Сорвать банк в Аризоне

— А там ты еще записку оставила, когда уходила, — напомнил я, — мол, до скорой встречи. И время поставила — шесть тридцать. Почти что на рассвете…

— Ты что же — и записку сохранил? — возмутилась Инка. — Выходит, ты за мной специально шпионил? Вот уж чего от тебя не ожидала.

Но все же упоминание о записке немного осадило Инку. Она отбросила рукой золотые волосы, закрывающие лоб, и выпрямилась на своей банкетке. Потом потянулась к бутылке, и сама налила по новой. Все это она делала медленно, и было видно, что она пытается обдумать сказанное. Мы выпили в молчании, и Инка приблизила свое лицо к розам и вдохнула их запах. Потом она снова откинулась назад и посмотрела на меня через столик почти трезвым взглядом.

— Я вспомнила, — сказала она, — в записке действительно стояло: шесть тридцать. Но не было сказано, утра или вечера. И какого дня — тоже неизвестно. Так что не выйдет, Ленечка, не удастся тебе на меня все это повесить. А я-то, дура, от чистого сердца написала, не хотела, чтобы ты нервничал, когда проснешься — ты так спал сладко… Одним словом, если что у нас и было, то не в ту ночь — и все дела. И закончим на этом. Погуляли мы с тобой хорошо — а теперь хорошо и разойдемся.

Такого упрямства я от Инки не ожидал. Я задумал этот разговор совсем по-другому. В моем сценарии Инка, конечно, могла посопротивляться, но, в конце концов, должна была подтвердить мое алиби. Ведь она видела, что множество доказательств, пусть косвенных — ее отпечатки в моей квартире, записка и слова Билла-следопыта — говорят в мою пользу. А когда бы Инка согласилась, и, тем самым, перешла на мою сторону, я бы по-дружески расспросил ее, каким образом ее пальчики отпечатались на моем компьютере.

Но по-дружески не получалось, и я был вынужден прибегнуть к самому что ни на есть открытому шантажу. Для начала я, в свою очередь, понюхал розы — их аромат становился все сильнее — и произнес:

— Инночка, кисанька, нам с тобой никак разойтись не удастся. Мы с тобой будем сидеть вместе. Жаль, правда, что не в одной камере. А может быть, сидеть будешь только ты. Но ты не бойся, здесь в Тусоне, говорят, очень хорошую женскую тюрьму недавно открыли. Представляешь, тебя в камере держат только ночью. А днем, наоборот, все из камер выходят в большой красивый зал и занимаются кто чем хочет. Кто телевизор смотрит, кто в шашки играет, а кто в кружке кройки и шитья занимается. Ты как насчет шитья — не очень? Вот тебя и научат — времени-то будет много, лет десять как минимум.

— Ленчик, ты с ума сошел, — сказала Инка, но как-то менее уверенно, чем раньше. — Что ты там плетешь про кройку и шитье? С чего это вдруг меня посадят?

— А с того, дорогая, — нежно сказал я, — что нельзя так просто полтора миллиона у банка украсть — за это посидеть придется. Ты думаешь, я не знаю, как на самом деле было? Прошлой ночью ты, лапочка, встала, пока я храпел, проникла к нам в отдел и, с моего компьютера, увела эти деньги. И не говори мне, что этого не было — у меня есть стопроцентная улика. Ты мой компьютер выключала? Вот твой отпечаток там и остался. Я его еще вчера заметил и отсканировал, а ФБР, наверное, сегодня о нем уже узнало. Так что я, пожалуй, и вправду пойду, а то вдруг сейчас придут тебя забирать — а я тут сижу, как будто твой соучастник.

Конечно, Инка бурно запротестовала. Сначала она назвала мои слова бредом сумасшедшего и порождением моей извращенной фантазии. На это я заметил, что ее отпечаток мне вовсе не приснился, и, если ее до тех пор не загребут, завтра я могу ей его продемонстрировать. Потом Инка засомневалась, поверит ли вообще ФБР такому проходимцу как я. Если бы не верило, не ходить мне сейчас на свободе, ответил я на это. И вообще, сказал я уже более жестко, не хочешь мне помочь — я тебе тоже помогать не стану. Если ФБР само ни о чем не догадается — а это вряд ли, — то я им подскажу.

