Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции. Статьи и материалы

Сосланный Александром I в имение родителей в Псковской губернии, Пушкин после восстания декабристов сделал попытку (при посредничестве В.А. Жуковского) наладить отношения с новым царем и вернуться в столицу. Он утверждал в письмах, что никогда «не проповедовал ни возмущений, ни революций – напротив» и что «желал бы вполне и искренно помириться с правительством» (Письмо А.А. Дельвигу в начале февраля 1826 г. (XIII, с. 259)). В прошении Николаю I (поданном во второй половине мая или первой половине июня 1826 г.) он пишет об «истинном раскаянии», взывает к «великодушию» и просит разрешить поехать в Петербург, Москву или за рубеж (XIII, с. 283–284).

В конце августа Николай приказывает привезти Пушкина в Москву, где в это время проходили коронационные торжества. Приехавшего 8 сентября в Москву Пушкина сразу привели к Николаю, и между ними состоялась долгая беседа[217]. Пушкин и Николай заключили «некий договор. По-видимому, это был договор не выступать против правительства, за что Пушкину предоставляется свобода и право печататься под личной цензурой Николая I»[218].

30 сентября Бенкендорф проинформировал Пушкина о том, чего ждет от него Николай – прославления России: «Его величество совершенно остается уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на предание потомству славы нашего Отечества, передав вместе бессмертию имя ваше» (XIII, с. 298).

Частично эти пожелания были выполнены, Пушкин написал стихотворения «Стансы» («В надежде славы и добра…») (1826), «Стансы» («Нет, я не льстец…») (1828), «Герой», «Клеветникам России», «Бородинская годовщина» (все три – 1830). Часть их была опубликована, часть распространялась в рукописи. Последние два сыграли важную роль в пропагандистской кампании правительства, связанной с оправданием перед Европой жестокого подавления Польского восстания. Они были изданы отдельной брошюрой (со стихотворением Жуковского), переведены на иностранные языки и т. д. Конечно, в доступной современникам литературной продукции Пушкина подобные произведения составляли небольшую часть, но тем не менее их появление было знаковым и имело широкий резонанс, поскольку они четко обозначали поддержку Пушкиным Николая I и его политики.

Но Пушкин не ограничивается чисто литературной деятельностью, он стремится стать историком и публицистом и осуществлять с помощью исторических трудов и журналистики воздействие на власть и на публику. Вступив на этот путь, он вынужден был принять существовавшие правила игры и трактовать III отделение и Бенкендорфа как кураторов литературы и искусства. Подобно Булгарину, он пытался опереться на III отделение, получить от него привилегии, использовать его в борьбе с другими государственными учреждениями. Так, письмом от 20 июля 1827 г. Пушкин признает за III отделением роль арбитра в литературно-издательской сфере и, столкнувшись с правовой коллизией, апеллирует (как многие другие литераторы до и после него) к III отделению как высшей инстанции. Речь идет о том, что в 1824 г., издавая перевод на немецкий язык «Кавказского пленника», Е.И. Ольдекоп включил в ту же книгу и подлинник поэмы, нанеся тем самым материальный ущерб Пушкину. Правового регулирования авторского права в России в то время не было (оно появилось только в 1828 г., с утверждением нового цензурного устава и приложенного к нему Положения о правах сочинителей), и юридическая возможность призвать Ольдекопа к ответу отсутствовала. Отец Пушкина жаловался тогда же, в 1824 г., министру народного просвещения, но ничего не добился[219]. И вот теперь, через три года, Пушкин направляет жалобу на Ольдекопа начальнику III отделения, признавая тем самым, что подобные дела входят в компетенцию этого ведомства. Изложив обстоятельства этого дела, он писал: «Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от посильных трудов моих, а ныне лично ободренный Вашим превосходительством (курсив мой. – А.Р.), осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность» (XIII, с. 333). Впрочем, успеха он не достиг. Бенкендорф в письме от 22 августа сослался на то, что это касается не его, а цензурного ведомства, и отказался содействовать Пушкину в этом деле (XIII, с. 335).

24 марта 1830 г., вскоре после памфлетного «Анекдота» Булгарина и его же рецензии на седьмую главу «Евгения Онегина», Пушкин пишет Бенкендорфу письмо, в котором просит защиты от Булгарина: «Если до настоящего времени я не впал в немилость, то обязан этим не знанию своих прав и обязанностей, но единственно вашей личной ко мне благосклонности. Но если вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут. Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую напечатал он обо мне, я считаю его способным на все. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причинить мне бесконечно много зла» (XIII, с. 403).

В июле 1831 г. он пишет Бенкендорфу следующее прошение, показывающее, что он готов целиком и полностью, без всяких условий служить своим пером власти: «Если государю императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностию и усердием исполнять волю его величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует) и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению» (XIV, с. 256). Эта программа полностью тождественна той, которую реализовывали Греч и Булгарин.

В мае 1832 г. Пушкин подал Бенкендорфу ходатайство о разрешении на издание газеты с политическим отделом, где писал: «…направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства, и в сем случае я полагаю священной обязанностью ему повиноваться <…>» (XV, с. 206). Разрешение на издание газеты Пушкин получил, но он прекрасно сознавал, что не обладает знаниями и умениями, нужными для редакционно-издательской деятельности. Хорошо знавший его П.А. Вяземский полагал, что Пушкин «на веку своем написал несколько острых и бойких журнальных статей, но журнальное дело не было его делом. Он не имел ни достойных качеств, ни погрешностей, свойственных и даже нужных присяжному журналисту. <…> Срочная работа была не по нем»[220]. Поэтому Пушкин попытался привлечь к редактированию газеты Греча, а потом и вовсе отказался от своего замысла[221].

Вновь решив вступить на поприще редактора газеты в 1835 г., Пушкин оказался в той же ситуации, что и другие журналисты (например, Н.А. Полевой и Булгарин): недоброжелательство министра народного просвещения С.С. Уварова, угроза цензурных придирок и т. д. И показательно, что выход он видит в том, в чем видели его критикуемые им Булгарин и Полевой, – в обращении в III отделение за поддержкой. Около 11 апреля 1835 г. он пишет Бенкендорфу о желании «быть издателем газеты, во всем схожей с “Северной пчелой”», причем выражает желание, чтобы ее цензурировали в III отделении, объясняя это следующим: «…я имел несчастье навлечь на себя неприязнь г. министра народного просвещении [С.С. Уварова], так же как князя Дондукова, урожденного Корсакова. Оба уже дали мне ее почувствовать довольно неприятным образом. Вступая на поприще, где я буду вполне от них зависеть, я пропаду без вашего непосредственного покровительства. Поэтому осмеливаюсь умолять вас назначить моей газете цензора из вашей канцелярии; это мне тем более необходимо, что моя газета должна выходить одновременно с “Северной пчелой”» и я должен иметь время для перевода тех же сообщений – иначе я буду принужден перепечатывать новости, опубликованные накануне; этого одного будет довольно, чтобы погубить все предприятие» (XVI, с. 370).

Письмо это, правда, не было отправлено, так как Пушкин объяснился с Бенкендорфом устно, но, по всей вероятности, при личном свидании он воспроизвел те же положения, более подробно аргументировав их. На этот раз Пушкин разрешение на издание газеты не получил[222].

И Пушкин, и Булгарин после восстания декабристов действуют в рамках логики просвещенного абсолютизма, претендуя на роль философа-советчика при монархе (Пушкин – подавая ему записки непосредственно: «Записка о народном воспитании», «Замечания о бунте» – дополнительная глава к «Истории Пугачевского бунта», а также историческими трудами; Булгарин – подавая записки в III отделение и тоже публикациями). В.Э. Вацуро писал о «просветительской социальной утопии, характерной <…> для Пушкина и Вяземского: писатели-эксперты социальной жизни должны влиять на культурную и даже шире – внутреннюю политику правительства Николая I»[223]. Как мы пытались показать, близкие по характеру социально-утопические взгляды были и у Булгарина. Действия их различались по содержанию (разные стратегии просвещения и социальной политики), но формы деятельности (журналистика, записки с советами власти) – совпадали.

Булгарин и Пушкин хотели изменения существующего порядка (или, скажем, конфигурации власти), но при этом оба (по крайней мере, после восстания декабристов) рассчитывали не на революционный путь, а на постепенные реформы. Оба хотели сами войти в число доверенных лиц власти, ее наставников и руководителей. Оба стремились опираться на общественное мнение, но с акцентом на мнение разных слоев (Пушкин – аристократии и просвещенных людей; Булгарин – чиновничества и 3-го сословия). Оба готовы были сотрудничать с III отделением, но на разных условиях. Пушкин – независимого игрока, Булгарин – зависимого.

