Принцесса Лягушка

Часы опять зазвенели пронзительно и жалобно, как–будто где–то разбился хрустальный башмачок. Все правильно — карета преваращается в тыкву, принцесса в лягушку, а веселый мальчик Зорик в солидного американского профессора, которому пора возвращаться домой.

— Вам не нравится?

Конечно, я вела себя неприлично. Нужно было срочно похвалить плетеную деревянную корзинку, которую он держал в протянутой руке. Корзинка была вполне красивая, с орнаментом из листьев, только в одном месте рисунок немного сполз к краю. Нечего придираться, не хуже моего коврика с лилиями!

— Мне очень нравится! Мне все очень нравится — и ваш дом, и пирог, и корзинка. В ней можно хранить разные вещи — бусы, например, или ракушки. Но мне уже пора. Давно пора домой. Завтра опять длинный рабочий день, а потом еще конференция по гастроэнтерологии.

Я почти бегом спустилась с крыльца. Хорошо, что приехала на машине, иначе он бы отправился провожать. Я старалась не смотреть на сутулого человека в аккуратной и неуместной белой рубашке, молча стоящего у калитки.

Вот и еще один день прошел. Осталось меньше трех лет, пора делать очередные записи. Скоро ожидается большая трехдневная конференция по сахарному диабету. У меня на глазах начинается новое направление, которое потом приведет к настоящей революции и полному излечению от обоих типов диабета! Любой ученый может позавидовать, а я огорчаюсь на ровном месте из–за каких–то глупостей.

Дома было темно и пусто. Пластиковый столик на кухне, холодный и скользкий, такие же пластиковые стулья, диван, купленный в стандартной торговой сети «IKEA». Я засунула корзинку под диван, нырнула в душ, на ходу стирая косметику.

Ах, мой милый клавесин,

Все пройдет. Все.

Вот и наступило лето. Жара плавит асфальт, трава сразу пожелтела, просто дышать не хочется! Ничего, скоро я уеду в отпуск, в чудесный старинный город Брюж. Агентство оказалось очень хорошим, господин Рабинович не зря обещал. Я только позвонила один раз и сделала заказ, все остальное как–будто решилось само. Уже через неделю у меня на столе лежала распечатка билета на самолет, маршрут из аэропорта и адрес отеля. Оказывается, в этом времени тоже можно жить, если рядом есть Элиэзер Рабинович. Но его нет, к сожалению. Смешной добрый профессор Зорик уехал три недели назад, честно говоря, я избегала встречи с ним. Правда, в день его отъезда на моем крыльце оказалась круглая деревянная миска, полная колокольчиков. Колокольчики здесь огромные и очень красивые, ничего не скажешь.

Доктор, они исправили! — Женя стоит на пороге кабинета, заглядывая через голову очередной Расмии. — Мне изменили оценку!!!

Расмия недовольно морщится, но отступает из уважения ко мне и нашему разговору на непонятном языке.

— Вчера позвонили и вызвали прямо к директору комиссии! И он сказал, что в порядке исключения перепроверили мою работу! Действительно, если сдвинуть на одну клетку все ответы, получается очень высокий результат!

Она смешно таращит глаза и шепчет: «Семьсот пятьдесят!!!»

— С ума сойти, Женя, это же полная победа!!

— Да, может быть. В сумме с атестатом получается проходной балл. Там есть еще устное собеседование, но появился шанс! Он так и сказал, этот председатель, — «У тебя есть большие шансы поступить на медицинский»!

И еще он сказал одну странную вещь, я не совсем поняла…

— Какую такую вещь?

— Он сказал: «Передай своему лечащему врачу, что камень из почки удалили успешно».

Расмия, наконец, заходит в кабинет, но не одна. За ней степенно движется моя старая знакомая Латифа. Круглое лицо опять сияет, муж поправился окончательно, скоро свадьба младшего сына.

— Вот пришли с племянницей, посоветоваться. Я еду в Мекку, хочу привезти тебе подарок. А что привезти, не знаю. Она — молодая, но тоже не знает.

Мне становится весело. Чего бы такого попросить из Мекки? Святой воды? Святой Земли? Благословения какого–нибудь пророка? Но у нас тут и так сплошные святые и пророки, шагнуть некуда!

— Латифа, не придумывай! У меня все есть, честное слово!

— Нет, — она вдруг начинает плакать, — я тебя прошу!

— Латифа, спасибо, огромное спасибо! Твоего мужа вылечили онкологи, хорошо, что вовремя нашли болезнь! Я так рада!

