Последний Совершенный Лангедока

Я не стал бы отнимать время у сна, которого осталось и так немного, но Гийаберт де Кастр благословил меня изложить историю своей жизни и Альбигойских войн так, как видел их я, ибо сказано:

«Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».[10]

Сильные и властные обратятся в прах равно со слабыми и робкими, и память о них сотрётся подобно тому, как обращаются в руины некогда величественные храмы. Сначала проваливается крыша, потом оседают стены, и вот уже из песка там и сям, подобно рёбрам павшего верблюда, торчат обломки колонн, и уже никто из живущих не скажет, каким богам воскуривали здесь фимиам их предки.

И только над книгами почти не властно время, ведь дошли же до нас из незапамятной древности труды отца медицины Гиппократа, благодаря которым мы избавляем людей от болезней и сейчас!

Я пишу эту книгу тайнописью, которую создал де Кастр и открыл мне её тайны. Теперь я знаю её настолько хорошо, что могу писать с её помощью так же легко, как и по-гречески. Ныне по всему Лангедоку книги истинных христиан уничтожаются невежественными монахами, их епископы и диаконы принимают мученический венец, а своих храмов они никогда не строили. Но правда о Добрых людях, их вере, их делах, их реликвиях и сокровищах должна открыться тем, кто придёт за нами. Тайнопись – это наша защита от злобных фанатиков.

Если ты, мой неведомый потомок, читаешь эти строки, значит, ты достаточно мудр для того, чтобы раскрыть тайнопись де Кастра и стать поверенным наших тайн. Надеюсь, ты сумеешь достойно распорядиться ими.

Итак, я приступаю к своему повествованию. Во что бы то ни стало, я должен успеть до того, как Монсегюр падёт, и да поможет мне Бог!

***

Я обращаюсь к прошлому, и мне горько. Сколько лиц, которые, казалось, навсегда врезались в память, стёрты временем, подобно старинным мозаикам. Ещё видна улыбка или искривлённый в крике ярости рот, ещё можно разглядеть расшитый жемчугами ворот одежды или другую незначительная мелочь, а остальное исчезло навеки, превратилось в серое безликое пятно. Ещё звучит в душе голос давно ушедшего человека, а лица его уже нет, не разглядеть…

Время – беспощадный зверь, который питается нашими воспоминаниями. Но, может быть, это не проклятие, а милосердный дар Создателя? Ведь старцу, лишённому памяти, легче покидать этот мир – он давно забыл, с чем прощается…

И я забыл многое и многих, но весеннее утро 1209 года от воплощения Иисуса Христа,[11] события которого переломили течение моей жизни, помню, как будто оно было вчера.

Было время утреннего приёма, и я, сидя в тени платана, посаженного ещё отцом моего отца, ждал, когда слуга введёт в ятрейон[12] первого больного.

Впрочем, нет, начать надо не с этого, но у меня нет времени и возможности вносить исправления в рукопись, менять местами страницы и вставлять новые. Пусть читающий этот манускрипт извинит меня за возможные отступления и повторы, нарушающие красоту и стройность повествования.

Я был рождён в лето 1189 года в столице Византийской империи. Пять столпов поддерживают христианский мир, из которых первый – Рим, Константинополь – второй, а прочие три – Антиохия, Александрия и Иерусалим. Но только град святого Константина был основан христианином для христиан и не был осквернён язычеством. Когда-то василевсы повелевали большей частью Ойкумены, но те времена давно в прошлом. Империя расточилась, сгинули её армия и мощный флот, а в 1204 году Константинополь пал под ударами крестоносцев, о чём я расскажу в своём месте.

Мой отец, почтенный Трифон, был целителем, слава об искусстве которого распространилась по всей империи. Отец мог стать очень богатым человеком, но сокровища не привлекали его, и он часто соглашался лечить бедняка за мелкую монету, хотя цена приготовляемых им снадобий была многократно выше. Отец радовался, как ребёнок, если недуг удавалось прогнать, и эта радость для него была дороже денег. Моя матушка любила отца и не перечила ему. Мы жили в достатке, ибо деньги, полученные за лечение какого-нибудь напыщенного придворного из Влахерн[13] многократно перекрывали наши потребности. Я помню длинные очереди бедняков, терпеливо сидящих в уличной пыли в ожидании приёма у моего отца.