В результате Булгарин получил газетную трибуну для пропаганды своих взглядов (разумеется, с цензурными ограничениями) и делал это в многочисленных статьях, очерках, фельетонах, рецензиях и т. д. на протяжении 35 лет, одновременно пытаясь достичь тех же целей, подавая записки в III отделение.

Пушкин же был нужен власти прежде всего в символико-декоративном плане, репрезентируя поддержку власти самым известным русским литератором. Предполагалось также (и частично осуществилось на деле), что Пушкин своими литературными текстами будет поддерживать и восхвалять царя и царствование.

В итоге Пушкин получил возможность работать в архивах (что тогда было очень непросто), публиковать свои исторические и литературные сочинения, а также весьма немалую финансовую поддержку со стороны правительства: синекуру (числился в Коллегии иностранных дел, где получал 5 тысяч рублей в год), а также ряд крупных ссуд. Однако газету с политическим отделом издавать ему не удалось, чему причиной – не только неуверенность в своих силах, но и недоверие властей. Правительству не нужна была вторая официозная газета (а не официозная – не нужна вообще), а в качестве редакторов подобного издания Греч и Булгарин устраивали его больше, поскольку не имели другой опоры, кроме правительства и III отделения, в то время как их потенциальные соперники располагали и другими ресурсами (аристократия и придворные связи у Пушкина; наука и Московский университет у Шевырева и Погодина), а в таких частично независимых союзниках власть не была заинтересована.

Выше было продемонстрировано немалое сходство в идеологических позициях и журналистской деятельности Пушкина и Булгарина. Конечно, можно описать и проанализировать и расхождения в их взглядах, и степень готовности каждого из них к компромиссу с властью (что не раз уже делалось исследователями), но при этом важно не упускать из виду, что по взглядам и действиям они были не столь далеки друг от друга, как это принято считать, а ожесточенные полемики, которые временами вспыхивали между ними, были порождены именно определенной близостью исходных позиций, ведь не секрет, что сильное противостояние возникает именно между представителями идейно близких течений (скажем, суннитами и шиитами, католиками и протестантами, большевиками и меньшевиками). Подобные схождения их позиций были, на наш взгляд, связаны и с неразвитостью и слабой дифференцированностью идейной сферы в тот период, и со слабостью общественных структур, когда государство почти полностью монополизировало не только политическую, но и общественную жизнь.

2012 г.

«Литературные листки» и «Северная пчела» [224]

Журнал Ф. Булгарина «Литературные листки», выходивший всего полтора года, известен мало, хотя сыграл важную роль и в истории русской литературы, и в биографии своего создателя.

Булгарин в 1822 г. начал издавать «Северный архив», «журнал истории, статистики и путешествий». Благодаря наличию серьезных статей, интересных путевых заметок и публикаций исторических документов журнал имел успех у публики и ученых, но деятельному Булгарину, тяготевшему к живому разговору с читателями и полемике, этого было мало. Он задумал расширить рамки своей издательской деятельности и 9 апреля 1823 г. подал в Петербургский цензурный комитет следующее прошение: «Для освежения сухости “Северного архива”, заключающего в себе статьи единственно до наук касающиеся, намерен я издавать в виде прибавлений к сему журналу “Литературные листки”, в которых помещаться будут: 1. Проза. Замечания о нравах и обыкновениях, краткие нравственные изречения и повествования, грамматические изыскания, критики, и проч.; 2. Стихи. Легкие стихотворения, из коих решительно исключаются любовь и вино[225]; 3. Объявления о книгах, эстампах, нотах, литографиях; 4. Известия о художниках и их произведениях, описания достопримечательных случаев, и проч. “Литературные листки” издаются без возвышения цены на “Северный архив”, число их и время выхода в свет не определяется»[226].

Лишь 4 июня цензурный комитет направил донесение попечителю Петербургского учебного округа Д.П. Руничу, но тут опять почему-то возникли задержки. С Руничем Булгарин был хорошо знаком, время от времени оказывал ему разные услуги[227] и, желая ускорить рассмотрение своей просьбы, 17 июня отправил ему письмо, где писал: «Недели две тому назад, как цензурный комитет препроводил к Вашему превосходительству на утверждение свое постановление в рассуждении литературных прибавлений к издаваемому мною “Северному архиву”; мне бы хотелось начать с полугода, т. е. с 13-й книжки, а потому если через неделю не будет позволения, то и план мой совершенно расстроится. Надеясь на благорасположение Вашего превосходительства, осмеливаюсь прибегнуть с покорнейшею просьбою о скорейшем разрешении сего дела»[228]. Через неделю (23 июня) Рунич наконец отправил министру духовных дел и народного просвещения А.Н. Голицыну свое представление, в котором поддержал просьбу Булгарина. 30 июня министр дал разрешение, о чем 3 июля попечитель уведомил цензурный комитет.

Булгарин взялся за дело. В 1823 г. он выпускал «Литературные листки» ежемесячно (вышло всего пять номеров), в 1824 г. – два раза в месяц. Позднее Булгарин вспоминал, что «издавал один “Литературные листки” <…> и писал все своею рукою, без всяких сотрудников»[229]. Если под сотрудниками иметь в виду редакционных работников, то таковых у Булгарина, действительно, не было, за исключением его приятеля Н. Греча, который «помогал ему усердно, особенно сглаживал слог, который отзывался полонизмами и галлицизмами», читал корректуру, осуществлял синтаксическую и грамматическую правку[230]. Но Булгарина не следует понимать так, что в «Литературных листках» печатались только его материалы. Он, правда, в значительной мере заполнял «Литературные листки» своими текстами (нравоописательными очерками, рассказами, критическими статьями, литературными фельетонами, некрологами и т. д.). Но в то же время на страницах журнала можно встретить стихи К. Рылеева, А. Дельвига, Ф. Глинки, В. Туманского и др., прозу А. Бестужева, статьи В. Ушакова, А. Корниловича. А. Пушкин поместил тут свои стихи «На выпуск птички», «Элегия» и «Нереида».

«Литературные листки» были журналом живым, бойким, полемичным. Они давали обширную и оперативную информацию о событиях литературной жизни, впервые в русской литературе делая акцент на коммерческой стороне издания (величина гонораров, быстрота распродажи книг) и успехе у публики. Булгарин вводил здесь в отечественную словесность такие ранее отсутствовавшие жанры, как очерк нравов («Предрассудки, или Что встарь, то и ныне», «Извозчик-метафизик»), научная фантастика («Правдоподобные небылицы, или Странствование по свету в двадцать девятом веке»), военный рассказ («Военная жизнь»), литературный фельетон («Литературные призраки») и др.

Именно «Литературные листки» принесли Булгарину известность и надолго определили его место и репутацию в литературе. Если «Северный архив» рекомендовал Булгарина публике как компетентного историка и умелого издателя-редактора, то «Литературные листки» представляли как остроумного, легко пишущего журналиста, человека, хорошо осведомленного в текущей литературной жизни, смело высказывающего свое мнение, невзирая на лица, а также как зоркого наблюдателя нравов. Н.И. Греч полагал, что «Литературными листками» Булгарин «попал в свою колею. Небольшие, вообще сатирические, картины нравов и исторические очерки нравились публике и поощряли его усердие. Занявшись легкою литературою, он оставил ученую, для которой не имел ни основательных познаний, ни особенного дарования»[231].

А. Бестужев в годичном обозрении русской литературы 1823 г. писал о «Литературных листках», что они «оживляют на берегах Невы Парижского пустынника (псевдоним Жуи, описывавшего парижские нравы. – А.Р.). Живой, забавный слог и новость мыслей готовят в них для публики занимательное чтение, а оригиналы столицы и нравы здешнего света – неисчерпаемые источники для его сатирического пера»[232]. В.И. Туманский писал Булгарину в 1824 г.: «…ты один можешь гибкостью своего ума и уменьем заводить связи с людьми сведущими дарить нас каждые 15 дней умными статьями!»[233] К. Полевой вспоминал, что «при начале журнала (“Северный архив”, т. е. в 1822 г. – А.Р.) имя издателя его было совершенно неизвестно, но через год или два имя Ф.В. Булгарина заслужило громкую известность»[234].

