Приводя дела в порядок (сборник)

– Тссс, дедушка отдыхает!

– Да ты громче меня ржал.

– Че ты гонишь!

– Тсссс! Че ты орешь? Ладно, пошли, я все придумал. Мы пойдем по меже. Там же натоптано.

– Точно! Никаких следов!

– Возьмем грабли и прямо с межи куру достанем.

– Грабли нельзя – след протянем. Поднимем вилами!

– Точно! У них и ратовище длиннее…

…Вилы у деда были знатные. Не какая-нибудь заводская штамповка, а кованные кузнецом, может, даже еще дореволюционные. С личным клеймом кустаря. Зубья – тонкие, со следами молота на боках – изгибались с хищной грациозностью. Дед сжимал в кулаке пару соседних зубьев, и они смыкались остриями. Стоило отпустить – с певучим звоном становились на место. Что только деду за эти вилы не сулили! Вплоть до электродрели, дефицитной в ту пору вещи. Дед не соглашался.

С вилами наперевес мы прошагали через сад. Выдвинулись к натоптанной меже, разделяющей Вовкин и дедов огороды. По меже крались пригнувшись – для неприметности. Вот и щетка желтеющего укропа, за которой должна валяться жертва индейской меткости.

– А вам дед разрешал вилы брать? – громом средь ясного неба раздается голос соседа. – Куда собрались, шкода?

Вовка стоит в тени дерева, обирает с веток алычу. От него до места, где «загорает» курица, метров десять. Он, как и мы, не видит ее исключительно из-за укропа.

– Нас послали картошки накопать, – нахожусь я.

– Так вы же ее в субботу убрали? – допытывается Вовка.

– То мы белую убрали, а синеглазку еще нет, – вступает брат. – Нам нужно пару кустов на пробу копнуть.

– Дедушка велел! – беззастенчиво вру я.

– А что без ведра?

– А в подол! – голопузый брат машет рукой на мою угвазданную футболку, которую я ношу, стесняясь своей городской пухлости.

– Мало вас дерут, шкода! – замечает Вовка, возвращаясь к алыче.

Мы несемся на участок с картошкой-синеглазкой (она же «цыганочка», продолговатая, с сиреневато-фиолетовой кожицей – сто лет уже такой не встречал). Выкапываем пару кустов, и… футболку приходится снимать – урожай в подол не помещается. А Вовка все стоит у дерева и глядит в нашу сторону…

Спустя полчаса мы опять пытаемся пробраться на огород. Уже ползком. Но теперь там торчит другой сосед – Витька.

Вот что нормальному взрослому мужику делать на ниве в самый солнцепек? Нормальные мужики – как дед – все делают поутру или вечером, когда не жарко. Наши с братом тирады исполнены презрения к нерадивым хозяевам. И какая нам разница, что дед – пенсионер, а Витька и Вовка работают. И обеденный перерыв для них – законное время управиться по хозяйству.

– В жару?! На пашу?! Й-и-и! Нэ будэ з ёго путёвого старика! – выносим мы безжалостный вердикт. И наконец добираемся до грядки за укропом.

А курицы нет.

Нет ни курицы. Ни перышка. Может, собаки утащили? Брат отметает мое предположение – в станице все бобики на цепи. Это Вовка забрал. И теперь – кранты. Он же видел нас с вилами. Все понял. Вечером расскажет деду! Беда…

Я предложил признаться до того, как «Вовка донесет». Только не говорить, что грохнули куру на чужом огороде. Сказать, что подстрелили ее в винограднике. А потом подкинули Вовке. Потому что мы не воры!.. А? Хорошо придумано?

Брат сомневался. Он предлагал молчать до последнего. Мы же следов крови не нашли? И своих следов не оставили. Значит, Вовка не поймет, от чего курица сдохла. И патрать ее он не станет – в станице дохлятину не едят. Значит, никаких следов от удара гамайцом не заметит.