Сопротивление Инки продолжалось минут пять. После этого она замолчала и, неожиданно для меня, снова заплакала. Слезы прямо так и катились на золотистый халатик. Мне стало ее жалко, я поднялся, обнял ее за плечи и пересадил на диван рядом с собой. Она не сопротивлялась, но расплакалась еще больше. Теперь слезы капали и на мои белые брюки тоже. По счастью, пятен не было видно — тушь на Инкиных ресницах была хорошего качества, и так просто не смывалась. Через какое-то время Инка успокоилась, вытерла слезы моим носовым платком и высморкалась в него. Я налил очередной стаканчик и подал ей его почти как лекарство. Инка выпила и с сердцем сказала:

— Что ж вы за люди, мужики, что один, что другой! Ну, ошиблась женщина, не в ту сторону посмотрела — с кем не бывает? Что ж теперь, казнить меня за это? Один про тюрьму, другой про тюрьму — сил моих больше нет. Давайте, сажайте. Только у меня тоже есть что порассказать. И про одного, и про другого.

До сих пор ликер «Айриш крим» не вызывал у меня особого уважения — на мой вкус, он слишком сладкий и не слишком крепкий. Но сейчас он мне здорово помог, смягчив мой наглый шантаж и развязав язык Инке. И, конечно, розы — каким бы хорошим мужем Джим ни был, таких роз он Инке не дарил, все-таки американец есть американец. В общем, мы оба — и Джим, и я — давили на бедную Инку с двух сторон, но на моей стороне были еще ликер и розы.

Вот что рассказала мне Инка, сидя рядом со мной на диване и позволяя обнимать ее плечи в золотистом халатике, но не глядя на меня. Оказывается, еще в феврале, когда наши с ней встречи только начались, Джим уже заподозрил неладное. Он не подал виду, но продолжал следить за Инкой. В конце концов, недели две назад, Джим сказал Инке, что ему известно все — с кем, где и когда. Инка сначала ни в чем не признавалась, но потом поняла, что Джим не блефует — он действительно все знал. Состоялось объяснение, и Джим потребовал, чтобы Инка, если она хочет оставаться его женой, еще раз встретилась бы со мной и сделала бы в точности так, как он ей скажет.

— Понимаешь, Ленчик, — доверительно говорила мне Инка, продолжая иногда сморкаться в мой платок — ведь ты бы не бросил свою жену ради меня? Вот и я так же. Ты мне нравился, я даже и сейчас к тебе хорошо отношусь — слово «любила» Инка все же не произнесла, — но это же совсем другое. Я никогда тебе не говорила, но в России у меня ничего хорошего с семейной жизнью не получилось. Я была уже раз замужем, только Джим об этом не знает. А Джим приехал за мной в Москву, женился на мне, увез меня сюда… Я думала, у нас и дети появятся, но у Джима с этим делом что-то оказалось не в порядке. Он начал лечиться от бесплодия, ну и, — тут Инка замялась, — он пока не мог в постели вообще ничего, понимаешь? А тут вдруг ты… А я же тоже не железная!

Короче, Инка на все согласилась, чтобы примириться с мужем и загладить свою вину. Джим, как он сказал ей, решил меня попугать, да так, чтобы и духу моего в Тусоне не осталось. План у него был такой. Сам он берет отпуск на неделю и уезжает в горный заповедник Чирикахуа неподалеку от Тусона — отдохнуть и полазить по горам. Инка же остается у меня на ночь со вторника на среду и, как я и предполагал, незаметно опускает мне в бокал пол-таблетки снотворного. Посреди ночи она встает и идет в наш отдел — Джим вручил ей ключ, который открывает обе входных двери, и в здание, и в отдел. Там Инка включает мой компьютер и выполняет серию команд — Джим выписал их ей на отдельном листке. Джим объяснил, что из-за этих команд часть программ, за которые я отвечаю, будут безвозвратно испорчены, и, в результате, Сэм С. Льюис с треском выгонит меня из отдела с волчьим билетом.

— Так было страшно, Ленчик, — рассказывала Инка, — темно, никого нет — свет я не зажигала, Джим велел фонарик взять. А еще страшней, что вдруг ты проснулся, а меня нет. Ты бы тогда обо всем догадался. Но все обошлось. А дальше ты уже знаешь… Утром я собралась уходить, а ты лежишь и сопишь, и ничего не знаешь, такой невинненький… А я ведь, как ни крути, все-таки тебя предала… В общем, я написала записку, чтобы ты не волновался, поцеловала тебя спящего — хочешь верь, хочешь не верь — и ушла. Тогда я ничего ни о каких миллионах не знала.

— Инночка, — спросил я, чуть-чуть теснее прижимая ее к себе, — а когда ты эти команды вводила, ты что-нибудь на экране компьютера видела?

— Нет, — сказала Инка, не протестуя и сама придвигаясь ближе, — не видела вообще ничего. Только черный фон и белые строчки. Он, — Инка не назвала Джима по имени, — мне на том же листочке записал, какие ответы компьютер должен давать на мои команды. И так оно и было.