— Это ты, — говорит Латифа и становится на колени, — это ты его спасла.

Я совершенно не знаю, что делать. Почему–то хочется заплакать, ничего глупее не придумаешь, конечно. О! Гениальная идея!

— Хорошо! Я знаю, что мне нужно. Ты ведь едешь молиться? Помолись, пожалуйста за одну девочку. Вернее, молодую женщину. Чтобы у нее была счастливая любовь и хорошая семья! Это возможно?

— Да, — радостно улыбается Латифа, — напиши мне ее имя! Вот тут, на бумажке.

Я старательно вывожу большими буквами имя и фамилию. Интересно, мусульманский Бог умеет читать на иврите? На всякий случай пишу еще раз на английском. Фамилия Гуревич не такая уж сложная, а вот как правильно написать Женька?

Латифа поспешно прощается и уходит. Оказывается, она специально заказала очередь, чтобы рассказать мне про свою поездку в Мекку. Конечно, ужасно смешно просить бедуинскую женщину молиться в Мекке за русскую девочку из еврейской страны. Но, может, Бог един и он нас услышит?

Мой самолет вылетает поздно ночью. Почти все рейсы в Европу здесь ночные «из соображений безопасности». По крайней мере, так сказали в агентстве. Наверное, террористы — большие любители хорошо поспать. Полет до Бельгии больше четырех часов, как до Австралии в наше время! Но все–таки не парусный корабль и даже не дирижабль. Я стараюсь не обращать внимания на тряску при посадке, вой в ушах и гулкое буханье шасси о землю. В древности люди вообще ездили на телегах без рессор, и ничего, многие выживали.

Я выхожу в пустынный вестибюль и спешу побыстрее пройти паспортный контроль. Хорошо, что взяла совсем небольшой чемодан, теперь не нужно томиться у выдачи багажа. Почему–то мне кажется, что это уже было однажды. Я почти бегу, хотя некуда торопиться и никто не должен меня ждать…

Наверное, были еще встречающие в зале, но я заметила только одного. Седой вихор на макушке ничуть не изменился, и даже букет в опущенной руке состоял почти из одних колокольчиков, правда очень мелких и бледных.

— Господин Зорик, что это вы делаете здесь в пять утра?!

— Да, вот, решил немного прогуляться. Милая погода, знаете ли, дождик.

Наверное, не слишком прилично такой серьезной, строго одетой даме бросаться на шею пожилому седому господину. Но ведь зал почти пуст, никто и не заметил!

Мы не спеша идем по сказочному городу. Сквозь дымку дождя просвечивают кораблики, и деревья отражаются в реке, будто целый лес склонился над тихой водой. Ноги скользят по круглым камням мостовых, игрушечные витрины полны нарядных кукол, фигурного шоколада, и кружев ручной работы. Мы заглядываем в маленькие дворики, заросшие зеленью и цветами, обходим мокрые кусты. Главное, не прозевать тихие чудеса — прекрасную и грустную Мадонну, Птицелова с каменной дудочкой и клеткой, полной искусно вылепленных птиц, толстых смешных человечков, замерших в нежном каменном объятьи.

— Как ты узнал, что я сюда прилетаю?

— Ничего проще! Позвонил в агенство, я же сам дал тебе номер! Правда, пришлось приврать, что звоню по твоей просьбе. Зато успел переоформить билет!

— Но ведь ты уехал навсегда?

— Что за глупости! Я уехал в отпуск. В отпуск, понимаешь? Мне предложили дополнительный контракт, еще на три года. Но я хотел повидаться с женой и детьми, тридцать лет жизни нельзя выбросить одним движением, правда?

— А почему ты мне не сказал про новый контракт?

— Я не успел! Я ничего не успел! Ты так стремительно собралась и ушла. Я решил, что совсем тебе не нужен, просто зашла из вежливости. А знаешь, о чем я думал весь вечер? — Как попросить тебя остаться!

— А знаешь, о чем я думала весь вечер? — Что ты попросишь меня остаться!

Наверное, мы здорово похожи на глупых каменных человечков, когда вот так обнимаемся посреди мокрой улицы, в куртках, с ненужными зонтиками в руках.

— Доктор, здравствуйте! — Женька радостно улыбается, но что–то мне не нравится. Да, мордашка бледная, синие круги под глазами. Ее явно тошнит, крупные волны проходят по желудку. Мерзкий вирус, какие здесь часто встречаются летом? Или отравление? При такой жаре все может случиться.