К общему мнению прийти не успели. Из дома вышел дед, а к заборчику между дворами прислонился Вовка. Мы обмерли. Сосед мялся, словно заговорить ему неловко, но дело требует:

– Иван Евлампиевич, а у вас…

«Ну вот и все», – пронеслось в мозгу. На лице брата читалось то же самое.

…Дед нас не драл. Не наказывал трудом или лишением отдыха. Не лишал сладкого или выхода на речку (который был возможен только в его сопровождении). Дед только искренне расстраивался. И спрашивал нас – как же вы могли?.. И это было ужасно – стоять перед расстроенным дедом и не иметь никаких объяснений своему поступку.

Лучше бы порол.

– А у вас пары ведер глины не найдется?..

– Найдется, Володя, найдется. Хату перемазать решил?

– Да надо бы, Иван Евлампиевич. Все не соберусь, а погода-то уходит.

– Я вот тоже хочу. Но одному тяжело. Жду, когда дети приедут.

– А эта шкода на что? – Вовка глянул на нас, подтянувшихся поближе, чтобы не позволить соседу наговорить на нас больше, чем мы заслуживаем.

– Да малы еще…

– Деда, мы уже умеем! Мы же и в прошлом году помогали обдирать.

– И перетирать!

– И белить!

– Ну-у-у… Если вы поможете, родители будут рады… – задумался дед и вдруг направил свой дальнозоркий взгляд в сторону виноградника. – Кыш! Чертова сволочь! Володя, я все-таки ей шею сверну.

– Извините, Евлампиевич, недоглядел!

По винограднику, прицеливаясь к черным ягодам, вышагивала соседская пеструшка. Та самая. С белым крылом. Живехонька.

– Одыбала, – подмигнул мне брат и кинулся выгонять диверсантку.

Ни до, ни после мы не перетирали дедову хату в таком замечательном настроении.

Белые Волки

– Если хату перетрете, взрослые смогут просто отдыхать. – Дед в шляпе в сеточку, старой «рабочей» рубахе и аж седых от древности некогда костюмных брюках проминает влажную глину через крупноячеистое жестяное решето.

Мы с братом неширокими жесткими шпателями сдираем со стен прошлогодний набел. Если под ним проявлялись трещины – «расшурошиваем» их.

Увлекательнейшее занятие. Цепляешь уголком жести глину. Надавливаешь на инструмент и смотришь, как струйками осыпается наземь поврежденная зимою штукатурка.

Я работаю с задором. Налегаю на шпатель от плеча. Брат попытался за мной угнаться, быстро устал и охладел к процессу. Но дед и из этого извлекает пользу. Он ставит меня на стремянку-дробыну и отмеряет фронт работ – добрые две трети стены сверху. Брату остается нижняя треть. Я горжусь оказанным доверием, ударничаю, былинными жестами отираю лоб и стремлюсь обогнать младшего. Младший отпускает меня на четыре шага (чтобы известь в глаза не летела) и боле не отстает, хотя активнее болтает, чем работает. Даже не вспотел.

Тут, пожалуй, стоит пояснить – хату мы обдираем снаружи. Сложенные из самана стены защищала от сырости глиняная штукатурка. За зиму на ней появлялись трещинки. После весенних и летних ливней трещинки становились щелями, через которые саман «тянул сырость». Чтобы хата не рухнула за четыре-пять сезонов, каждое лето ее обдирали «до живого». «Расшурошенные» трещины по-новому заделывали глиной. Мазали (перештукатуривали) стены везде, где обнажился саман. И – белили известью.

Нижняя треть стены всегда сохранялась хуже, чем верх, частично защищенный от дождей выступающей крышей. Обдирая верх, приходится прилагать силы. Обдирая низ, наоборот – сдерживаться, чтобы в трудовом порыве не прокопаться сквозь саман. Мудрый дед поставил брата вниз не для того, чтобы младшему легче работалось. Для хозяина важнее сберечь стены от моего разрушительного энтузиазма, а заодно – синхронизировать наши усилия.