Но чем острее и полемичнее были выступления Булгарина, тем больше становилось недовольных. В одних случаях это недовольство носило чисто личный характер – например, когда Булгарин напечатал отрывок из письма Пушкина А. Бестужеву[235] без разрешения автора[236]. В других играла роль зависть к удачливому журнальному конкуренту (так было с Воейковым). Появились и принципиальные литературные враги – круг, который В.Э. Вацуро условно назвал «друзья Жуковского» (Вяземский, Баратынский, Дельвиг и др.)[237]. Булгарин ориентировался на Рылеева, Бестужева и Грибоедова и довольно остро выступал против Вяземского (см. отклик на его предисловие к «Сочинениям» И. Дмитриева)[238], Дельвига и Баратынского (фельетон «Литературные призраки»)[239]. К концу 1824 г. «наступил всеми видимый и явный взрыв литературной вражды»[240] со стороны Вяземского, Дельвига, Баратынского и др., которые порвали с Булгариным всякие связи и резко выступали против него и в печати, и в частной переписке. Например, Жуковский сетовал в письме Вяземскому от 22 сентября 1824 г.: «Что сделалось с литературою? Тошно смотреть, слушать и читать. Булгарин – законодатель вкуса!»[241]

Позднее Булгарин писал: «Если не ошибаюсь, “Литературные листки” были в русской литературе первым образцом того, что во французской журналистике называется фельетоном[242]. “Литературные листки”, сопровождавшие “Северный архив”, попали в “Северную пчелу”, растаяли в ней и составили литературную ее часть, которая под конец названа была фельетоном»[243].

Инициативному Булгарину было мало «Литературных листков» и «Северного архива». Он хотел издавать ежедневную газету, которая предоставляла бы гораздо большие возможности для влияния на современников и давала бы к тому же больший доход.

В апреле 1824 г. Булгарин подал петербургскому военному генерал-губернатору М.А. Милорадовичу прошение о разрешении выпускать в качестве приложения к «Северному архиву» «Городской вестник», где печаталась бы информация о хозяйственной и культурной жизни Петербурга (цены на товары, сообщения о продаже домов, аукционах, парадах, театрах, зрелищах, пожарах, описания церквей, дворцов, учебных заведений и т. д., и т. п.). Поскольку монопольное право на публикацию значительной части этих материалов принадлежало «С. – Петербургским ведомостям», издаваемым Академией наук, Милорадович запросил министра народного просвещения А.Н. Голицына, не возражает ли он. Тот обратился к президенту Академии наук С.С. Уварову, который ответил, что предприятие Булгарина нанесет ущерб академии. В результате Булгарин позволение не получил[244].

Но он был не из числа тех, кто останавливается при первой неудаче, и через месяц предпринял новую попытку основать газету. За это время на посту министра народного просвещения Голицына сменил А.С. Шишков, и Булгарин решил действовать через него. Чтобы облегчить получение разрешения, он и Греч в письме от 29 мая 1824 г. в Петербургский цензурный комитет не ставили вопрос о создании новой газеты, а лишь просили о позволении преобразовать издаваемые ими «Северный архив», «Литературные листки», «Сын Отечества» и «Литературные прибавления к “Сыну Отечества”» в три издания: выходящие два раза в месяц «Сын Отечества» и «Северный архив» и выходящую три раза в неделю «Северную пчелу», несколько изменив их программу, с тем чтобы в «Северной пчеле» печатались «легкие статьи» по тем же предметам, что и в «Сыне Отечества» и «Северном архиве». Поскольку в давно уже разрешенную программу «Сына Отечества» входила политика, это означало, что в случае положительного ответа и «Северной пчеле» было бы позволено печатать материалы на политические темы. Программу «Северной пчелы» («журнала новостей по части истории, политики, литературы и т. п.») Греч и Булгарин конкретизировали следующим образом:

«1. Новости заграничные, кои помещаемы были доныне в Сыне Отечества, заимствуемые из Австрийского наблюдателя, Берлинских ведомостей, Рижского Зрителя, С.-Петербургских академических ведомостей и Conservateur Impartial.

2. Новости внутренние. О необыкновенных случаях и явлениях в природе и общежитии.

3. Новости неполитические. О новых изданиях и предприятиях, о произведениях наук, художеств и ремесел.

4. Современная русская библиография. Известия обо всех выходящих в свет русских книгах с краткими об оных замечаниями.

5. Словесность. Легкие стихотворения. Краткие статьи о нравах, обычаях и литературе. Петербургские записки.

6. Известия о новейших модах»[245].

Д. Рунич (в ведении которого находился Петербургский цензурный комитет) в своем отношении Шишкову от 21 июня 1824 г. поддержал прошение Греча и Булгарина[246].

Булгарин на склоне лет в письме к И.П. Липранди от 23 марта 1855 г. так вспоминал о дальнейшем: «Тогда был министром просвещения Александр Семенович Шишков, жестоко ненавидевший Н.И. Греча, что известно и Гречу. Меня жаловал Шишков и был женат на моей родственнице, урожденной Нарбут, в первом замужестве Лобаржевской. Моя умная кузина уладила дело, уверив, что мое счастье зависит от соединения с Гречем, и Шишков согласился сделать представление Государю о дозволении Гречу и мне издавать газету “Северная пчела”, ручаясь своею особою за ее благонамеренное направление. Мало того: Шишков поехал к графу Аракчееву, который любил и уважал его, и просил доложить Государю о дозволении издавать “Северную пчелу”, назвав меня перед Аракчеевым родственником и даже близким своей жены. Дозволение государя воспоследовало на имя Греча и Булгарина <…>»[247].

Заручившись разрешением царя, Шишков в начале сентября подписал прошение Греча и Булгарина, о чем было сообщено в цензурный комитет, а оттуда – и самим издателям[248]. Своей поездке на поклон к Аракчееву в конце августа 1824 г. Булгарин посвятил впоследствии специальный мемуарный очерк, где вспоминал: «…до конца своей жизни граф был ко мне милостив и радовался, когда появилась “Северная пчела”. Соизволение на издание ее шло через его руки. Когда программа вышла в свет, он, встретив меня однажды на Невском проспекте <…>, изъявил мне удовольствие и сказал, что ждет с нетерпением первого нумера. Когда стали появляться в “Северной пчеле” статейки мои о нравах, он читал их и, встречая меня, всегда говорил, шутя: “Коли, брат, руби! Истребляй крапивное семя!”».[249]

Газета стала выходить с января 1825 г., а ее программа в объявлении об издании на 1826 г. формулировалась следующим образом: «Северная пчела, журнал новостей по части истории, политики, литературы и нравов, или новая политическая и литературная газета. В сей газете будут содержаться: 1) Новости политические и заграничные, 2) Новости внутренние, 3) Новости не политические: о новых изданиях и предприятиях; о произведениях наук, художеств и ремесел; 4) Известия обо всех выходящих в свет русских книгах; 5) Нравы. Небольшие статьи о нравах; критические и нравоучительные замечания; 6) Словесность. Легкие стихотворения и разные статьи в прозе; 7) Смесь; 8) Известия о новейших модах»[250].

«Северная пчела» сразу же по выходе вызвала интерес у читателей и быстро обрела популярность (уже в первый год у нее было 1145 подписчиков[251], скоро их число дошло до нескольких тысяч, во время Крымской войны оно составило 9 тыс.[252]).

Четыре ее полосы небольшого формата (вначале газета выходила 3 раза в неделю, с 1831 г. – ежедневно, кроме выходных и праздников) были заполнены иностранными политическими новостями, информацией о событиях в Петербурге и стране, рецензиями, очерками, рассказами и стихами, статьями и т. д. Своей оперативностью, хорошим литературным языком, живостью содержания газета резко выделялась на фоне сухих, состоящих в основном из официальных актов и объявлений, архаичных по слогу и методам подачи материала «Московских ведомостей» и «С. – Петербургских ведомостей». О. Пржецлавский вспоминал, что «в “Северной пчеле” стали впервые появляться плоды мысли неказенной, в статьях и прямо от редакции и за подписью случайных сотрудников и корреспондентов. Это была новость и она не могла не сделать на публику приятного впечатления»[253].

Историк оформления русской газеты также отмечает, что «с первых же номеров “Северная пчела” выделилась новизной своего содержания и внешнего облика». В ней «пестрый набор рубрик был приведен в систему, каждая имела более-менее постоянное место и регулярную периодичность», причем издатели «приспособили шрифтовое расписание, разметку шрифтов по отделам и рубрикам к ее разнообразной тематической и жанровой структуре»[254].

