— Забрать!

Вот так, дорогая Принцесса. Как не позавидовать тому, что ты выключена. И все же я не прерываю своей мысленной беседы с тобой. Мне еще кое-что нужно тебе сказать, а времени в обрез. На чем я остановился? Ах, да — на вопросе, стоит ли быть человеком.

— Даю полчаса. Соберите манатки и следуйте за нами.

— Куда, господин офицер?

— В городскую тюрьму.

Есть один вопрос, и он не дает мне покоя, Принцесса. Меня одолевают сомнения: не напутано ли чего в природе человека? Да что там в природе — во всем, что с ним связано. Взять хоть вот эту свирепость. Багровые от гнева и злобы лица, резкие движения, грубая речь.

Что всему этому причина?

Неужели кучка беззащитных биороботов и их растерянный учитель? А ненависть к театру — разве она не результат все той же путаницы? Или они ненавидят театр потому, что подозревают сцену в безжалостной точности?

— Позвольте включить моих актеров, господин офицер, — просит Бернардье.

— Включай, только смотри, без глупостей. Теперь вы оживете — по очереди, друг за другом; не буду смотреть на ваши лица, это выше моих сил, лучше выйду. Сама понимаешь, нам не спастись, мы в их руках. А человек великий путаник, запутывает всё, что его окружает.

Вся эта театральная история — сплошное заблуждение, кончиться иначе она попросту не могла.

В мире людей царит порядок, любое отклонение от него наказуемо.

Людям нравится, когда их мир тщательно пронумерован, разграфлен, разложен по полочкам, а что до нашей отчаянной выдумки, то она — прямо-таки вызов их чувству дисциплинированности, легкомысленности и неуважения к общепринятым нормам они нам не спустят. За поругание добропорядочности, за своеволие пощады от них не жди. Вот чего я не могу понять. Принцесса: почему правила нравятся людям больше, чем прелесть сумбурности?

Порядок. Порядок во всем.

Порядок превыше всего. А знаешь, почему? Потому что упорядоченный мир ясен. Можно ведь, наблюдая за пестрым хаосом жизни, попытаться осмыслить его и лишь потом постараться найти в нем какую закономерность. А можно избрать путь противоположный: сначала втиснуть жизнь в прокрустово ложе правил, а уж затем ее изучать. Второй путь куда легче, вот люди и отдают ему предпочтение.

Однако сейчас не время философствовать. Я еще вернусь к своему монологу, от права на последнее слово не отказываюсь, а пока добавлю только: всё дело в том, что их мир есть следствие, а не причина.

Реквизит собран и уложен в повозку, над ним натянуто расписанное Бернардье брезентовое полотнище, с которого смотрят на нас клоуны, феи и русалки.

— Дети мои, — обращается к нам Бернардье, — наденьте свои сценические костюмы. Прошествуем через город, как герои Шекспира!

За десять лет мы привыкли повиноваться ему, поэтому без лишних слов рассаживаемся по местам. И трогаемся в путь.

Забавное, наверное, было зрелище: впереди и сзади несколько бронетранспортеров, ощетинившихся лучевыми пулеметами и тяжелыми плазменными орудиями, а между ними — потешная повозка, крытая пестрым брезентом с торчащими из нее картонными колоннами, готовыми вот-вот развалиться на части арками, горшками с искусственными цветами.

Пыль, скрежет гусениц, раскаленная солнцем бронь, стволы, направленные на скрипучую телегу Бернардье и его напуганных актеров в ветхих плащах и с накладными усами. Бутафорный наш мир, зажатый в стальные клещи двадцать второго века, конвоируется в Дарлингтон.

В городе, очевидно, уведомлены о нашем прибытии, жители готовят нам проводы. Точнее, проводы в безрадостную неизвестность. На тротуары высыпали стар и млад. Люди кричат, свистят, швыряются чем попало. Кое у кого в руках лозунги: «Избавьте город от заразы Бернардье!» и «Нам не нужна ложь!» Ученики местной школы в серебристой форме со значком Сатурна на груди построены в безупречную шеренгу. По знаку учителя они принимаются скандировать:

— Долой театр! Долой театр!

Вытри слезы, Принцесса! Пощади Бернардье. Ей-богу, он не заслужил такого удара. Сейчас ему нужно, чтобы мы продемонстрировали свою гордость. Смотри, как высоко несет он голову, как расправил плечи, как невозмутим, будто этот уличный шабаш его ничуть не трогает. Не человек, а бронзовый монумент!

Можно подумать, он заговорен от низости и оскорблений. А потому утри слезы, Принцесса.

На центральной площади города возвышается наспех сколоченная трибуна. На ней около десятка «отцов города», взирающих на нас с нескрываемым неодобрением. По-своему, все они люди чистые. И по-своему гордые. Человек ведь привык побеждать, Принцесса, он по своей природе победитель. Тем и гордится.