Однако всех талантов отца не хватило для того, чтобы исцелить мою матушку, когда пришла беда. Она заболела и, несмотря на то, что отец не отходил от её ложа днями и ночами, умерла через три месяца, и её душа тихо отлетела, подобно последнему дымку гаснущей церковной свечи.

Отец был безутешен. Он прожил с матушкой более двух десятилетий, любил её преданно и нежно и не смог простить себе её смерть, несмотря на то, что я пытался доказать ему, что бывают неизлечимые болезни, перед которыми бессилен любой целитель. Он не спорил со мной, только печально улыбался. А вскоре я узнал, что отец переписал на меня всё наше имущество и медицинскую библиотеку, которой очень гордился и в пополнение которой вложил немалые средства, уладил все дела в гильдии целителей и решил уйти от мира в монастырь.

Я умолял его выбрать монастырь, при котором есть лечебница, например, монастырь Пантократора, в котором мы могли бы видеться, но отец поступил по-своему. Он выбрал обитель, войдя в которую будущий монах как бы умирал для мира – ему навсегда запрещалось покидать её пределы, и даже монастырское кладбище было окружено высокой каменной стеной. Уходя, отец не взял с собой ничего из вещей и запретил провожать себя. Больше я его не видел…

К тому времени я уже был вполне самостоятельным целителем, состоял в гильдии и нередко добивался успешного излечения даже в тяжёлых случаях, которыми, я думаю, мог бы гордиться и отец. Конечно, многие больные, особенно из числа богатеев, их жён и любовниц, узнав, что место целителя Трифона занял его сын, предпочли найти себе другого врачевателя, но давние подопечные моего отца, многие из которых давно стали его друзьями, остались. Да и у бедняков выбора не было, ведь не так много в Константинополе целителей, которые соглашаются лечить их за медь, а то и в долг, то есть, по сути, бесплатно. А что для истинного целителя важнее, чем постоянная практика, тренирующая глаз диагноста и руку костоправа?

Как я уже сказал, древняя Византия пала под ударами крестоносцев, и на её обломках возникла Латинская империя. Однако Балдуин I, император из страны франков, занимал её трон менее года. Он что-то не поделил с болгарским царём, разразилась война, и в сражении под Адрианополем войско франков было разбито. Что стало с Балдуином, не ведаю, говорили разное, но на троне его сменил Генрих Фландрский. Бесчинства, грабежи, насилия и убийства, которые, подобно бурьяну, взошли на развалинах Константинополя, постепенно сошли на нет. Отчасти из-за жёсткого правления нового императора, а скорее, потому, что уже нечего было грабить. Разграблению подвергалось всё – убранство церквей и святые реликвии, имущество горожан и памятники с ипподрома, выламывали и увозили даже барельефы и колонны. За всеми этими бесчинствами стояли венецианский дож Энрико Дбндоло, который через год после взятия Константинополя умер и к вящему посрамлению ромеев[14] был похоронен в святой Софии, а также папа Иннокентий III.

Гораздо позже я узнал, что этот поистине великий папа, который железной рукой правил европейскими государями, умер в Перудже во время одной из своих апостольских поездок. Тело его, облачённое для погребения, было выставлено на катафалке в местном кафедральном соборе. Ночью в собор проникли воры, ограбили покойного и унесли драгоценное облачение. Когда на следующий день кардиналы собрались, чтобы отслужить панихиду, то с ужасом увидели на полу у опрокинутого гроба лишь жалкие останки того, кто в течение двух долгих десятилетий господствовал над христианским миром.

Воистину, Божьи мельницы тихо мелют, но отлично мелко.

Как бы то ни было, но крестоносцы не трогали целителей, ибо сами страдали от множества ран и болезней, приобретённых в результате длительных морских путешествий, сражений, осады и штурма Константинополя.

Я всегда имел склонность к изучению иностранных языков, без знания коих целитель не может помочь больному, поэтому от крестоносцев научился сносно говорить на языке франков.