— А этот листочек, случайно, не сохранился? — с надеждой спросил я.

— Нет, — ответила Инка, — он сказал, чтобы я его порвала на мелкие части и выбросила. Я так и сделала — прямо когда бежала ночью назад к тебе. А утром позвонила ему в мотель и подробно доложила об исполнении. Он был очень доволен.

— Знаешь, — сказал я, — я все-таки чего-то тут не понимаю. Ну ладно, твой муж хотел мне гадость устроить — это я понять могу. Но зачем ему было тебя заставлять ночью из постели на компьютер бегать? Он что — наказать тебя хотел?

— Хотел, — горько усмехнулась Инка, — хотел и наказал. Да так, что я сейчас от страха ни жива ни мертва.

Про полтора миллиона Инка впервые услышала в ФБР на моем допросе, на который попала совершенно случайно — просто оказалась под рукой в бюро переводов, когда пришел заказ. Увидев меня, она подумала, что это как-то может быть связано с ее ночным приключением, но не стала особенно переживать — ведь ничего серьезного, насколько она знала, за мной не могло быть. Но, когда она поняла, в чем меня обвиняют, она жутко испугалась. Ей стало ясно — это она, пусть и ничего не подозревая, украла деньги из «Твенти ферст бэнк оф Аризона». А тут еще я начал запутывать ее в эту историю, уже почти назвав ее как свое алиби. Умом она понимала, что надо бы просто все отрицать, но нервы не выдержали, и она закатила скандал.

— Я прибежала домой, и мне было очень страшно, — жаловалась Инка мне, вторично переживая произошедшее и постепенно переходя к негодованию. — Я позвонила ему и все рассказала, и знаешь, как он ответил? Он расхохотался! Он сказал, что все прошло, как он и задумал, и не только тебе не сносить головы, но и я теперь у него на крючке. Если хоть что-нибудь подобное повторится, сказал он, я окажусь в тюрьме, поскольку он записал мой утренний звонок на пленку. У него в руках есть теперь страховой полис для нашего брака — именно так он выразился. А если я буду вести себя хорошо, то все будет в порядке — ведь, в случае чего, это будет просто «твои слова против моих слов». Подумай — страховой полис! Давай-ка мы еще выпьем! — И, не дожидаясь меня, Инка налила очередной стаканчик.

Наконец-то все стало на свои места. Хитрец Джим решил одним ударом и запугать жену, и уничтожить соперника. И, в общем, ему это почти удалось. Но именно — почти. Во-первых, я не верил в прочность брака, основанного на компромате против жены. Я бы посоветовал Джиму лучше поторопиться со своим лечением от бесплодия. И меня уничтожить ему тоже не удалось, пусть и по чистой случайности. Ведь это я, а не ФБР первым обнаружил Инкин отпечаток на моем компьютере и понял, как было дело. Впрочем, мне на руку сыграла и Инкина истерика в ФБР, которую Джим не предусмотрел — хотя, конечно, он не мог предвидеть, что Инка будет присутствовать при моем допросе.

Казалось бы, разгадав эту загадку, я должен был ощутить удовлетворение, как бывает, когда находишь в программе запутанную ошибку и программа вдруг начинает выдавать правильные результаты. Однако такого чувства у меня не было. Да, я узнал, кто и как совершил кражу, в которой меня обвиняют и которая так беспокоила Сэма. Но как я докажу, что я прав, другим людям — тому же Сэму? Джим, может быть, и не достиг своих целей, но он по-прежнему вне всяких подозрений. Даже если Инка признается в открытую — а это крайне сомнительно, — то кто поверит жене, только что изменившей мужу? И тогда заветный компьютер, через который я только и могу дотянуться до своих пятидесяти тысяч, так и останется недосягаемым.

Единственным человеком, кто знал правду и кому бы поверили, был, как ни печально, Джим. Печально — потому что за правдой мне теперь надо было ехать к нему в Чирикахуа и попытаться нажать на него. А нажимать на человека, с женой которого ты переспал всего два дня назад — причем ему об этом известно — очень нелегко. И даже, кто знает, может быть попросту опасно. Я, во всяком случае, этого не знал, поскольку в подобные ситуации никогда раньше не попадал.

Впрочем, одна идея о том, как справиться с Джимом, у меня все-таки была. И попробовать стоило — где наша ни пропадала! Но надо было уточнить еще некоторые подробности.

Инка задвигалась, выбираясь из-под моей руки и попыталась встать, но пошатнулась и снова приземлилась на диване. Ликер «Айриш крим» был не таким уж безобидным, а перенервничала она вчера и сегодня здорово. Ей-Богу, таких потрясений она не заслужила, хотя и чуть не отправила меня в кутузку.

