. Не скрыть седеющую прядь И на лице ночные тени, Как изморози октября, Как первый желтый лист осенний. И с горечью такой заметишь, Что не к вершине перевал, И на улыбку не ответишь Той, что любимой называл… А молодость — она рядком, И не почуешь, как подхватит, И, молодостью влеком, Вдруг позабудешь о закате. Узлом веселым — кутерьма, И синь осенняя — синицей. Не этажи, а терема, Не вывески, а зарницы. Старье на слом. И над плечом Склоняется заботой бойкой, Стеклом и жарким кирпичом Цветущая на солнце стройка. Старье на слом. И на порог Шагает век таким разгулом, Как будто б не было дорог Томительных и плеч сутулых. Пусть мутной старческой слезой Лист падает на грудь земную, — Румянцем яблок, щек и зорь Мир полыхает и волнует! Я ветру — нараспашку грудь. Лаская рыжего задиру, Легко и радостно взглянуть В глаза прохожему и миру. Над городом гуляка дым Качает головой пропащей: Он был у горна молодым… …О молодости мы скорбим, О молодости уходящей. Не тлеть, а трепетать огнем, Чтоб к солнцу — силы нашей ярость, И молодостью назовем Кипучую такую старость. Пусть мутной старческой слезой Лист падает на грудь земную, — Румянцем яблок, щек и зорь Мир полыхает и волнует. 1926
Петр Орешин
Урожай
Рожь шумит высоким лесом, Нынче весело полям. Солнце красное воскресло И идет, и светит нам. Утро синью напоило Наш ржаной медовый край. «Выходи, ржаная сила, Жать богатый урожай!» Синь — косой раздайся шире. Сытой грудью развернись. Мы недаром в этом мире Спелой рожью поднялись. Не поймать седому долу Песню красную в полон. Нива колосом тяжелым Бьет косцу земной поклон. Завтра рожь под дружным взмахом Ляжет в длинные ряды, И придется сытым птахам На ночлег лететь в скирды. Рожь вскипела, зазвонила, Взволновала сытый край. «Выходи, ржаная сила, Жать богатый урожай!» 1918
Журавлиная
Соломенная Русь, куда ты? Какую песню затянуть? Как журавли, курлычут хаты, Поднявшись в неизвестный путь. Я так заслушался, внимая Тоске сермяжных журавлей, Что не поспел за светлой стаей И многого не понял в ней. Соломенная Русь, куда ты? Погибель — солнечная высь! Но избы в ранах и заплатах Над миром звездно вознеслись. И с каждой пяди мирозданья, Со всех концов седой земли Слыхать, как в розовом тумане Курлычут наши журавли. Совсем устали от дозора Мои зеленые глаза. Я видел — в каменные горы Огнем ударила гроза. И что ж? Крестом, как прежде было, Никто себя не осенил. Сама земля себя забыла Под песню журавлиных крыл. Ой Русь соломенная, где ты? Не видно старых наших сел. Не подивлюсь, коль дед столетний Себя запишет в комсомол. Иные ветры с поля дуют, Иное шепчут ковыли. В страну далекую, родную Шумят крылами журавли! 1923