Мой отпуск давно закончился, курки и зонтики спрятаны в шкаф. Еще не меньше месяца здешней жары, ничего не поделаешь. Зорик уехал в Германию на целых три недели, там состоится ежегодный профессиональный съезд. Я стараюсь радоваться, для его сердца постоянная жара — слишком опасная нагрузка. Он очень звал меня с собой, но такие варианты в моей программе даже не рассматриваются.

Честно говоря, наш чудесный смешной роман тоже не предусмотрен программой,

наоборот, настоятельно рекомендовано не заводить никаких привязанностей. Но мне так радостно и просто стало жить. Сплошная польза для работы и науки! К тому же дополнительный контракт профессора Рабиновича так удачно совпадает со сроком моей тайм–командировки! Как будто кто–то нарочно составил композицию и теперь смотрит со стороны. Может быть, Латифин Бог?

— Да, тошнит, — смущенно улыбается Женька, — наверное, так и должно быть.

— Почему это «дожно быть»?! Что за приговор?

— Говорят, при беременности всегда тошнит.

Уф! Тут, действительно, состаришься раньше срока. На такой–то работе.

— Женя! Что ты опять учудила?!

— Я нечаянно, честное слово! Я ведь перестала таблетки принимать, уже давно, когда Томер уехал. Я даже их из дому выбросила.

— А теперь что?

— А теперь он вернулся. Я просто растерялась, забыла совсем про эти таблетки. Он такой радостный был, понимаете?

Радостный! Хорош гусь. Интересно, как он теперь будет радоваться.

— Ты ему сказала?

— Сказала. Вчера. Я сразу решила, что если он хоть немного расстроится, — я ухожу и делаю аборт. Нельзя, чтобы ребенок жил так, как я жила. А он… он знаете что сказал? Он сказал: «Отлично!» Я вернулась сегодня из булочной, а он все мои вещи уже к себе перевез. И вот еще..

Она протягивает тонкую загорелую руку и застенчиво улыбается. Совсем девчонка! Новенькое кольцо с ярким камушком блестит на пальце. Я вдруг вспоминаю Латифу, Мекку, бумажку с именем Женьки на двух языках… Неужели сказки сбываются на самом деле?

— А как же медицинский факультет?

— Я буду учиться!! Обязательно! Просто отложу на год. Отметки не пропадают, я сегодня утром узнавала! Даже легче пройти собеседование, если ты — серьезная женщина, мать.

— Мать! Ты не мать, а дохлый цыпленок, синяя вся. Наверняка гемоглобин низкий! И фолиевую кислоту нужно принимать. Я тебе сейчас выпишу.

Я вдруг понимаю, что слишком распустилась. Дорогая Тин Кроун — Лутс, не забывайся! Это тебе не сестренка, а совсем посторонняя женщина. У нее свое время, своя жизнь, свои решения. Что, собственно, происходит?

— Вы рассердились? — жалобно морщится Женька, — пожалуйста, не думайте, он очень хороший! Оказывается, у него в Австралии была любимая женщина. Они когда–то уехали вместе, но Томер вернулся, потому что хотел жить на Родине, а она все обещала приехать, и все не приезжала. А он ждал и ждал… И тут случайно появилась я, и все окончательно запуталось. Понимаете, он уехал, чтобы понять! А письмо с плохой отметкой за психотест случайно пришло в тот же день. Он его вовсе не заметил, я все придумала!

— Я совсем не сержусь, с чего ты взяла. Просто меня волнует твое здоровье. Кстати, ты ведь принимала антидепрессанты после больницы?

— Нет, я их сразу бросила. Доктор, миленькая, я боялась вам сказать, вы такая добрая и так за меня переживали. Я этого никогда не забуду! Но у меня нет депрессии, честное слово! И у мамы не было! Бабушка всегда это говорила. Просто им всем ужасно не повезло. Сначала дедушка умер, он был намного старше и всегда тяжело болел, они с бабушкой даже познакомились в больнице, представляете? Потом случилось несчастье с бабушкиной старшей дочкой. Потом мама влюбилась в директора школы! Он у них физику преподавал, совсем старый, лет сорока, наверное, давно женатый. А маме физика не давалась, и он предложил отдельно заниматься после уроков. Бабушка говорила, что я в него такая способная, легко учусь… Ненавижу!!!