— Инночка, — спросил я, — а что стало с тем ключом, который он тебе давал? — Я тоже, как и Инка, избегал называть Джима по имени. — Ключ сейчас у тебя?

— Нет, — сказала Инка, уже с трудом выговаривая слова — когда я звонила ему утром, он велел положить ключ в конверт и по почте отправить к нему в мотель. Я так и сделала. Маленький такой плоский ключик, и к нему большой брелок привешен, кожаный, ярко-красный, тоже плоский.

— А адрес мотеля ты знаешь? — спросил я опять.

— Это в Вилкоксе, — позевывая, ответила Инка, — там он один такой. Ленчик, скажи, что мне делать? Неужели я так и буду на крючке висеть всю жизнь?

— Инночка, радость моя, — сказал я проникновенно, — не бойся, я тебе помогу. Тебя в постельку не проводить?

Инка выпрямилась и, наконец, встала.

— Нет, спасибо, — твердо ответила она. — Я сама доберусь. Вот только розы с собой возьму. До свидания, Ленечка.

Глава 10. Чирикахуа

Заповедник Чирикахуа расположен в ста двадцати милях на восток от Тусона, близ города под названием Вилкокс. Это небольшой городок — в нем живет чуть больше трех тысяч человек, — но его можно найти на любой настенной карте Соединенных Штатов. Дело в том, что между Тусоном и Вилкоксом на карте ничего нет — эти два населенных пункта разделяет пустыня Сонора. А соединяет их хайвей номер десять, который сначала незаметно спускается с горного плато, где стоит Тусон, а затем, столь же плавно, поднимается вверх на уровень Вилкокса. Как и все федеральные дороги в Америке, хайвей номер десять состоит из четырех полос — двух в одном направлении и двух в другом, — причем оба направления разнесены на приличное расстояние друг от друга. Хайвей в прекрасном состоянии, потому что ни настоящего снега, ни сопутствующей ему соли он никогда не знал, а мелкий текущий ремонт проводится вовремя. Одним словом, автопробег из Тусона в Вилкокс должен занимать часа два и не доставлять водителю никаких хлопот.

Однако, всякий автопробег зависит, кроме автострады и водителя, еще и от автомобиля. А как поведет себя мой старичок «Шевроле-Камаро» на хайвее на большой скорости, я понятия не имел. Поэтому я решил отправиться в свою экспедицию пораньше, прямо с восходом солнца в шесть утра, на случай, если придется ехать медленно. Была и еще одна причина для раннего выезда, очевидная для всякого аризонца, у кого кондиционер в машине не работает — рано утром не так жарко.

Так я и сделал. В половине седьмого я уже катил на восток, в сторону слепящего солнца, по гладкому асфальту. Перед выездом я заправил «Камаро» и даже начисто протер ветровое стекло. Попутных машин было немного. Утренний поток шел в основном в другую сторону — люди ехали в Тусон на работу. Через миль десять выяснилось, что восьмицилиндровый мотор моего автомобиля без труда мог бы развить скорость до ста миль в час — но тогда машина попросту развалится. Разумный компромисс между мотором и остальными частями «Камаро» достигался на скорости чуть меньше шестидесяти миль в час, которой я и стал придерживаться. Эта скорость давала еще и дополнительный плюс — она была существенно ниже официального предела скорости в семьдесят пять миль в час, установленного штатом Аризона. Таким образом, дорожной полиции я мог не опасаться.

Вообще-то, область между Тусоном и Вилкоксом — это только маленький северо-восточный участок огромной пустыни Сонора, которая покрывает собой всю юго-западную Аризону, задевает юго-восток Калифорнии и тянется далеко на юг в Мексику, до берегов Калифорнийского залива. Хотя самая высокая в мире температура наблюдалась в Долине смерти в соседней пустыне Мохаве в Калифорнии, Сонора считается, в среднем, самой жаркой пустыней в Северной Америке. Эти сведения я почерпнул в местном зоопарке под названием «пустыня Сонора-Аризона», где очень большое впечатление на меня произвели хамелеоны — я как-то раньше не думал, что не только цвет, но и рисунок их кожи меняется в зависимости от окружения.

Но тусонский зоопарк невелик, от силы два-три гектара, а сейчас, когда горные хребты, окружающие Тусон, расступились, пустыня легла по обе стороны дороги до самого горизонта. В этой пустыне не было песка, только серая земля, камни, глина, редкие кустарники и всевозможные кактусы — от маленьких приплюснутых лепешек до трехметровых ветвящихся столбов кактуса сагуаро, который не растет нигде в мире, кроме пустыни Сонора. Высоко над дорогой иногда кружился орел, высматривая добычу — суслика, змею или, на худой конец, мышь. На десятки миль кругом природа здесь не знала вмешательства человека, и странным казалось, что это необъятное безлюдное пространство — часть той же самой страны, где есть такие супергорода как Нью-Йорк или Чикаго.