Все это было замечено современниками. А. Бестужев в своем обзоре русской словесности в «Полярной звезде» на 1825 г. писал: «У нас недоставало газеты для насущных новостей, которая соединила бы в себе политические и литературные вести: гг. Греч и Булгарин дали нам ее – это “Северная пчела”. Разнообразием содержания, быстротою сообщения новизны, черезденным выходом и самою формою – она вполне удовлетворяет цели. Каждое состояние, каждый возраст находит там что-нибудь по себе»[255]. В 1831 г. Н. Полевой признавал, что «“Северная пчела” бесспорно занимает первое место между всеми русскими газетами <…> исправность редакции ее не оставляет ничего желать. Язык чистый, точный, переводы иностранных статей вразумительные, известия свежие, не запоздалые, множество мелких объявлений, часто написанных остро и умно, некоторые статьи литературные и ученые, отличающиеся занимательностью, – вот достоинства “Северной пчелы”!»[256].

Попав в 1834 г. в Петрозаводск, А.В. Никитенко убедился, что местные чиновники «ничего не читают, кроме “Северной пчелы”, в которую веруют как в священное писание. Когда ее цитируют – должно умолкнуть всякое противоречие»[257].

Ведущую роль в издании газеты играл Булгарин. Он сам очень много писал, вел переговоры с авторами, «проводил» материалы через цензуру и т. д. Греч отвечал за политические новости, читал корректуру номера и при этом правил слог.

Хотя Греч и Булгарин много времени и усилий отдавали газете, все равно одни они не могли справиться со всей работой. С самого начала издания у них были постоянные помощники (выражаясь современным языком – сотрудники редакции), число которых постепенно росло, но никогда не превышало 5–7 человек.

В 1840 г. в письме Е.Ф. Коршу В.А. Солоницын так описывал распределение обязанностей в редакции газеты: «На Булгарине лежит редакция “Северной пчелы”; Греч по-прежнему заправляет только так называемой политикой (т. е. переводами зарубежных политических новостей. – А.Р.); все же прочее делается Булгариным, для чего он и имеет под своим начальством человек двух молодых людей, описывающих по его поручению бенефисные спектакли, трактиры и лавочки…»[258]

С самого своего появления газета привлекла читателей разнообразной информацией и богатым литературным отделом. Раздел политики составлялся умело, новости излагались хорошим литературным языком. В работе над разделом Гречу помогали Н.И. Юханцов, П.Я. Фок, Е.К. Рашет, П.П. Безак, А.Н. Очкин и др.

В газете печатались также очень краткие сообщения о событиях в Петербурге; имелся богатый рецензионный отдел, где ежегодно помещались отклики на десятки книг.

С 1828 г., когда был снят запрет на публикацию статей о театре, в «Северной пчеле» регулярно появлялись театральные рецензии (в 1829–1834 гг. их писал М.А. Яковлев, в 1834–1839 гг. – В.М. Строев, в 1836–1839 гг. – Ф.А. Кони, в 1840–1842 гг. – В.С. Межевич, в 1842–1858 гг. – Р.М. Зотов; нередко одновременно печатались рецензии и других авторов).

В литературном отделе в первый год существования газеты можно было найти басни Крылова, стихи Рылеева, Пушкина, Языкова, Ф. Глинки и др., прозу В. Ушакова, Ф. Глинки, О. Сомова и, конечно же, самого Булгарина. В дальнейшем поэтические произведения такого уровня в газете появлялись очень редко, но проза была достаточно богата и разнообразна. Здесь печатались беллетристические произведения О. Сенковского, И. Калашникова, П. Свиньина, В. Ушакова и др., но главное место принадлежало запискам о путешествиях по России и другим странам (особенно следует отметить «Путевые письма» Н. Греча о Германии и Франции, которые он регулярно печатал с 1837 г.), а также присланным из различных регионов России описаниям местной жизни. Нередко появлялись ценные этнографические публикации[259], статьи и материалы по истории А.В. Висковатова, В.Н. Берха, И.И. Срезневского, А. Леопольдова, М. Корниловича и др. Большой интерес вызывали очерки А. Бестужева (под псевдонимом А.М.) о кавказской войне, публиковавшиеся в «Северной пчеле» в 1832 г.

В первой половине 1830-х гг. часто печатались статьи В. Бурнашева о различных русских самоучках[260]; появлялись статьи на медицинские (в том числе В. Даля), экономические[261] и другие темы.

Оригинальные статьи политического характера были очень редки[262], как, впрочем, и публицистика на исторические темы[263]. Иногда в газете печатались весьма специальные научные статьи[264]. Регулярно появлялись «Смесь» (рубрика, в которой было представлено разного рода легкое чтение) и некрологи.

Обязанности секретаря редакции в середине 1830-х гг. исполнял, по-видимому, Н.И. Юханцов, с конца 1830-х гг. и по 1849 г. – А. Греч (сын Н. Греча), с 1850 по 1859 г. – П.С. Усов (в 1859 г. он купил газету у Греча и Булгарина)[265].

Много писал для газеты сам Булгарин. В первое десятилетие издания «Северной пчелы» он поместил на ее страницах несколько десятков нравоописательных очерков: «Дешево и дорого», «Кабинет журналиста», «Ходатай по делам, или На то щука в море, чтобы карась не дремал», «Полчаса в передней присутственных мест», «Салопница» и мн. др. Печатал он также путевые заметки («Поездка в Кронштадт», «Прогулка по Ливонии», «Путевые заметки на поездке из Дерпта в Белоруссию и обратно»), военные рассказы («Ужасная ночь», «Сербский бивак», «Русский солдат»), сказки («Искатели клада», «Правосудие и заслуга»), рецензии на книги, спектакли, концерты, выставки. Часто выступал со статьями по самым различным темам: педагогике, истории, медицине, экономике, литературе («Беседа с крестьянами о нынешних обстоятельствах» (о холере), «Несколько мыслей об исконно-народном русском воспитании», «О переменах в русском тарифе», «Краткий разговор с помещиками о важнейшем для них предмете», «Настоящий момент и дух нашей литературы»[266]. Но уже в начале 1830-х гг. Булгарин подошел к своему излюбленному жанру. Речь идет о фельетоне – легком и непринужденном разговоре с читателями, где автор рассуждает на самые разные темы, соединяя их (причем нередко весьма причудливо) лишь собственной личностью.

В этом плане характерно следующее заглавие цикла статей: «Письма Ливонского пустынника о мануфактурной промышленности, художествах, словесности, статистике, истории и проч.» (1834). С 1841 г. Булгарин сделал свой фельетон еженедельным (под названием «Журнальная всякая всячина»), с 1847 г. он печатал также цикл «Заметки, выписки и корреспонденция Ф.Б.», где касался более частных вопросов и откликался на статьи в периодике или новые книги. По мнению П. Каратыгина, «единственным и несомненным его талантом была наблюдательность, приправленная юмором и, до известной степени, легкостью слога. Титул “первого русского фельетониста” неотъемлемо останется за Булгариным»[267].

В «Журнальной всякой всячине» Булгарин писал обо всем, что позволяли цензурные условия и программа газеты: событий в стране и за рубежом он касался очень мало, материал для его фельетонов давали вопросы городской жизни, театры, концерты, литературные новинки, книжная торговля, полемика с журнальными противниками, воспоминания, некрологи и т. д. Немало места занимала скрытая реклама: рассуждения о достоинствах тех или иных товаров, ресторанов, гостиниц. По воспоминаниям Н. Греча, «Булгарина обвиняли во взятках за статьи, он не брал денег, а довольствовался небольшою частичкою выхваляемого товара или дружеским обедом в превознесенной новой гостинице, вовсе не считая это предосудительным: брал вознаграждение, как берут плату за объявления, печатаемые в газетах»[268].

Основными принципами Булгарина как редактора были оперативность, первостепенное внимание к российской жизни (он писал в 1850 г. секретарю редакции П.С. Усову: «Что получено из провинции, если можно, тотчас печатать. Наша русская блоха важнее парижского слона для русских газет»[269]), живость изложения и ориентация на скандал (из письма Усову 1850 г.: «Публика наша любит только тогда политику, когда в политике таскают друг друга за волосы и бьют по рылу»[270]). Булгарину удалось создать информативную и живую газету (в отличие от Греча с его сдержанно-суховатым стилем, Булгарин придавал большое значение легкости слога – в письме П.И. Гаевскому в 1828 г. он заявлял: «Я писать сухо ни за что не решусь, а скорее откажусь от всего на свете»[271]). О монархе там писали чрезвычайно льстиво, с неумеренными похвалами, иногда проскальзывали нотки ксенофобии, но в целом Булгарин был недалек от истины, когда утверждал (в письме Р. Зотову от 27 мая 1843 г., см. с. 302 настоящего издания), что «дух “Пчелы”: честный и благородный европеисм – без гнусных революций и дерзости – но общая толеранция и уважение к иностранному просвещению».