Жизнь моя текла размеренно и спокойно, я не увлекался азартными играми, вином и доступными женщинами, посвящая всё своё время целительству, изучению книг по медицине и посещению храмов, которые были не полностью разграблены и в которых ещё могли идти богослужения.

Итак, было время утреннего приёма, и я ждал, когда слуга введёт в ятрейон первого больного. Отец мой, когда строил дом, разбил купленную землю так, как рекомендовал отец медицины Гиппократ. За высокими решётками, которые вскоре оплёл виноград, скрывались палестра, то есть участок, где пациенты излечивались особой гимнастикой и выполняли полезные для здоровья упражнения, и дом, в котором жила наша семья. За домом был разбит аптекарский огород с лекарственными растениями, каждому из которых было определено особое место – кому в тени и поближе к воде, а кому, наоборот, на солнцепёке. За огородом и за цветочными клумбами, во множестве разбитыми вокруг дома, ухаживала матушка. Теперь её нет, и лекарственные растения я выращиваю сам, а за цветами ухаживает мой слуга, но делает это небрежно, поэтому красоты, которую создавали её любящие и заботливые руки, уже нет и не будет…

Ятрейон состоял из приёмной, помещения для приготовления лекарств и лечебных смесей, а также операционной, где я накладывал лубки на сломанные конечности, вскрывал гнойники, а иногда по утрам, когда солнце светит особенно ярко, выполнял тонкие и сложные глазные операции.

Был поистине благословенный час, когда удушающая жара ещё не накрыла Константинополь, а прохладный ветерок с моря отгонял надоедливых насекомых.

В тот день почему-то не было ни одного больного, хотя обычно они с восхода занимали очередь на улице и терпеливо ждали, когда мой слуга начнёт впускать их по одному.

Чтобы скоротать время ожидания, я отпёр поставец и, глядя на книжные сокровища, задумался, что бы почитать. Здесь был «Гиппократов сборник», собрание трудов Галена, сочинения отца ботаники Феофраста и «О врачебной материи» Диоскорида, а также книги многоучёного Орибасия из Пергама. Стараниями отца на полках библиотеки стояли все семьдесят два тома его «Collecta medicinalia» и «Synopsis» в девяти книгах.[15] Именно с чтения «Synopsis» я начал приобщение к науке целительства. «Tetrabiblos»[16] Аэция отец не жаловал, считая его книги просто переписыванием трудов предшественников. Были здесь и заметки отца о наиболее интересных, с его точки зрения, случаях излечения, но их-то я знал наизусть…

Я стоял у поставца в нерешительности и тут слуга, имя которого совершенно неважно и который далее в этой книге упоминаться не будет, доложил, что меня дожидается первый больной. Я велел провести его в ятрейон и запер поставец.

Сейчас, по прошествии времени, я вспоминаю родной дом. Мне не жаль вещей, хотя в комнате матушки мы оставили всё так, как было при её жизни, и это последняя память о ней, а вот книг воистину жаль. Особенно жаль трактата, который всю жизнь писал отец и который после него продолжил писать я. И почему я тогда не догадался взять его с собой?

Я уверен (хотя это греховное язычество, недостойное христианина), что у вещей, которых много раз касались любящие руки, возникает некое подобие души. Вещи помнят своих хозяев, тоскуют, когда про них забывают, и умирают вместе с хозяевами. Остаётся только пустая оболочка.

В ятрейоне меня ждал первый больной. Это был старец высокого роста (выше меня на полголовы), жилистый, дочерна загорелый, с редкими в наших краях пронзительно синими глазами, спрятанными под нависшими бровями, с длинной, совершенно седой бородой. Он стоял, опираясь на кривую палку, верх которой был отполирован до блеска многолетними прикосновениями рук, а низ был серым от пыли. Одет он был по-крестьянски, в домотканую одежду из серого холста с закатанными рукавами, а на ногах у него были кожаные сандалии с длинными ремешками. Кажется, болгары называют такую обувь «царвули». Через плечо у старца висела торба с длинной бахромой по нижнему краю. Увидев меня, пришедший сдержанно поклонился.