В том же зоопарке я видел огромные глянцевые фотографии кактусов, усеянных цветами самых различных оттенков — от красного и желтого до нежно-сиреневого и лилового. Мой молодой друг Билл тоже рассказывал, как красива пустыня вокруг Тусона весной, когда кактусы расцветают. Но мне не довелось сегодня взглянуть на эту красоту — за весь апрель еще не выпало ни капли дождя, а без воды кактусы могут терпеть долго, но цвести не будут. В самом Тусоне были энтузиасты, которые весной поливали кактусы неподалеку от своих домов, и иногда такой кактус и вправду выбрасывал цветы даже в марте. Однако здесь, в пустыне, пока что все было уныло — пыльно-зеленые и коричневатые цвета преобладали.

На полдороге до Вилкокса я проехал еще один маленький городок, Бенсон, который своей главной улицей упирался в хайвей. После Бенсона дорога постепенно пошла вверх, и горы снова начали заслонять пустыню. Теперь орлы парили в небе уже постоянно — видно, живности в горах стало побольше. Солнце тоже поднялось повыше, и я это сразу заметил — в машине сделалось жарче, несмотря на открытые окна. К тому времени, как я увидел указатель на Вилкокс, жара меня порядочно измучила. Может быть, поэтому я не мог сосредоточиться и подумать, что же я скажу Джиму — больше всего я хотел приехать и вылезти, наконец, из этой раскаленной консервной банки. Я решил искать его сначала в мотеле, а потом, если не найду, в заповеднике.

В Вилкоксе, действительно, был лишь один мотель «Супер 8», стоящий прямо на дороге, которая ответвлялась от хайвея. Я никак не мог заблудиться и проехать мимо этого двухэтажного здания с высоко поднятым треугольным фронтоном и колоннами у входа, а главное, с большой яркой вывеской на столбе неподалеку. Точно такие же гостиничные постройки я видел и в Тусоне, и в родном Чикаго. Я запарковал машину у чахлого кустика напротив входа, с наслаждением вылез, размял ноги и пошел вовнутрь отыскивать Джима.

Долго искать мне не пришлось. Джим сидел в кресле сбоку от входной двери, положив ноги в фирменных кроссовках на столик перед ним и держал в руках газету. Еще несколько газет лежали возле него на полу аккуратной стопочкой — видимо, он провел здесь уже некоторое время. Джим посмотрел на меня поверх газеты, сложил ее и положил в стопку, а потом встал и сказал:

— Что-то ты опаздываешь, Лио. Ты когда выехал?

— В полседьмого, — растерянно ответил я, — но на моей машине быстрей не получилось. А ты что — ждешь меня? И давно?

— С утра, — сказал Джим. — Я думал, ты к девяти поспеешь, а сейчас, смотри — и он указал мне на часы над гостиничной стойкой, — уже скоро десять.

— Обожди, — все еще в недоумении спросил я, — а ты откуда знал, что я приеду?

— Жена звонила, — пояснил Джим. — Ты ведь мою жену знаешь? Ну, ладно, поехали, — и он прошел мимо меня и вышел на паркинг перед мотелем.

Я последовал за ним. На паркинге Джим подошел к своей машине — у него был роскошный черный джип, — обернулся и сказал:

— Значит, я сейчас поеду, а ты давай за мной. Только не отставай, а если что — встречаемся у ворот. Тут недалеко, еще миль сорок.

— А куда мы едем-то? — спросил я.

— Как куда — в заповедник, — ответил Джим. — Ты ведь погулять хотел? Вот мы с тобой и погуляем. — Он влез в джип и захлопнул дверцу.

Несколько ошеломленный такой неожиданной встречей, я покорно побрел к своему «Камаро». Когда я забрался в него, мне показалось, что он нагрелся еще больше. Я чертыхнулся по этому поводу, но этим и ограничился — Джим уже выезжал со своего места, и мне надо было торопиться. Вслед за ним я объехал здание мотеля, переехал через полотно железной дороги, проходившей сразу за мотелем, и выехал на отходящее в сторону шоссе, где первым делом увидел указатель: «Заповедник Чирикахуа — 36 миль».

Эта дорога была довольно узкой — только по одной полосе в каждую сторону, причем без разделения, — но такой же гладкой и ухоженной, как и хайвей. Она шла все в гору и в гору, и слегка петляла, но слишком крутых поворотов не попадалось. Склоны гор поднимались слева, а справа от дороги иногда виднелись обрывы. Кое-где на откосах появлялась металлическая заградительная сетка с предупредительной надписью — в этих местах бывали камнепады.