Н.Л. Степанов полагал, что «“программа” Булгарина заключалась в отстаивании и пропаганде благонамеренных “патриотических” мыслей и чувств, в проповеди “преданности к престолу” и той охранительной “морали” и “добродетели”, которые должны были явиться с правительственной точки зрения “противоядием” против передовых и демократических идей, против всяческого вольнодумства <…>»[272]. Все это так. Но в то же время Булгарин приветствовал модернизацию сельского хозяйства и промышленности и в определенной степени способствовал капиталистическому развитию страны, боролся против различных феодальных пережитков в общественной жизни (сутяжничество, взяточничество и т. д.). Своим многолетним отстаиванием социальной значимости литературы и необходимости регулярного чтения книг и периодических изданий он в немалой степени способствовал повышению престижа литературы в обществе, а проявлением (пусть и в достаточно узких пределах) своего личного мнения – развитию свободы мышления и общественного мнения.

Как отмечал А.Н. Пыпин, репутация «Северной пчелы», «делавшая ее предметом презрения в кругу образованного меньшинства, не мешала ей представлять собой целый огромный слой русского общества, из среднего грамотного класса, чиновничества, дворянства, гостинодворской публики, военного сословия, даже высшего, – которые удовлетворялись понятиями “Северной пчелы”»[273].

В тех конкретных условиях, в каких действовал Булгарин-журналист, он не мог позволить себе больше того, что делал, или должен был бы прекратить выпускать газету. Его издание регулярно читал Николай I (Булгарин писал Р. Зотову в 1842 г.: «“Пчела” же некоторым образом – придворная газета. Ее читают и царь, и царица, и принцы, и принцессы!»). Отсюда, например, боязнь напечатать что-нибудь не то об императорском театре, опекаемом царем (в письме Р. Зотову от 29 января 1843 г. он признавался: «…крайне боюсь и трепещу, чтоб резким суждением не прогневить двора и не задеть дирекции, которой мы не должны вовсе касаться» (с. 290, 298 настоящего издания)).

Но угроза исходила не только от двора. Сатирические и критические публикации «Северной пчелы» порождали, естественно, недовольство у самых разных лиц и социальных групп, затронутых в газете. Они нередко обращались в цензуру, как орган, надзирающий за литературой. Вот характерный пример. Петербургский военный генерал-губернатор П.К. Эссен 13 сентября 1830 г. отправил министру народного просвещения К.А. Ливену секретное послание, в котором сообщал: «С некоторого времени заметно в здешней публике негодование на издателей журнала “Северной пчелы” за помещение статей, рождающих унизительное понятие о чиновниках гражданских. В № 102 они названы рябчиками, при всяком же случае издатели стараются придавать им вид карикатур. Посему одни говорят, что чиновники отданы как бы на поругание беглому поляку (Булгарину), другие – что он один остается судьею для их чести, звания, доброго имени и цензура все сие пропускает. Иные же, что пользуясь сим правом он истощает всю злобу свою к унижению и презрению целого сословия чиновников гражданской службы. Во внимание к таковому сетованию и имея в виду, что коллежский асессор Булгарин состоит по Высочайшему повелению под надзором полиции, я вменил себе в обязанность довести о сем до сведения Вашей Светлости»[274].

Цензурного нарушения тут не было, и никаких явных мер против Булгарина Главное управление цензуры не применяло, но было решено, «поскольку г. Булгарин состоит под надзором полиции, то поставить в обязанность усугубить осмотрительность при ценсурировании “Северной пчелы”»[275].

В следующем году исправляющий должность президента Академии наук А. Шторх в своем отношении сообщал Ливену, что в «Московском телеграфе» напечатана, а в «Северной пчеле» перепечатана статья, где «встречаются весьма неприличные выходки» и «дерзости» против издаваемых от Академии наук «С. – Петербургских ведомостей». Ливен согласился с мнением Шторха и дал указание сделать замечание цензору «Северной пчелы» и поручить цензурирование газеты вместо него другому цензору[276].

В 1834 г. Синод выражал неудовольствие, что в «Северной пчеле» появилась положительная рецензия на книгу Н. Кирова «Всеобщая история», хотя изложенная там теория происхождения мира противоречит учению церкви[277]. Нередко жаловались в цензуру авторы книг, отрицательно оцененных в газете[278], но мог написать и зубной врач, которого высмеял в своем фельетоне Булгарин[279].

Многие статьи, предназначенные для «Северной пчелы», вызывали недовольство цензуры. Чаще всего дело кончалось «полюбовно»: редакторы газеты вычеркивали «опасные места» (в 1839 г. Булгарин писал Никитенко: «…что г. Фрейганг (цензор “Северной пчелы”. – А.Р.) делает с нами, это ужас! Только что принесли к нему “Пчелу”, тотчас за красные чернила и пошел чертить, не обращая внимания на конец и выводы»[280]). Иногда цензор сам вписывал кое-что в текст публикации и заставлял печатать в таком виде. Но случалось и так, что спасти материал редакции не удавалось. В 1831 г. были запрещены две критические заметки о Месяцеслове на 1831 г., выпущенном Академией наук[281], в 1832 г. – нравоописательный очерк Булгарина «Чиновник»[282], в 1833 г. – раздел статьи Булгарина «Критический взгляд на новые русские романы» (по мнению цензора А. Крылова, рассматривая роман П. Свиньина «Шемякин суд», «критик старается насказать автору разбираемого сочинения сколько возможно более колкостей и упреков»)[283], в 1836 г. – статья «Успехи разума» (по мнению цензора Никитенко – «жесткая личность против одного из литераторов московских»)[284]. Но гораздо большие неприятности были у Греча и Булгарина по поводу уже опубликованных материалов, если они почему-либо не нравились царю.

В 1830 г. Булгарин был посажен на несколько дней на гауптвахту по приказу царя за то, что не прекратил (вопреки его указанию) полемику по поводу романа Загоскина «Юрий Милославский», в 1843 г. Булгарину по указанию Николая I был сделан «строжайший выговор» за «неприличное сравнение императорского театра с зверинцем» в фельетоне[285], в 1848 г. – строгий выговор за фрагмент его «Воспоминаний», посвященный М. Сперанскому[286], в 1851 г. – строгий выговор за критику закона о тарифах[287], в 1853 г. – строгий выговор за «неуместное суждение» о таксе для извозчиков[288], и др. (мы называем здесь только те царские «выговоры», которые шли через цензурное ведомство, но Николай передавал аналогичные «выговоры» и через III отделение).

Нередко наказанию подвергались не редакторы «Северной пчелы», а цензоры, пропустившие ту или иную публикацию[289], что, конечно, в дальнейшем влекло за собой ужесточение цензурных требований.

Следует учесть и тот факт, что помимо основной цензуры, находившейся в ведении Министерства народного просвещения, значительная часть публикаций проходила еще одну цензурную инстанцию (материалы по иностранной политике получали одобрение в Министерстве иностранных дел, статьи о театре – у министра императорского двора, статьи на военные темы – в Военном министерстве, на религиозные темы – духовной цензуры и т. д.). П.С. Усов вспоминал, что Булгарин «действовал смелее Греча по отношению к цензуре, отстаивал статьи, жаловался председателю цензурного комитета, шел на пролом тогдашних цензурных предприятий»[290].

Приведенные данные свидетельствуют, что цензура весьма настороженно и придирчиво относилась к «Северной пчеле», и, конечно, ни о каком покровительстве с ее стороны по отношению к этой газете речь идти не может.

Характерно, что и на все просьбы Греча и Булгарина о разрешении им печатать объявления (эта привилегия принадлежала «С. – Петербургским ведомостям» и «Московским ведомостям»), которые шли не только через III отделение, но и непосредственно через цензурное ведомство (в 1827, 1840, 1856 гг.)[291], следовал отказ.

Поэтому, хотя газета была под жестким правительственным контролем и всячески демонстрировала свою лояльность, все-таки официозом называть ее можно, как нам представляется, достаточно условно, поскольку «Северная пчела» не получала финансовую поддержку от властей и печатала оригинальные политические материалы чрезвычайно редко. Хотя А.Х. Бенкендорф и писал Булгарину в 1831 г., что «все политические статьи, помещенные в “Северной пчеле”, почитаются публикою исходящими от правительства…»[292] (они действительно либо поступали из III отделения с приказанием напечатать их[293], либо подготавливались в редакции «Северной пчелы», но обязательно проходили экспертизу Бенкендорфа, а нередко и самого царя), но таких статей было очень мало, в течение года их можно было пересчитать буквально по пальцам. Для характеристики статуса «Северной пчелы» показательны слова Н. Греча в письме Булгарину от 9 сентября 1854 г. об опасности со стороны цензуры: «Нам должно быть очень осторожными. Академическая газета (т. е. “С. – Петербургские ведомости”. – А.Р.) и “Инвалид” состоят под покровительством властей, а за нас, в случае какого-либо промаха, никто не вступится» (с. 478 данного издания).