– Я целитель, моё имя Павел. Проходи, садись вот сюда, в тень, и расскажи, какой недуг тебя гнетёт, – начал я привычной фразой.

Старец занял указанное место, положил торбу на траву, помолчал и сказал:

– Я пришёл к тебе не затем, чтобы ты облегчил меня от болезней, я пришёл говорить с тобой.

Помню, что вздрогнул от его голоса, как от ожога. Была в нём некая сдержанная сила, властность, не могу сейчас описать. Наверное, так говорили апостолы, за которыми во времена первоначального христианства уходили люди, забрав жён и детей и бросив своё имущество.

– Ты не страдаешь никакими болезнями? Зачем же ты тогда пришёл к целителю?

– Страдаю, – усмехнулся в усы старец. – Но от моей болезни нет лекарства в твоём саду трав, Павел целитель. Эта хворь называется «старость», и от неё есть одно, но зато безотказное лекарство.

– Какое же?

– Смерть.

Я вздрогнул. Старец произнёс слово «смерть» таким тоном, что я непроизвольно взглянул ему в глаза. На старческом лице яростно пылали глаза пророка.

– Хорошо, тогда давай поговорим, – сказал я. – Всё равно сегодня никто, кроме тебя, не нуждается в услугах целителя. Возможно, ты голоден? Испытываешь жажду?

Я хлопнул в ладоши и, когда пришёл слуга, приказал накрыть стол.

Для фруктов был ещё не сезон, поэтому на столе был только хлеб, мясо, копчёная рыба, солёные оливки, масло и вино. Старец попросил также принести воды. Он не притронулся ни к мясу, ни к вину, но съел немного хлеба, рыбы и оливок. Я видел, что мой гость голоден, но крайне умерен в еде и питье. Это понравилось мне, ибо умеренность – залог здоровья и долголетия. И вообще я не увидел на руках гостя старческих пятен, сразу бросающихся в глаза опытному целителю.

Пока старец ел, я пил разбавленное вино и вёл пустой разговор, не мешающий моему гостю утолить голод. Поев, он вежливо поблагодарил, тщательно отёр усы и бороду, опёрся о свой посох и сказал:

– Моё имя Никита, по-вашему – Никетос. Я из Фракии, здесь меня зовут Никита Фракиец, так зови меня и ты. Вижу, ты удивлён приходом какого-то вздорного незнакомого старика. Ничего, скоро всё разъяснится. Пока лишь скажу, что я пришёл по совету твоего отца…

– Ты видел моего отца? – в волнении я вскочил со своего места. – Что с ним?

– Да, я видел почтенного Трифона, – кивнул старец, – правда, теперь он Тимофей.[17] Он запретил мне назвать монастырь, в котором скрывается от мира, но могу сказать, что для своего возраста он вполне здоров и, кажется мне, вполне примирился со своей судьбой.

– Ты увидишь его ещё раз? Ты будешь говорить с ним? Тогда передай…

Старец перебил меня, покачав головой:

– Мёртвые не могут разговаривать с живыми. Твой отец всё равно что умер для тебя, хотя он ещё не ушёл из кругов этого мира. Смирись.

Кажется, я тогда заплакал, уронив голову на руки, и вдруг ощутил, что на затылок мне легла рука моего гостя.

– «Блаженны плачущие, ибо они утешатся»,[18]

- негромко сказал он.

– Зачем ты пришёл ко мне? – горько спросил я. – Чтобы травить мне душу? Я потерял сначала мать, а потом отца, остался один на этом свете, и только работа и вера в Господа ещё дают мне силы жить.

– Поэтому я и пришёл к тебе, – сказал Никита. – Ты чист душой, умён, хорошо образован, владеешь языком франков, здоров и ловок, но не как воин, сила которого подобна удару бессмысленного копья, а как гармонично развитый человек, умеющий управлять своим телом, истинный ромей, достойный сын своего отца. Прошу тебя выслушать меня хотя бы в его память.

– Хорошо, – устало вымолвил я, – я выслушаю тебя. Но сначала скажи, кто ты?