Если б ты знала, как гордится. Еще бы, он ведь победил мрак и хаос, уничтожил всех представителей фауны, которых считал врагами, понастроил комфортабельных домов, изобрел поливизоры и бронетранспортеры. У него много достижений, так что оснований для гордости хоть отбавляй. Он покорил, завоевал, подчинил, укротил. Но спроси его: зачем? Человек этого не знает. Да и не желает знать, я ведь уже объяснил тебе — просто натура у него такая.

Он побеждает инстинктивно. Без этих побед он погибнет. Вот и сейчас этот мужчина с тронутым сединой негритянским ежиком одержит победу.

Повинуясь инстинкту. Убежденный, что это в порядке вещей, что иначе и быть не может, ибо он непременно должен властвовать — ведь он Человек.

Есть у людей и другая мудрость: «Горе побежденным!» Мужчина делает жест, и толпа умолкает. Достав из кармана листок, он принимается читать:

— Уважаемые дамы и господа!

Неизвестно откуда в нашем тихом, спокойном Дарлингтоне появилась труппа бродячих биороботов во главе с не совсем нормальным субъектом, называющим себя Бернардье. Они утверждают, что цель их — возродить древнее искусство под названием театр. Вчера вечером этот сброд дерзнул устроить представление! — Шум толпы, свист.

— Правда, они играли пьесу, написанную нашим соотечественником, но даже подобный акт патриотизма не может служить им оправданием. Грубое попрание законности и порядка, наглое нарушение привычного ритма жизни в Дарлингтоне заслуживают с нашей стороны лишь негодования и презрения. Кому нужен сейчас театр, дамы и господа? Кому нужна эта первобытная ложь, жалкие кривляния на примитивных подмостках? Со времен театра человечество прошло долгий и славный путь. Родилось искусство поливизии, голоскопии, кваркорамы, объемной музыки, родился энцефаларт. У искусства появились новые масштабы, новые возможности, и мы не намерены возвращаться к архаическим, дикарским средствам эмоциональной встряски. Мы не нуждаемся в искусстве, расстраивающем нервную систему. Нам нужен покой.

Мэр торжествующе посмотрел на толпу и снова уткнулся в шпаргалку:

— Жители Дарлингтона смело смотрят в будущее, они целеустремленно готовятся вступить в него, поэтому им нет дела до ваших пронафталиненных гамлетов, господин Бернардье. Театр мертв, никакими усилиями фанатиков и маньяков его не возродить. А потому муниципалитет Дарлингтона решил изгнать вас с позором из города. — Овации и восторженные выкрики. — Прочее же прерогатива полиции и судебных властей. Ваша труппа должна быть распущена, от этого выиграет вся нация. Позор Бернардье и его банде! Позор всем, кто занимается театром!

Видишь, Принцесса: вместо корзин с цветами — позорное изгнание. На чем я тогда остановился? Ах, да, на их крылатых словах «Горе побежденным!» Похоже, ими исчерпывается философское кредо людей. Я бы продолжил свою мысленную беседу с тобой, да не выйдет: толпа на площади начинает вопить, полицейский кордон с трудом удерживает жаждущую линчевать нас толпу. Нам грозят палками, в нас летят плевки, со всех сторон несется вульгарная брань. К Бернардье подходит офицер и защелкивает на его запястьях наручники. Полицейские подталкивают… нет, бьют нас в спину прикладами.

По дороге в тюрьму впервые за много часов мы услышали голос Бернардье:

— Простите их, дети мои. Они не ведают, что творят.

Теперь мне представилась возможность рассмотреть его физиономию вблизи: маленькие серые глазки так и буравят собеседника, узкая щель рта, большие волосатые уши, длинный, как водосточная труба, нос.

Когда судьба твоя в руках такого мандрила, на веселое времяпрепровождение и дружеские похлопывания по плечу рассчитывать не приходится.

— Значит, вы и есть те самые бродяги, что дают представления, говорит полковник, барабаня пальцами по пульту селектора с диктофоном. Никогда бы не подумал…

— Тем не менее это мы, — отвечает Бернардье.

— Мне вас раздавить — раз плюнуть, понял?

— Понял, — говорит Бернардье.

— Я ж вас, проклятых бандитов, одним махом… хрясь, и все тут. Думаешь, не могу?

— Можете: хрясь! — соглашается Бернардье.

— Могу! — орет полковник. — Я много чего могу! Народ оказал мне высокое доверие: обеспечивать его безопасность. Меня уполномочили следить за порядком.

— Вас уполномочили следить за порядком, — эхом вторит Бернардье.

— А вы разносите заразу.

— Да, мы разносим заразу — заразу красоты, — соглашается с ним Бернардье.