Джима я потерял из виду очень быстро. Его джип без труда набрал разрешенную скорость в семьдесят пять миль в час — на боковых дорогах в Аризоне ограничение скорости такое же, как и на хайвеях, — а, может быть, и превысил ее. Я же по-прежнему был вынужден тащиться на шестидесяти милях, все время посматривая в зеркальце заднего вида — не едет ли кто у меня на хвосте, негодуя, что я еду так медленно. Обгон на этом шоссе был почти везде запрещен, и мне бы не избежать недовольства тех, кому я загораживал дорогу, но, по счастью, в пятницу, в рабочий день, желающих попасть в заповедник было немного — никто за мной так и не пристроился.

При въезде в заповедник дорога действительно проходила сквозь железные крашеные ворота, но они были широко распахнуты. Маленькая мазанка, где, скорей всего, размещался туалет, возвышалась на пригорке справа. Я проехал дальше и остановил машину на небольшой площадке перед скромным зданием, где находилась касса. На пустой площадке стояло всего три-четыре автомобиля, и среди них, самым крайним, джип Джима. Джим сидел за рулем и, не выходя из машины, показал мне пальцем на кассу. Я подошел и купил входной билет у широкоскулой мексиканской девушки в серо-коричневой форме рейнджера. Билет стоил пять долларов, но зато план и прочая информация прилагались бесплатно.

С билетом в руках я повернулся к площадке, и увидел, что Джим уже вышел из джипа и стоит за углом здания, лицом в сторону неширокой и не слишком крутой долины между двумя грядами скал — такая долина в Аризоне называется каньоном. Он приглашающе помахал мне рукой и углубился в каньон.

Тут только я сообразил, что наше с ним объяснение — каким оно ни будет — состоится на свежем воздухе, на туристской тропе. И первая моя мысль, как ни странно, была об обуви — хорошо, что я в кроссовках, а не в туфлях, подумал я. В моих обычных туфлях с кожаной подметкой я не прошел бы по скользким камням и ста метров. С другой стороны, если бы я заранее знал о предстоящем мне горном походе, я бы надел шорты и футболку, как Джим, а не джинсы и рубашку.

Я смело двинулся вслед за Джимом по еле заметной на камне тропинке, уходившей в каньон. Как и дорога в заповедник, эта тропинка была проложена по склону — справа была скала, а слева обрыв, довольно покатый и не очень глубокий, метров пять. Действительно, без кроссовок я бы совсем пропал — но и в них я то и дело оскальзывался. Тропа шла по каньону вверх, и я не стал догонять легко шагавшего впереди Джима. Я посмотрел на план заповедника и понял, что мы идем по каньону Риолито и через милю с небольшим поднимемся на развилку тропинок, огибающих нагромождение камней под названием «Сердцевина скал». Наверное, там Джим и подождет меня.

Я всегда полагал, что я нахожусь в неплохой физической форме — для моего возраста, конечно. В самом деле, я не пил, не курил, никаких хронических болезней у меня не было, и если мой вес и превышал оптимальный, то ненамного — впрочем, последний раз я взвешивался года два назад. Но все-таки идти вверх по камням было нелегко. А вокруг, чем выше я поднимался, тем фантастичнее становился пейзаж. За невысокими скалами, обрамляющими каньон, вырастали новые, повыше, а за теми еще более высокие. Склоны скал отливали темно-красным, и по ним шли горизонтальные уступы — казалось, сетка черных линий прочерчена по склонам параллельно основанию. А между скалами торчали отдельные утесы самых причудливых очертаний. Нечто подобное я видел раньше только в голливудских вестернах, там, где всадники на горячих скакунах проносятся мимо именно таких скал и утесов. Оказывается, это были не декорации, как я часто думал, а вполне настоящие горы.

Насчет Джима я не ошибся — к тому времени, когда я дошел до развилки, он уже стоял там. Вот он действительно был в отличной форме — тридцать пять лет, выше меня на голову и ни капли лишнего жира. На месте Инки я бы никогда и не посмотрел на другого мужчину, пусть даже и с проблемами по части бесплодия. Но сердце красавицы — или это не сердце? — понять все равно невозможно.

— Ну, что ж, — сказал Джим, — немножко мы уже погуляли, а теперь расскажи мне, зачем ты приехал. Сделай так, чтобы мне это было интересно — ведь я уже потратил почти час, ожидая тебя в мотеле. Хотя, по правде говоря, я не представляю, чем может мне быть интересна такая вонючка, как ты.