– Я уже назвал своё имя, но тебя, вероятно, интересует не это. Ты хочешь знать, от чьего имени я говорю, не так ли?

Я кивнул.

– Хорошо, я отвечу. Но учти, Павел сын Трифона, что этим ответом я влагаю свою жизнь в твои руки, ибо наше братство в Латинской империи под запретом, и если ты выдашь меня, я буду висеть на кресте ещё до захода солнца.

Он испытующе взглянул на меня, и я ответил:

– То, что будет сказано здесь, не услышат ничьи уши. Клянусь в этом именем отца.

– Хорошо, ты сказал, а я услышал, да будет так. Клятвы, скреплённые именами родителей, нерушимы, хотя мы вообще-то избегаем клятв. Помни об этом. Моя жизнь – всего лишь слабая искра во вселенском костре, и от того, раньше или позже моя душа сольётся со Святым духом, в мире не изменится ничего, но я не волен распоряжаться судьбой моих братьев.

– Твои слова излишни, – нахмурился я, – я уже дал клятву.

– Тогда ответь: слышал ли ты что-либо о богомилах?

– Нет.

– А о павликианах, манихеях, арианах?

– И снова – нет.

– Что ж… Я из тех, кто называет себя истинными или добрыми христианами. Римская церковь считает нас еретиками, а учение добрых христиан ересью, хотя мы почитаем те же Евангелия, что и другие христиане, но, в отличие от них, мы сумели отринуть накопившиеся за столетия ошибки и заблуждения. Наша вера чиста. Слушай же…

И Никита заговорил. Он говорил долго, а я внимал ему, не решившись прервать его ни разу. И – о чудо! – в тот день ни один больной не обеспокоил нас своим приходом. Теперь я думаю, что это было не случайно, и Господь помогал Никите. Только мой слуга с удивлением и беспокойством заглядывал в ятрейон, но я всякий раз жестом отсылал его.

Здесь не место пересказывать всё то, что говорил мне Никита и чему он учил меня, да и не передаст моё перо всей вдохновенной силы его речей. Скажу лишь, что к концу его речи я упал на колени и облобызал край его одежды. Мой порыв, возможно, покажется странным и даже глупым, но было так, как я написал.

– Ты уверовал, брат мой, – устало сказал старец, – я рад этому в сердце моём. День прошёл не зря, вижу, что он угоден Господу. Теперь я покину тебя, чтобы ты мог ещё раз обдумать сказанное и отдохнуть. Перед закатом я приду к тебе вновь, и если ты не изменишь своего решения, я отведу тебя в потаённое место, там ты примешь посвящение и узнаешь, что тебе предстоит сделать.

После ухода Никиты я отказался от еды, велел закрыть ставни, лёг и размышлял над услышанным до тех пор, пока не заснул.

***

К вечеру мной овладело странное беспокойство, а когда на цветники и садовые дорожки легли первые тени и жара уступила место блаженной вечерней прохладе, я не мог найти себе места: «А вдруг Никита передумал? А вдруг он не придёт?» Казалось бы, что мне до незнакомого старика? Его проповедь уже не казалась такой ясной и убедительной, я боялся идти с ним, и вместе с тем страшился того, что старец больше не придёт, и моя жизнь потечёт по прежнему руслу и – я почему-то был в этом уверен – теперь уже до самой смерти.

Но Никита пришёл. Вскоре после того, как совсем стемнело и слуга повесил масляную лампу на воротах, он появился в ятрейоне.

– Ты обдумал мои слова? – спросил он.

Я кивнул.

– Ты не изменил своего решения? Ты готов следовать за мной? Тогда дай мне руку, ибо уже темно, а нам не стоит привлекать к себе внимание зажжённым факелом.

– А… далеко идти?

– Ты скоро сам всё увидишь. Не бойся ничего, ибо мы совершаем угодное Ему дело, и Он сохранит нас.

Мы вышли со двора и пошли по улице, прилегающей к дому. Вскоре Никита свернул, потом ещё раз, и ещё. Я неплохо знал город, но скоро потерял понятие о том, куда мы идём. В окнах некоторых домов мерцал тёплый свет, но большинство зданий стояли по сторонам мрачными тёмными громадами. Было тихо, и только вечерний ветер шептал в ветвях деревьев, и скрипели камешки под ногами.