Женька так сжимает кулаки, что палец белеет под новеньким кольцом

— Он сказал, что мама все врет, представляете?! Что она все врет и хочет свалить на него свою распущенность и безнравственность! Маму выгнали из школы, бабушка поменяла квартиру на плохую и маленькую, но в другом районе. Конечно, она страдала и ругала маму, мама злилась и уходила из дому, а я с самого рождения была никому не нужна. Нет, не так! После маминой гибели бабушка очнулась, она меня очень–очень любила! И еще она все время ждала свою старшую дочь. Каждый вечер повторяла: «Вот найдется Аня, и все станет хорошо». Вы не думайте, бабушка никогда бы меня в интернат не отдала! Но она заболела раком.

— Раком желудка?

— Да. А как вы догадались?

Мне вдруг кажется, что земля уплывает из–под ног, хотя мы сидим на втором этаже прочного каменного здания. Нет, не может быть! Этого не может быть!! В программе ясно сказано — живых свидетей не осталось.

— Как звали твою бабушку?

— Надя. Надежда Петровна. А дедушку — Миша.

Ну, да, Михаил Исаакович Гуревич, в российском сокращении — Миша. Кажется, я говорю это вслух, потому что Женькины глаза выкатываются на пол–лица.

— Почему вы спрашиваете? Вы их знали?! Аня!! Аня, это ты?!!

Выходной день все–таки очень утешает в жизни. Я валяюсь в кровати и рассматриваю фотографии, развешенные по стенам в красивых деревянных рамочках. Рамочки, конечно же, работа Зорика. Собственно, здесь почти все — работа Зорика, и резные тумбочки, и карниз, и комод. И дом, в котором я теперь живу — это дом Зорика. В один прекрасный день он решил, что ничем не хуже Томера, и перетащил к себе все мои вещи, включая мольберт и швейную машинку. Оказалось, что одна спальня и одна мастерская вполне вмещают двоих людей! Правда, мольберт часто задвинут в угол, но мне в последнее время все равно некогда рисовать, потому что по вечерам я забираю Мишу. Женька перешла на второй курс, предметы очень сложные, а мне как раз очень полезно гулять по вечерам. Мише исполнилось два года, он совершенно замечательный, самый умный и красивый из всех детей на площадке, и Зорик зря смеется, что бабушкины чувства не контролируются умом.

Как быстро летит время! Говорят, это признак старения, потому что в детстве время проходит медленно и вмещает тысячу разных событий. К сожалению, появились и другие признаки старения — морщинки, круги под глазами, седина на висках. Волосы приходится красить уже по–настоящему. Правда, я много болела, особенно в последний год, даже попала в реанимацию с менингитом.

Приходится признать — мои труды много нового не принесли, как и предполагалось, биотерапия разрушительно действует на врача. Что ж, отрицательный опыт — тоже опыт. Возможно, он поможет ученым будущего. Нет, я не бросалась на амбразуру и не рисковала без нужды. Уже в первый год, после вмешательства в Линину беременность, стало понятно, как это опасно. Кстати, дети прекрасно развиваются, только девочка вопреки моим планам оказался черноглазой восточной красавицей, в папу Тома. Зато мальчик — сероглазый рыжик в локонах и веснушках, вот забавно!

После выздоровления мужа Латифы и моей повторной пневмонии я старалась обходиться конвенциональным лечением, честно направляла на химиотерапию и операции, выписывала антибиотики. Я дала себе слово прекратить произвол — ведь меня послали изучать уровень медицины, а не умирать с каждым больным и нарушать временные связи. Но еще два раза пришлось сорваться. Годовалый малыш подавился куском яблока, кусок этот проскочил слишком глубоко и закрыл сразу оба бронха. Крупный красивый мальчик, похожий на Мишу, он уже перестал дышать, сердцебиение падало, и я поняла, что обязана вмешаться хотя бы для собственного спасения — иначе просто умру от ужаса. А буквально назавтра молодой мужчина обратился к нашей медсестре с жалобами на боли в груди. Она честно измерила давление, сделала э. к.г. и посоветовала принести старую кардиограмму для сравнения. И он послушно отправился домой, пешком по жаре, взял кардиограмму и даже сумел вернуться и подняться на второй этаж. Я нашла его у лифта, уже без сознания, пульс не определялся. И ни одной живой души вокруг! Потому что весь персонал ушел домой во–время. А мой телефон остался на столе в кабинете. К счастью, тромб оказался совсем рыхлым, он мгновенно растворился, но пришлось расплачиваться менингитом.