Преодолевая сопротивление цензуры, а нередко и влиятельных представителей других государственных институтов, редакция «Северной пчелы» в меру своих скромных возможностей способствовала европеизации России и развитию в ней общественного мнения. Элитные культурные группы информацию, да и трактовку происходящих в мире событий черпали из зарубежных газет, но для широких читательских кругов «среднего уровня» (чиновничество, провинциальное дворянство, купечество и т. п.) «образ мира» задавала «Северная пчела». Несмотря на отдельные (довольно редкие) декларативные пассажи антизападного характера, в целом газета, безусловно, не была, как это нередко утверждают, «реакционной» и постепенно подрывала господствующую в России патриархально-традиционалистскую идеологию.

1993 г.

Булгарин и его читатели [294]

Для того чтобы дать исторически адекватную характеристику творчества писателя и его роли в литературном процессе, необходимо изучить восприятие его произведений читателями, специфические черты и вкусы его аудитории. В отечественном литературоведении работа по созданию «истории литературы с точки зрения читателя» только начинается. Предстоит собрать по разным источникам (мемуары, дневники, переписка, критика и т. д.) свидетельства читательской рецепции книг различных авторов, обобщить и осмыслить эти материалы.

В данной статье сделана попытка наметить основные параметры читательской аудитории одного из самых известных и читаемых русских литераторов 1820 – 1840-х гг. – Ф.В. Булгарина. Он уделял немало внимания изучению как русской читательской аудитории вообще, так и своих читателей – беседовал с книгопродавцами, покупателями книг, подписчиками, коллегами по писательскому ремеслу. С одной стороны, литературный успех Булгарина был связан с резкими изменениями читающей публики – ее демократизацией, появлением значительного по численности и иного по вкусам и интеллектуальным запросам слоя читателей из среднего сословия[295]. С другой стороны, сам Булгарин своей литературной и журнальной деятельностью способствовал консолидации и росту этого читательского слоя.

Вступая на литературное поприще, Булгарин отмечал, что «в России просвещенный класс людей думает, говорит и читает на иностранных языках; прелестный пол пренебрегает отечественным словом; русская книга или журнал не смеют показаться в позлащенных шкафах светского человека…»[296]. Через несколько лет Н.А. Полевой, примерно так же оценивая читательскую аудиторию, приходил к выводу, что «при таком состоянии публики, действуя на одних просвещенных людей, невозможно иметь огромного успеха. Надобно расшевелить задние ряды читателей…»[297].

Одним из немногих литераторов (наряду с Н.А. Полевым, М.Н. Загоскиным и О.И. Сенковским), кто успешно решал эту задачу, был Булгарин. Вступив в литературу в начале 1820-х гг., он быстро завоевал популярность у читателей. Большим успехом пользовались его очерки нравов, печатавшиеся в журнале «Северный архив», приложении к нему – «Литературных листках», а с 1825 г. – в газете «Северная пчела». С.Л. Геевский писал, например, в середине ХIX столетия, что четверть века назад Булгарин своими нравоописательными очерками «заменял нынешнего Гоголя – хохотали вдоволь»[298].

Сенсационный успех имел в 1829 г. его первый роман – «Иван Выжигин», на чем подробно мы остановимся ниже. Постепенно у Булгарина сформировалась довольно большая, высоко ценящая его и преданная ему аудитория. Вот, например, что писал ему в 1830 г. об одной из его статей в «Северной пчеле» чиновник П.Г. Озерский из Черниговской губернии: «Статья сия есть мастерское произведение пламенного пера вашего, я от всей души решил сберечь листок сей пчелки, вами позлащенный»[299]. Уже вскоре после начала издания «Северной пчелы» ее мнения и оценки стали очень влиятельными. Современник свидетельствовал, что она «благодаря своей легкости, летая повсюду, предупреждает суждения не столь поворотливых журналов и, пользуясь слепою верою в нее читающей толпы, определяет ее литературные мнения. <…> рецензия напечатана в “Северной пчеле”, а все то, что “Северная пчела” сказала, – свято!»[300]. Писатель Н.Ф. Павлов сообщал в 1839 г. издателю «Отечественных записок» А. Краевскому, что, «по уверению многих, “Северная пчела” имеет вес в захолустьях<…>»[301]. Литератор М.А. Марков вспоминал, что о его повести в стихах «Мятежники» (1833) «почти единственный тогдашний критический орган “Северная пчела” отозвался <…> с большою похвалою, и она пошла удачно <…>»[302]. По свидетельству А.Д. Галахова, в 1830 – 1840-х гг. «единственная в то время частная газета “Северная пчела”, отталкивавшая от себя известный круг читателей фельетонами Булгарина, другому кругу именно за эти фельетоны и нравилась по доступности их содержания, по легкости и понятности изложения, по остротам и шуточкам, по плавности и гладкости языка»[303]. Я.К. Грот, тогда профессор Гельсингфорсского университета, а впоследствии академик, писал в 1844 г. П.А. Плетневу, что, по рассказам М.А. Кастрена, совершившего трехлетнее путешествие по Уралу, «везде, где он ни был, даже у самоедов, в Обдорске и в Березове, самый известный писатель – Булгарин. “Северная пчела” всюду. Сочинения его совершенно изодраны от чтения; поля испещрены отметками против мест, которые особенно нравятся; эти места многие знают наизусть. Наблюдения эти Кастрен сделал особенно над священниками, которые в Булгарине хвалят особливо легкость и то, что он пишет, “что ни попало”»[304]. Бывший профессор русской словесности Виленского университета И.Н. Лобойко писал знакомому в 1852 г. про Булгарина, что его «“Северная пчела” во всей Росии читается»[305]. Булгаринские очерки нравов, а впоследствии и фельетоны были самым популярным и читаемым разделом газеты. Литератор В.П. Бурнашев вспоминал, что в середине 1820-х гг. его отец, крупный провинциальный чиновник, выписывал «Северную пчелу» и «любил, бывало, читать именно юмористические, тогда еще очень модные статьи за подписью Ф.Б., т. е. Фаддей Булгарин»[306]. Вот отзывы помещика Владимирской губернии А.И. Чихачева из его дневников и писем разных лет: «“Северная пчела”! Это такая моя любимица, с которой я редко разлучаюсь»; «По-моему, самая лучшая газета есть “Северная пчела”»; «Булгаринские статьи в “Северной пчеле” читал я с всегдашним удовольствием. Кто и что ни говорит, а толковито, умно, от души пишет Фаддей мой Венедиктович»[307]. Приведем также обширную цитату из письма П.Г. Волховского с Дона, который сообщал Булгарину в 1848 г.: «Более двадцати пяти лет имею я приятнейшее удовольствие читать, изучать и восхищаться вашими произведениями – они все красуются, в отличных переплетах, в моей маленькой библиотеке; впрочем все это относится ко многим из наших соотечественников, подобно мне уважающих ваши познания, дарования – и вашу правоту в защите русского языка; примите маленькую дань благодарности от всех почитателей ваших, которых много в обширной матушке нашей России – пусть самоучки, недоучки, доморощенные гении, учителя и ученики натуральной школы жужжат как шмели, публика и люди благоразумные видят и оценят все по истинному достоинству. “Пчелу” выписываю с первого года ее существования, и даже имею все листы (т. е. номера. – А.Р.), и за все годы. Книги и прочее многие из нас выписывают единственно по рекомендации вашей, и всегда бываем довольными, ибо суждения ваши беспристрастны и верно высказаны!..»[308] Филолог и педагог В.А. Половцов в своих заметках о прочитанных книгах писал: «“Северную пчелу” получаю (!) и продолжаю читать часто с удовольствием»[309].

Приведенные примеры свидетельствуют, что у Булгарина была своя специфическая аудитория. Прежде всего следует отметить ее достаточно большой, массовый (для того времени) масштаб. Тираж «Северной пчелы» (в разные годы от 1,5 до 9 тыс. экз.) превышал тираж любой другой одновременно выходившей русской газеты, а тираж романа «Иван Выжигин», вышедшего подряд тремя изданиями, – любой другой выходившей ранее отечественной прозаической книги.