Я начал тревожиться. На поясе у меня висел нож, и против одного врага я бы ещё мог выстоять, но от удара в спину он защитить не мог, как, впрочем, и от нападения нескольких злодеев.

Мы шли долго. Я уже было малодушно решил остановиться и сказать Никите, что не пойду дальше, как он взял меня за плечо и шепнул:

– Мы пришли, это здесь.

Перед нами возвышалось здание, по виду это был храм, но сильно разрушенный, с просевшей крышей, и я не знал, как он называется и какому святому посвящён. Мы поднялись на экзонартекс,[19] обогнули пересохшую чашу для омовения рук, Никита толкнул высокую дверь, и она неожиданно легко и бесшумно открылась. Мы вошли внутрь. Сразу же из темноты выступил человек, тщательно затворил за нами дверь и запер её на засов. После этого другой человек с поклоном передал Никите горящую толстую свечу и отступил в тень. Перед нами оказалась ещё одна дверь. Это было странно, потому что обычно внутреннее пространство храма от паперти дверями не отделяется.

Я огляделся. Слабый огонёк свечи колебался, и от этого лики святых на повреждённых мозаиках казались живыми, а с уцелевшей части купола на нас взирал Христос. В храме стояла гулкая тишина.

– Иди за мной, – прошептал Никита и, подняв свечу над головой, повернул налево. Идти приходилось очень осторожно, потому что пол был усеян битым камнем от рухнувшего купола, и один раз я споткнулся и облился потом от грохота покатившихся камней. Никита не обернулся, но опустил свечу ниже, чтобы я видел, куда ступаю.

Мы миновали высокую арку, на которой была выложена христограмма,[20] и оказались в небольшом квадратном помещении без окон, которое хорошо сохранилось, в отличие от главного нефа.

– Это парэкклесий,[21] – пояснил Никита, – нам по этой лестнице. Смотри под ноги, она узкая и крутая, а перил нет.

Спускались мы довольно долго, деревянная лестница шаталась под ногами и угрожающе скрипела. Мне было страшно, потому что я не знал, над какой бездной мы идём, а высоты я всегда побаивался.

Наконец мы ступили на пол, вымощенный истёртыми каменными плитами, и пошли по коридору, по сторонам которого темнели глубокие ниши. Я не знал, что там и куда они ведут, но несколько раз слышал близкое дыхание людей, скрип кожи доспехов и царапание оружия по камню. Ясно, что в нишах пряталась стража. Но что и от кого она оберегала?

Коридор закончился, и мы вышли в большой зал, плоский потолок которого поддерживало два ряда колонн-сполий[22] из белого с зелёными прожилками мрамора давно истощённых каменоломен на островах Пропонтиды,[23] какого-то серого, грубо обработанного камня и даже царского порфира.

– Теперь мы в кистерне,[24] – сказал Никита, и голос его гулко раскатился по залу, – только она давно пересохла.

По легенде Константин Великий, выбирая место для своей столицы, следовал за видимым ему одному ангелом с пламенным мечом, и там, где ангел вонзил меч в землю, и был заложен город. Место оказалось удачным, только вот реки поблизости не было, и столица империи с самого начала испытывала трудности с водой. Поэтому-то при Юстиниане и была возведена сложная систем акведуков, которая многие века питала город, но ныне пребывает в упадке. Под многими дворцами и храмами были построены кистерны для хранения воды, но они давно опустели и использовались под склады и темницы. Город соединяла целая сеть подземных ходов и галерей, плана которой не было, наверное, и у самого василевса. Человек, случайно попавший в этот лабиринт, никогда бы не смог без посторонней помощи выбраться из него. Так что я оказался в западне.

Мы дошли до конца зала, в стене которого оказался тёмный проход. Навстречу нам вышел человек в рясе с накинутым на голову капюшоном.

– Ты привёл его, брат? – спросил он.

– Как видишь, – с ноткой сварливого недовольства в голосе ответил Никита. – Всё ли готово для таинства?