Я лежу и рассматриваю фотографии в рамочках. Женька в свадебном платье, немыслимо красивая, стоит между мной и Томером, дочка Элиэзера в мантии адвоката, новорожденный Миша и Миша теперяшний — верхом на пони, Латифа под руку с мужем, Надежда и Михаил Гуревичи, молодые, в старомодных костюмах. Эту последнюю фотографию, сильно увеличенную, Женька подарила мне на день рождения. Она уверяет, что я жутко похожа на своего отца, Михаила Исааковича, он тоже был темноволосым и зеленоглазым. Немного непонятно, как можно судить про цвет глаз на черно–белой фотографии ужасного качества, но зато я первый раз в жизни похожа на кого–то!

Я лежу и совсем никуда не спешу, выходной день, за окном мелкий дождик, Зорик уехал за продуктами… Розовый куст за окном здорово вырос и весь усыпан яркими роскошными бутонами. Мандариновые деревья тоже в цвету, наверное, будет большой урожай. Миша называет мандарин «ба–ба–бим», ужасно смешно.

Я лежу и умираю от тоски. Все ужасно–ужасно смешно! И ужасно страшно. И ужасно безнадежно. Да, именно ужасно, никакое другое слово не приходит в голову. Я поступила ужасно легкомысленно и нелепо. Я нарушила все рекомендации и вступила в близкие отношения с местными людьми. Я сорвала собственное здоровье и не доказала ничего нового в области биотерапии. Конечно, история с Женькой не только моя вина, а собранный материал по генетике анемий — редкий и интересный, но это ничего не искупает. Потому что я совершенно не знаю, как быть дальше.

Осталось три месяца и семнадцать дней моей командировки. В первый год я с радостью вычеркивала каждый прошедший день, а сейчас с ужасом смотрю на календарь. Нет, конечно, я соскучилась. По маме, привычному удобному миру, университету. И очень интересно посмотреть, что нового произошло за длинные пять лет.

Но я не хочу возвращаться. Это ужасно, но я не хочу больше жить. Жить без моих чудесных роз, картин, швейной машинки, мандариновых деревьев. Без Женьки и Миши. Без самого доброго и забавного друга, лучшего на свете учителя и утешителя, профессора Элиэзера Рабиновича.

За всю историю тайм–командировок было только один случай, когда человек не вернулся. Он погиб в зоне Чернобыльской аварии. Нет, это был опытный и прекрасно подготовленный ученый, строго соблюдавший инструкции безопасности, но психологи программы плохо оценили обстановку. В одной из опустевших деревень его застрелили мародеры, принявшие ручной контейнер с пробами воды и почвы за видеомагнитофон.

Я слышу, как открывается входная дверь, тут же ветер с грохотом захлопывает окно, Зорик тихо чертыхается. Да, начались февральские ветры, скоро весна.

Я бегу босиком по прохладным ступенькам, … не думать–не думать–не думать… На полу в кухне гора пакетов с продуктами, клубника в плетеной корзинке, пластмассовый оранжевый экскаватор, совершенно роскошный и огромный.

— Опять?! — Зорик усиленно изображает строгость, — опять босиком!! Ханеле, я пожалуюсь твоим пациентам!

Он подхватывает меня и усаживает на стол. Посмотрели бы пациенты! Горячие руки согревают мне спину и плечи, а губы и щеки холодные и вкусно пахнут дождем.

— Ты не представляешь, какую я купил баранину! Нужно срочно замариновать. Во сколько они собирались придти?

Они — это Женька с семейством, конечно.

— Я решил, что шашлыки, лучше, чем стейки. Быстрее готовятся. И Миша любит откусывать с палочки. Экскаватор я прячу под стол, договорились?

Он начинает разбирать продукты и складывать в холодильник, а я сижу, как первоклассница, на столе и смотрю на родную седую голову, знакомый вихор на макушке, чуть сутулые плечи. Что?! Боже мой, что это?

Небольшое темное пятно гасит волны под левой лопаткой. Нет, чуть ниже. Я чувствую, как у меня немеют руки и губы. Да, темный страшный комок, похожий на паука, врос в головку поджелудочной железы, щупальца проникли в брюшину и аорту, черная полоса на тонкой кишке.

— Зорик! У тебя не болит живот в последнее время?

— Есть малость, — он виновато улыбается, — вот тут, слева. На кафедре был праздник, перебрал красного вина, наверное.

— И в спину отдает? Почему ты молчал?!