— Кому она нужна, ваша красота? Да никому! В пункте седьмом Указаний лорда-констебля что написано? «Красоту следует вырывать с корнем. Красота враг номер один государства, правопорядка и народа».

— Прямо так и написано, господин полковник? — робко вопрошает Бернардье.

— Слово в слово.

— Вот как, значит, — удивляется Бернардье. — Вот уж не думал, что лорд-констебль столь красноречив, честное слово.

Полковник раскрывает тяжелую папку и принимается сосредоточенно перелистывать бумаги.

— В чем вас только не обвиняют… да при таком компромате я вас перевешаю и глазом не моргну! — заявляет он.

— Да уж чего там моргать, господин полковник, — соглашается Бернардье. Раз народ вас уполномочил… Роботов тоже перевешаете, господин полковник?

— И роботов! Думаешь, нельзя робота повесить? Ха-ха, а передовая методика сержанта Корлиса? Вот уж почин так почин! Берешь плазмотрон, создаешь вокруг шеи робота вихревое поле, медленно замыкаешь его по архимедовой спирали. Сперва поле только чуток затягивается силами дабл-ю, но стоит им достичь порогового значения, как… хрясь! Варит у этого сукина сына котелок, чтоб ему!

— Действительно, умно, — подтверждает Бернардье.

— К тому же прогрессивно задумано, тонко.

— Черт побери, с чего начать? — ворчит полковник, снова уткнувшись в папку. — Да… Ох, в какой же переплет вы вляпались! От трех до пяти лет за безнравственность, это во-первых.

— При чем здесь безнравственность?

— А вот при чем. Агент 407 докладывает, что в ваших пьесках имеются неприкрытые намеки на сексуальность. В Менсфилде он смотрел ваш спектакль «Ромео и…» …дальше неразборчиво. Так вот, там у вас настоящая клубничка, ну, про это, сам знаешь.

— Эта пьеса о любви, господин полковник.

— О любви, о любви… по-твоему, то самое — тоже любовь? Да еще в исполнении роботов. Они ж ни делать этого не умеют, ни понять не в состоянии. У роботов для этого нет, так сказать, необходимых органов. И соответствующих желаний. Вот хоть этого красавца возьми — в ширинке-то у него пусто. Значит, ты силком толкаешь его на безнравственные поступки! Он не хочет, не может — а ты его заставляешь. Это называется насилием!

— Это просто театр, господин полковник.

— Я в театрах не разбираюсь! — горячится полковник. — Мое дело блюсти порядок и мораль. К тому же часть вторая статьи девятой Закона о защите прогресса гласит: «Того, кто распространяет устаревшие взгляды, теории или реликвии, пропагандирует старые идеи, опровергнутые развитием, или подстрекает других к подобным деяниям…» Ведь ты знаком с этим законом, верно?

— Но, господин полковник, театр не имеет ничего общего с регрессом. О нем просто забыли.

— А раз забыли — значит, театр консервативен и реакционен! Почему человечество помнит о рычаге или зубчатом колесе? Потому что они необходимы! Они толкают вперед наше развитие. Нет и не может быть иной религии, кроме прогресса! Вперед и только вперед, к счастливому будущему!

— Иногда полезно также оглянуться назад, господин полковник. Чтобы сравнить, извлечь урок.

— Хватит пререканий. Третье обвинение: нарушение законодательства о социальной иерархии. Вы, господин Бернардье, пользуетесь услугами роботов второй категории. В Наставлении о ступеньках общественной лестницы указано, что такие роботы могут использоваться только для обслуживания людей. Их можно использовать в качестве дворников, почтальонов, лакеев, уборщиков общественных нужников, а ты делаешь из них королей, принцесс, аристократов.

— Сцена — это царство свободы, господин полковник.

— Запрещаю вам нести эту чушь! Так все дворники в короли полезут! А королям в дворники придется податься. И всё полетит в тартарары. В любом обществе должна существовать преемственность в иерархии: дети королей становятся королями, дети дворников — дворниками. В противном начинаются революции, взятие бастилий, пение марсельез, осквернение пантеонов словом, воцаряются анархия и произвол!

— Но на протяжении всей истории человечество именно так двигалось вперед…

— Может, и двигалось, да только до нынешнего исторического момента. А теперь у нас социальная гармония, так что любая перемена может привести к анархии.

Полковник встает с места и принимается нервно расхаживать по кабинету, засунув руки в карманы.

— Я не закончил, Бернардье. Предъявляю тебе самое страшное обвинение в нарушении Священного закона о душевной сдержанности. Нашей Партии равнодушия удалось провести его в парламенте ценой самоотверженной и героической борьбы. А тебе на это, я вижу, плевать! Тишина и спокойствие для тебя ничего не значат!