– Деда, а если мы хату перетрем – взрослые на утряну пойдут?

– Ну я не знаю… – дед глубокомысленно сдержан. – Они же едут ремонт делать. Если увидят, что ремонт закончен, – могут и пойти.

– Деда, а ты скажи им, что пообещал…

– Что – «пообещал»?

– Ну нам пообещал, что они с нами на утряну пойдут. А обещание надо выполнять.

– Я же вам ничего не обещал.

– Но они-то не знают? Скажи им, что обещал…

Дед посмеивается и сдается: «Попрошу Прытыку на зорьку вас свозить». Мы ликуем – деду взрослые не откажут!

С рыбалкой в том году как-то не ладилось. Одних нас на речку дед не пускал (это право мы завоюем только года через два) и сам не водил. То ли не любил сидеть с удочкой, то ли считал, что для завуча (пусть и бывшего) это зазорно. Но я ни разу не видел, чтобы он закинул поплавок в реку.

Мои родители любили удить на утренней зорьке, превращая рыбалку в ритуал. С вечера – проверка снастей. Подъем в полпятого. При едва сереющем небосводе переправа вброд (и совсем чуть-чуть вплавь) через сонный Бейсуг. Нам нужно добраться на дальний (третий) канал-рукав впадающей в лиман речки. Там не просто клев лучше – там сазан берет! Но сазан – это фанаберии отца, а мы и любому карасику рады.

Вот только этим летом мои папа и мама почему-то ни в один из трех приездов на утряну не пошли. А на братова отца дядь Славу (он же Прытыка, он же Пэрс) надежды мало. Он по жизни – рыбак. Главный рыбовод колхоза. Он с ранней весны до поздней осени встает в четыре утра и едет на пруды. Он привозит деду прудовых карпов размером в руку, похожих на бревна толстолобов и отливающих ртутью тяжелых амуров. Их разделывают в саду на некрашеных дощатых козлах под пристальными взглядами всех окрестных котов.

Прытыка уху варит ведрами, а рыбу солит ваннами. И вовсе не горит желанием в свой редкий выходной вставать до зари ради счастья наудить сотню красноперок.

Но если его попросит дед!

Я наваливаюсь на работу и упираюсь в крыльцо. Едва убираю в сторону дробыну, брат обваливает последние полведра штукатурки.

– Деда, все!

Дед вдумчиво обходит хату, подковыривая шпателем места, вызывающие у него сомнения. Он доволен. Будем ли мы работать дальше? Конечно, будем!

Получив по мочальной кисти, успеваем устроить мушкетерский поединок за те секунды, пока дед показывает, как правильно замывать трещины. Переведя взгляд со стены на внуков, размазывающих кистями по пузам известковую пыль и грязную воду, дед ищет слова для окрика.

Не находит.

Машет рукой и начинает замывать трещины самостоятельно.

Мы мигом успокаиваемся и приступаем к работе.

– Ты мне на голову льешь! – негодует брат, поправляя «буденовку», сложенную из разворота газеты «Известия».

– А че ты стал под рукой!

– А где мне стоять? Сам встань сюда, а я наверх!

– И встану!

– И встань.

– И-встану-и-быстрей-тебя-замою!.. – Я ж герой-ударник. – Че ты брызгаешь!

– Я не брызгаю, я замываю!

– Я видел, ты вот так махал!

– Ты че делаешь? Мне теперь купаться!

– Ты че делаешь, это ж чистая майка!

– А че ты сам начал!

– Сейчас пойдете мыться, а ремонт закончат взрослые, – оглашает шагнувший из-за угла хаты дед.

– Не-ет! Мы больше не будем! Де-еда!..

Дальше работаем без свар. Только полушепотом пытаемся выяснить, кто же первый начал. Выясняем, выясняем и… упираемся в веранду.

– Деда-а! Замыли!

– Ну теперь гуляйте…