Услышав такое, я по-настоящему испугался. Американцы, по нашим понятиям, чудовищно вежливы и очень осторожно выбирают слова для разговора. Даже ФБР-овцы, как бы они ни хотели меня припугнуть, никогда не стали бы называть меня «вонючкой» — это оскорбление на всю жизнь, и в тех самых голливудских вестернах сразу за ним должна следовать пуля в лоб. Если Джим готов оскорбить меня, значит он настолько разъярен, что не поколеблется и прихлопнуть меня, если удастся. И, кстати, это вполне возможно — мы здесь одни среди скал, а до дна обрыва, хоть склон и не крутой, в этом месте было метров восемь. А Джим, как уже говорилось, в прекрасной форме, и совладать мне с ним не под силу.

Когда я все это осознал, моим первым порывом было немедленно повернуться и побежать вниз, к машине, чтобы погнать назад в Тусон и как можно скорее улететь домой в Чикаго. Но я смог подавить это естественное желание с помощью трусости и жадности. Трусость подсказала, что Джим, если захочет, легко меня догонит. А жадность напомнила о пятидесяти тысячах, которые я потеряю, даже если окажусь быстрее Джима.

Так что я не убежал, а, пересиливая страх, сказал Джиму:

— Не знаю, что бы ты хотел от меня услышать, но я сознаю свою вину перед тобой. Я не должен был, — я помялся, подыскивая как можно более нейтральное слово, — контактировать с твоей женой. Мне очень жаль, если это причинило тебе боль. Я был неправ. Я искренне приношу свои извинения.

Джим стиснул зубы, и я подумал, что вот сейчас он хорошенько врежет мне по морде за мои извинения. Но он только процедил сквозь зубы:

— Давай дальше.

— Я уверяю тебя, — продолжил я, ободренный его бездействием, — что никогда больше и близко не подойду к твоей жене. Более того, в ближайшие дни я вообще покину Тусон. — Джим наклонил голову. — Но я не могу это сделать, пока не решу свои проблемы.

— Проблемы? — издевательски протянул Джим. — Какие проблемы могут быть у подонков?

Он снова меня оскорблял, но удобный момент для мордобоя был, по-моему, уже упущен. Мой страх начал постепенно сменяться гневом. Я сказал:

— Проблема моя в том, что на меня хотят повесить кражу полутора миллионов долларов из «Твенти ферст бэнк оф Аризона». Якобы я взломал компьютеры банка через свой компьютер на работе, два дня назад ночью.

— Сомневаюсь, что ты на это способен, — отреагировал Джим, — но кто, вас, русских, знает? Ничего, у нас в Америке хорошие тюрьмы. Сколько лет тебе обещают?

— Но я не крал этих денег, — не дал я себя сбить. — Их украл другой человек и я знаю, кто. Поэтому я и приехал к тебе.

— Ко мне? — удивился Джим. — Какое все это может иметь отношение ко мне? Два дня назад ночью я был здесь, в мотеле в Вилкоксе. Это многие могут подтвердить, потому что мы с друзьями допоздна играли в карты. А ты, что, не помнишь, где ты был в ту ночь? Выпил слишком много водки?

Джим явно издевался, и моя злость пересилила мое благоразумие. Я сказал:

— Я очень хорошо знаю, где и с кем я был в ту ночь. И ты это знаешь не хуже меня. Я, конечно, несчастный русский пьянчужка, и ничего, кроме водки, не вижу. Но я не прячусь за спину женщины, когда хочу навредить мужчине. Так поступают, видно, только американские джентльмены.

Джим сжал кулаки и шагнул ко мне. Моя душа провалилась куда-то вниз, и я живо представил, как сейчас сам покачусь вслед за ней на дно оврага. Но вдруг на тропинке снизу послышались голоса и показались сначала рюкзаки, а за ними и головы двух навьюченных рюкзаками туристов. Немолодая супружеская пара прошла мимо нас не останавливаясь, сказав только что-то вроде: «Какой прекрасный день!», на что ни я, ни Джим не ответили, вопреки правилам приличия. Туристы повернули по тропинке дальше влево и вскоре скрылись за скалами. Джим овладел собой и медленно произнес:

— Не твое собачье дело, как мы с Инес, — так он называл Инку, — улаживаем наши семейные дела. Во всяком случае, к твоему воровству они не имеют никакого касательства. Что бы ты там ни плел насчет позавчерашней ночи, факты против тебя, и я с удовольствием приду на суд посмотреть, как тебя посадят. А Инес — попробуй только вытащить ее на суд, и тебе же будет хуже. Она ни одного слова твоего не подтвердит, вот увидишь.