Своими романами и журналистской деятельностью Булгарин способствовал расширению читательской аудитории на Руси, росту ее численности и приобщению к чтению новых социальных слоев.

Хороший материал для характеристики булгаринской аудитории дает история «Ивана Выжигина». Когда в 1829 г. вышло первое издание, то весь тираж (2000 экз.) был раскуплен за несколько дней (обычно книги лежали долгое время), в том же году было выпущено и тут же разошлось второе издание, а на следующий год – третье. Книга стала литературной сенсацией. Можно сказать, что почти все, кто в России читал книги, сочли нужным ознакомиться с романом, он стал предметом споров и обсуждений, как в устных беседах, так и в переписке. А.Я. Булгаков писал из Петебурга брату Константину в Москву 15 мая 1829 г.: «Много говорят о Выжигине. Все читают, хвалят, бранят, критикуют, а автор между тем собирает денежки и печатает второе издание»[310]. Интерес к книге затронул различные социальные слои, от аристократии до купеческих приказчиков и грамотных дворовых. Н. Полевой писал в рецензии на роман: «В кабинетах, в гостиных, на бирже, в городах, в деревнях, в целой России сочинения г-на Булгарина, и особенно “Иван Выжигин”, составляют предмет разговоров. Просвещенные и невежды, умные и неразумные, дамы, старики, офицеры, купцы, чиновники, даже девушки и дети толкуют о Булгарине, о его успехах литературных. Разговоры о “Иване Выжигине” составляют приправу холодных визитов, скучных посещений, столкновений деловых людей и сборищ за сытными обедами»[311].

Приведенные слова – не лесть Полевого, в тот период литературного союзника Булгарина. Есть и другие свидетельства широкого распространения романа в разных социальных средах. Н.И. Надеждин писал в рецензии на роман, что его «шумная слава облетела уже будуары и гостиные и раздается теперь – в передних»[312]. А.А. Шаховской в водевиле «Еще Меркурий, или Романный маскарад», впервые представленном через несколько месяцев после выхода книги, писал (от лица романа): «Я, Выжигин Иван, к услугам всех – // От бар до слуг и от дворян до дворней…»[313]

Одной из причин подобного успеха книги было наличие в ней социальной критики. Сенатор П.Г. Дивов писал в дневнике 3 апреля 1829 г.: «Вышел роман “Выжигин” сочинения Булгарина, редактора “Пчелы”. В этом романе, который написан хорошим слогом, правдиво изображены злоупотребления мелких чиновников судебного ведомства и полиции. Первое издание разошлось в 8 дней, и государь пожаловал автору награду. Стремление покупать это сочинение (хотя оно того стоит) огорчает меня, так как это доказывает склонность публики критиковать действия правительства»[314].

Однако широкое распространение еще не означало всеобщего успеха. Сразу же выявилось, что восхищение одних очень резко контрастирует с презрением и насмешками других. При первом соприкосновении с материалом возникает искушение «разнести» читателей романа по сословным категориям, отождествив противников с родовитым дворянством, а поклонников – со средними социальными слоями. Например, кн. Е.Н. Мещерская, опираясь на наблюдения в своем кругу, писала из Петербурга в Москву поэту И.И. Дмитриеву вскоре после публикации романа: «Куда ни приедешь, везде говорят об “Иване Выжигине” – но редко с похвалою; куда ни взглянешь – в гостиных, в дамских комнатах, везде увидишь “Ивана Выжигина” даже с разрезанными страницами, занимающего почетное место на столах»[315].

П.А. Вяземский находил в романе «плоскость»[316], И.В. Киреевский – «пустоту, безвкусие, бездушность, нравственные сентенции, выбранные из детских прописей, неверность описаний, приторность шуток»[317]. Е.А. Баратынский утверждал, что там «вы не найдете не только ни одной мысли, ни одного положения, ни одной картины, ни даже того достоинства, которого можно ожидать от Булгарина, т. е. особенного знания некоторого рода людей, с которыми не знаются порядочные люди…»[318], С.П. Шевырев полагал, что «весь мир Булгарина составлен из ангелов <…>, из чертей <…> и из пустых людей, как то Выжигина, Миловидина и проч. Это нравственные качества, а не живые характеры»[319]. Для А.А. Дельвига это – «пошлая и скучная книга»[320]. А.А. Шаховской 8 января 1830 г. писал С.Т. Аксакову из Петербурга, что был на вечере у Жуковского совместно с Крыловым, Пушкиным, Гнедичем и «во время ужина начались суждения о Булгарине <…>. “Иван Выжигин” был выжжен единогласно из русской словесности, а сочинитель его объявлен мерзавцем со всеми своими собутыльниками и сидельниками. Его мерзости <…> вооружили против него всех, и он признан большим светом человеком без воспитания и кабацким писателем <…>»[321].

Критики обычно подчеркивали, что роман адресован совсем иной аудитории (правда, в полемических целях ее место в социальной иерархии снижалось): «…вся дворня, говорят, не нарадуется им: так и рвут – из рук в руки»[322]; он «по плечу простому народу и той части нашей публики, которая от азбуки и катехизиса приступает к повестям и путешествиям»[323]. И.Н. Скобелев, офицер, а впоследствии и литератор, не получивший систематического образования (по собственному признанию, читал в юности только церковные книги и лубочного «Милорда Георга» М. Комарова), писал Булгарину про «на святой Руси небывалого, а посему и драгоценного Выжигина <…> сочинение толико превосходное, неподражаемое»[324]. (Ср. с мнением светской читательницы о Гоголе в 1847 г.: «…все его прежние сочинения были грязны, сальны и наполнены ругательствами, так же и Булгарина, они годны для лакейской, да и того не позволят в благочестивом доме <…>»[325].)

Однако дальнейшее знакомство с материалом ломает эту схему. Оказывается, роман понравился как Николаю I и А.Х. Бенкендорфу[326], так и молодому Н.В. Станкевичу, который писал родственникам: «Я имел случай прочесть несколько хороших русских романов. Пример подал Булгарин Выжигиным и Самозванцем. При всех недостатках сих творений – все-таки благодарность Булгарину»[327]. А.А. Харитонов, с 1829 г. учившийся в Царскосельском лицее, а впоследствии ставший сенатором, вспоминал о конце 1820-х – начале 1830-х гг.: «Я прочел [по-французски] все бывшие в ходу романы Вальтера Скотта, Виктора Гюго, Бальзака и других, не отставая при этом и от русской литературы, которая вся почти заключалась в беллетристике. Первые романы Василия Нарежного, Булгарина, Загоскина читались с наслаждением и производили сильное впечатление на мое юное воображение <…>»[328]. Генерал-майор И.К. Арнольди «читал “Выжигина” и очень ценил <…>. Говорил, что зачитывается “Северной пчелой”»[329]. Прочитав две литературные новинки, майор П. Лялин в письме Д.И. Хвостову, отрицательно оценив «Полтаву» Пушкина, так характеризовал роман Булгарина: «Выжигин мне очень понравился своим описанием всех сословий наших соотечественников. Картины его описания резки, но естественны, только все разительные примеры собраны или подобраны к одному времени, но это не уменьшает достоинств романа, в котором должно представить все разительно. В завязке нет большого интереса, но я этого и не искал, будучи доволен языком и картинами»[330]. Приятель А.С. Пушкина А.Н. Вульф, находясь в армии во время Русско-турецкой войны, в сентябре 1829 г. так резюмировал в дневнике впечатления от новой книги: «…я с жадностью и без порядку прочитал четыре части, в которые разделен роман. Он назван нравственно-сатирическим, но сатиры я мало встретил в нем. Ход романа совсем не занимателен, происшествия не связаны, а рассуждения нравственные несносны, описание чувств и страстей вяло и холодно. Зато [есть]описание образа жизни наших дворян, некоторых лиц, сделанных представителями всех пороков и недостатков, которые встречаешь в их сословии, злоупотреблений, которые мы всякой день видим, и наконец разных степеней общества нашего в столице и губерниях. Слог сочинения вообще чист, но в нем нет ни живости, ни остроты, ни разнообразия рассказа: качества слога, требуемые от сатирика»[331]. Юный М.А. Бакунин писал сестрам в марте 1830 г.: «Русская литература обогащается романами. Булгарин открыл путь своим “Иваном Выжигиным”, очень хорошим романом <…>»[332]. С.П. Шевырев, литературный противник Булгарина, резко отрицательно оценивший роман в целом, тем не менее, находясь в Италии и получив роман, признавался в дневнике: «Я с жадностию на него набросился, и 1-й том произвел на меня хорошее впечатление живым описанием польской дворни и жидов польских <…>»[333]. Художник А.А. Иванов в письме знакомому из Петербурга от 27 апреля 1829 г. дал следующую неоднозначную характеристику книге: «Везде кричат о романе “Иван Выжигин”. Его здесь превозносят; и я <…> прочитал сии четыре части и нашел, что Булгарин столько же имеет дара описывать пороки, сколько сам в них неподражаем; в отношении же добродетели – во всем романе чувствуешь натяжку»[334]. Через несколько лет после выхода романа, в 1834 г., профессор римского права Московского университета писал чешскому слависту В. Ганке: «Наша изящная литература находится теперь в цветущем состоянии. <…> Русская история, богатая во всех отношениях, дала новые материалы для деятельности литератора, и он, пользуясь оными, проложил новый путь к дальнейшему развитию. Выжигин Булгарина можно почесть первым заронителем искры исторической любви. За ним Греч, Федоров, сочинитель “Монастырки” [А.А. Перовский], Пушкин, Загоскин и множество других – все обратились к истории и оттуда заимствовали богатые материалы для своих отечественных романов»[335]. В то же время сыну мелкого чиновника, который в середине 1830-х гг. взял «Ивана Выжигина» в библиотеке служащего в Сибири полковника, роман «ужасно наскучил»[336].