— Я никогда не нарушал спокойствия, господин полковник, — смиренно лепечет Бернардье. — За всю свою жизнь я не нарушил ни одного закона или указа.

— Лжешь, милейший, лжешь! Ты устраиваешь представления, на них собираются люди. И что же ты им показываешь? Ты показываешь им любовь, ревность, властолюбие, душераздирающие сцены, убийства. С подмостков на них обрушивается буря чувств, их захватывает стихия эмоций. Куда прикажете девать их покой, гарантированный Священным законом о душевной сдержанности? Коту под хвост! Вместо молчания и успокоенности — душераздирающие порывы. Да одного этого мне достаточно, чтобы перевешать вас всех до одного! — Без волнений жизнь становится болотом, господин полковник. Именно способностью к сопереживанию отличается человек от вещи. Даже эти роботы научились испытывать душевный трепет…

— В Законе черным по белому написано: разрешены психические нагрузки до двух мегапсихов. Вчера на злополучном представлении вы обрушили на бедного Фрэнка Уэбстера целых шесть! Двумя часами позже он скончался от инфаркта…

— Уэбстер? Сторож?

— Он самый… Так что у тебя нет никаких шансов на спасение, Бернардье. Он же буквально взорвался от эмоций. Шесть мегапсихов — доза прямо-таки для динозавров. Даже отличнику курсов бесчувственности не выдержать. Уже за одно только это я из вас всех собственными руками отбивную сделаю, мокрого места не оставлю!

— Тут нет моей вины, господин полковник, он сам пожелал досмотреть постановку.

— Ну, пожелал, что с того? Сторож ведь — образование слабенькое. Пять лет назад он отказался записаться на курсы бесчувственности: видишь, какой был непросвещенный, примитивный? Да только с вас это ответственности не снимает.

— Значит, мы заставили его волноваться? Значит, наше искусство подействовало на него? — почти с радостью переспрашивает Бернардье. — Я готов держать ответ, господин полковник. Благословенный Уэбстер! Ты спас театр! Когда-нибудь, Уэбстер, благодарное человечество в граните запечатлеет твое залитое слезами лицо. Покойся с миром в величественном мемориале жертв искусства. На руинах собственной душевной глухоты человечество воздвигнет великолепный мавзолей — символ своего спасения, не может остановиться Бернардье, — и будет хранить в нем твое разорванное сердце!

— Вон! — орет полковник, багровея от гнева. — Вон, клоуны, шуты, бродячие пугала, аристократы в обносках! Мне осточертела ваша высокопарная болтовня! Вон, бездомные слуги собственных душ! Бросить их в самую сырую камеру!

Вот теперь, спускаясь вниз по бесчисленным ступеням, я могу продолжить свой мысленный разговор с тобой, Принцесса. На чем я остановился? Ах, да. На том, что вся (e философия исчерпывается одним изречением: «Горе побежденным».

Старая мысль, выражавшая кредо людей еще во времена античности.

Победителю доставался лавровый венок, а побежденный, агонизируя, красил своей кровью песок арены.

Овации, полные обожания взгляды девушек, звон золотых монет, прославление в летописях-всё доставалось ему, Победителю. И еще слава, почести и бессмертие. Быть побежденным означало быть поверженным, жалким, уйти в небытие. Быть побежденным — это конец.

Но вот на свет появился малыш, который так и не научился побеждать.

Возможно, по причине своей худобы, хлипкости, а может-чрезмерной сентиментальности, или же потому, что все твердили вокруг, будто он незаконнорожденный, или просто потому, что не жаждал победы, — не знаю. Он первым провозгласил: хвала побежденным, блаженны слабые.

Взглянул на всю эту кутерьму с другой стороны и обнаружил, что так это выглядит куда привлекательнее.

Потом отправился странствовать, покоряя народы своей слабостью. Ему поверили, ибо победить его было настолько просто, что это никому не могло доставить удовольствия. Его полюбили за кроткий нрав и доброту, за удивительное смирение, с которым он принимал пощечины.

Ты возразишь: это, мол, всего лишь легенда. Может быть — ведь такой человек просто не мог появиться, его не могло быть по условию. Я ведь уже говорил — люди рождены, чтобы побеждать, именно победителями им и надлежит быть.

А вдруг не легенда? Вдруг в силу невероятного стечения обстоятельств родился единственный, не похожий на других человек?

Предположим, что это так.

Рассказывают, что он решил спасти людей от озлобления и гордыни. Сделать из смирения философию, а покорность — образом жизни. Только вот не были ли его проповеди притворством и демагогией?

Или выходкой эксцентричной натуры, а может — и душевнобольного?

Тогда те, для кого не было ничего слаще побед, решили подвергнуть его испытанию. И он смиренно принял казнь — его распяли на кресте.