С моей точки зрения, это был прогресс — Джим уже не отрицал, что Инка была как-то замешана в события тогдашней ночи. И убивать меня он, похоже, передумал. Поэтому я пошел дальше:

— Факты, говоришь? — переспросил я. — Да ведь ты и половины фактов не знаешь. Ты знаешь только, что твоя жена, — теперь уже я не мог назвать по имени Инку, — действуя по твоей шпаргалке, украла деньги так, чтобы подставить меня. И еще ты знаешь, что кража вскрылась сразу же, и твоя жена не захотела подтверждать мое алиби.

Джим не сказал ничего, но лицо его прояснилось — именно так события должны были разыграться по его замыслу. Ну хорошо, подумал я, теперь моя очередь тебе врезать.

— Но это не все факты, — снова вступил я. — Ты еще не знаешь, что твою жену видел мой сосед, когда она вечером входила ко мне. А этот сосед работает в университетской полиции. Ты не знаешь, что ее свежие отпечатки найдены на посуде в моей квартире. Так что алиби у меня уже есть, и твоя жена вовсе не такая дура, чтобы этого не понимать. У меня даже есть адвокат, и он заставит ее говорить правду.

— Правду, — фыркнул Джим, — что за чепуха! Моя жена скажет все так, как я ей велю. А ты со своим адвокатом и со своим соседом можешь отправляться к дьяволу! Мало ли, что ты там скажешь — почему тебе будут верить больше, чем ей?

— Ты плохо меня слушал, — сказал я. — Я ведь сказал, что знаю, кто украл деньги. И знаешь, откуда? Этот человек оставил свои отпечатки на кнопке «sleep» моего компьютера. Утром, когда я пришел на работу, компьютер был в «спящем» состоянии. А я никогда не выключаю компьютера — ты этого не знал? И мне удалось эти отпечатки сканировать и запомнить. Ты догадался, чьи это отпечатки? Правильно, твоей жены. Я еще не сказал об этом ни полиции, ни ФБР, но я сказал об этом твоей жене. А она рассказала мне всю историю — и про тебя, и про твою шпаргалку. Ей ничего другого не оставалось — иначе я пошел бы в полицию. И ей ничего другого и не останется — она будет моим свидетелем, а не твоим, и тогда не меня, а тебя начнут сажать. Ведь, по сути, это ты украл деньги, а не она.

Это был серьезный удар, и Джим задумался. Он опустил голову, подошел совсем близко к склону и начал, один за другим, сшибать туда мелкие камешки носком кроссовки. Я молчал и настороженно наблюдал за ним. Джим попробовал поддеть ногой камень побольше, тот соскользнул с ноги и остался лежать на тропинке. Тогда Джим повернулся ко мне.

— Значит, это я украл деньги, — медленно произнес он. — И ты, выходит, собираешься заложить меня ФБР, да еще и с помощью моей жены. Ну что ж, давай позвоним в ФБР.

Джим достал из маленькой сумочки на поясе мобильный телефон и набрал какой-то номер. Он включил динамик, и я услышал телефонные гудки. Потом трубку подняли, и мужской голос произнес:

— ФБР, тусонское отделение. Агент Фаррел слушает.

— Джейми, — сказал Джим, — Боб там есть где-нибудь поблизости? Ты не можешь подключить его на линию?

— Погоди, — ответил Фаррел, — сейчас он подойдет. Как ты там в заповеднике?

— Да неплохо, — ответил Джим, — только вот всякие мелкие грызуны одолели.

— А вот и я, — раздался голос Чена, — привет, Джим! Что-нибудь новенькое?

— Сейчас, — сказал Джим и выключил динамик. — Иди, пройдись, — сказал он мне, — только вниз не свались от удивления. А я тут с ребятами поговорю.

Насчет удивления — это Джим сказал слишком мягко. Как говорится, если бы земля разверзлась у меня под ногами — не так, как в этом овраге, а по-настоящему, с языками пламени и запахом серы, — я бы не был так поражен, как сейчас, услыхав голоса Чена и Фаррела. Я поплелся по тропинке вправо, пытаясь сообразить, что же происходит. Джим работает на ФБР? А зачем он тогда украл деньги? Или он ведет какую-то непонятную мне игру и со мной и с агентами одновременно? А знает ли об этом Инка? Если да, то почему она мне даже не намекнула на это? Нет, наверное она не знает. А может быть, и Сэм в этом заговоре? Постой, в каком заговоре, подумал я, против кого они могли бы составить заговор? А потом вдруг понял — против меня! Они все, американцы, собрались и решили затравить меня, бедного иммигранта. Как те орлы, которые вот и сейчас парят в вышине как будто они не при чем, а потом возьмут и спикируют на серенькую мышку — на меня. А ведь это они еще не все обо мне знают!