Любопытно, что зарубежные читатели, далекие от российских литературных отношений и полемик, с интересом приняли «Ивана Выжигина». Роман был переведен практически на все основные европейские языки: французский (дважды), английский, немецкий (дважды), итальянский, польский (дважды), шведский, голландский, чешский. Вот что писал английский рецензент русского издания романа Булгарина «Димитрий Самозванец»: «Булгарин сейчас, если, возможно, не считать Пушкина, является наиболее популярным из всех современных русских писателей; популярным не только с учетом благосклонности, с которой относится к нему публика, но и с учетом его стиля, умения выбирать темы и трактовать их <…>»[337].

Водораздел определялся не столько социальными, сколько культурными критериями. Вместе с аристократами роман резко осуждали и разночинцы М.П. Погодин[338] и Н.И. Надеждин[339].

Можно утверждать, что отвергли роман лишь элитарные культурные группы, характеризующиеся высоким уровнем образования. И лишь поскольку подобных лиц именно среди аристократии было довольно много, а среди представителей «среднего» сословия и социальных низов – мало, можно говорить и о том, что среди одних социальных слоев преобладали поклонники, а среди других – противники романа.

Проведенный В.А. Покровским анализ списка подписчиков на первое издание «Выжигина» (список помещен в самой книге и включает 440 чел.) показал, что чиновники и помещики составляли 66 %, офицеры – 27,5 %, купцы – 6 % (в территориальном аспекте соотношение следующее: Петербург – 42 %, Москва – 6 %, провинция – 52 %)[340]. Покровский заключил на этой основе, что «главная масса читателей “Ивана Выжигина” состояла из дворян, поместных и служащих, по преимуществу провинциальных. Читатели буржуазного круга составляли очень небольшую часть»[341]. Соглашаясь в целом с этим выводом, следует сделать некоторые уточнения. Покровский не принимает во внимание специфический характер самого института подписки и отождествляет его с покупкой книг и даже чтением. Подписка по своему происхождению представляет собой форму коллективного меценатства. (Позднее подписка на одну книгу перестала практиковаться, а подписка на собрание сочинений или серию книг, как и на периодическое издание, стала служить гарантией получения издания и позволяла в ряде случаев рассрочить плату.) Поэтому вполне естественно, что в число подписчиков входили самые состоятельные из числа покупателей (книги можно было легко приобрести по выходе в книжных магазинах) и тем более читателей (так как книги были весьма дороги в то время, купить интересующее издание мог далеко не каждый желающий). Исходя из этого, мы склонны считать, что доля недворян (мелкие чиновники, купцы, мещане, грамотные крестьяне и т. д.) среди читателей «Выжигина» была существенно выше, чем среди подписчиков[342]. Безусловно, у социальных низов роман не мог иметь успеха (в круг их чтения, как писал и сам Булгарин, входили лубочные и религиозные книги, «Выжигин» для этих читателей был слишком сложен и чужд). Основным потребителем романа являлся «средний слой» читателей, чьим вкусам и потребностям он соответствовал в наибольшей мере. Впервые читатели из «среднего сословия» выступили против оценок хорошо образованных и высоко стоящих в социальной иерархии авторитетов, «голосуя рублем»: роман в краткий срок выдержал три издания.

Многие свидетельства демонстрируют тесную связь Булгарина с его аудиторией. Он делил читателей на четыре категории: 1) «знатные и богатые люди»; 2) «среднее состояние. Оно состоит у нас из: а) достаточных дворян, состоящих на службе; б) помещиков, живущих в деревнях; в) бедных дворян, воспитанных в казенных заведениях; г) чиновников гражданских и всех тех, которых мы называем приказными; д) богатых купцов, заводчиков и даже мещан. Это состояние самое многочисленное, по большей части образовавшееся и образующееся само собою, посредством чтения и сообщения идей, составляет так называемую русскую публику»; 3) «нижнее состояние. Оно заключает в себе мелких подьячих, грамотных крестьян и мещан, деревенских священников и вообще церковников и важный класс раскольников»; 4) «ученые и литераторы»[343]. Своим адресатом он выбрал «среднее состояние», или «публику». Характерный жест – вразрез с традицией, предписывавшей посвящать книги влиятельным покровителям, друзьям или родственникам, он свои «Сочинения», вышедшие в 1827 г., посвятил «читающей русской публике в знак уважения и признательности». Булгарин сделал своих читателей основной точкой отсчета, стремясь удовлетворить их запросы, «угодить», как он выражался[344]. Он следующим образом резюмировал позиции читателей по отношению к журналистам: «Вы действуете, мы судим; вы работаете, мы платим… будьте с нами поосторожнее и повежливее!»[345]

Стремясь расширить круг читателей в России, приобщить к чтению новые социальные слои, Булгарин учитывал их интересы и вкусы, менял тематику и проблематику публикаций, заимствовал зарубежный (главным образом французский) опыт.

О.А. Пржецлавский, хороший знакомый Булгарина, вспоминал, что он «в совершенстве знал свою публику; она в то время была нетребовательна, легко было удовлетворять ее вкусу <…> день купца, чиновника, делового человека начинался непременно с прочтения “Пчелки”»[346].

Подполковник Корпуса жандармов Васильев докладывал начальству, что «газеты русские (самой популярной из них была “Северная пчела”. – А.Р.) не читаются высшими классами, до сих пор все сведения политические гораздо удобнее прочесть в журналах иностранных, которых так много в России, но русские газеты читаются не только дворянами, но во всех лавках и лавочках, в торговых местах, в народных харчевнях, в конторе каждой государственной власти, головами, писарями, унтер-офицерами и вожатыми многочисленного отдела народа – раскольниками…»[347]. Поэт-самоучка Слепушкин писал в стихотворении «Рассказ сбитеньщика»:

Извозчик, саечник, столяр,Обручник, плотник и маляр,Все господа мастеровыеЗа чай – и локти по столуКричат: «Подай-ка ты “Пцолу”!»[348]

Советы, которые Булгарин давал П.С. Усову, секретарю редакции «Северной пчелы», демонстрируют хорошее знание им своей аудитории и стремление «потрафить» ее вкусам. Булгарин исходил из того, что «большинство публики любит легкое» и при этом «ищет в журналах и газетах разнообразия». Поэтому раздел «Смесь» «составляет в каждой газете то же, что душа в теле». Он утверждал: «…публика наша любит только тогда политику, когда в политике таскают друг друга за волосы и бьют по рылу», поэтому «лучше писать, что немецкий сапожник расквасил себе рыло, чем догадки и рассуждения о судьбах царств!» Понимая, что малообразованных читателей больше интересует русская жизнь, особенно в бытовых ее аспектах, он просил то, «что получено из провинции, если можно, тотчас печатать. Наша русская блоха важнее парижского слона для русских газет». Булгарин указывал, что «при недостатке политики “Пчелу” можно поддержать только литературою и оригинальною болтовнею»[349]. «Болтовню» (в форме еженедельного фельетона) он поставлял в газету сам, и это был один из наиболее любимых читателями разделов «Пчелы». Фельетон этот был построен как беседа с читателем, что сразу же создавало некоторого рода интимную связь Булгарина с его публикой.