«Права человека и империи»: В. А. Маклаков - М. А. Алданов переписка 1929-1957 гг.

М.А. Алданов - B.A. Маклакову, 26 мая 1940

26 мая 1940

Дорогой Василий Алексеевич.

Поверьте, что мне этот столь своевременный «юбилей»{155} так же мало приятен, как и Вам. М.С. Цетлина ко мне обратилась: «надо что-то сделать для Мережковских, они погибают» и т. д. Тогда события еще не были такими, как теперь{156}, я, по ее настойчивой просьбе, согласился совместно с ней написать Вам. Ответа Вашего я не видел (вернее, видел у М.С., но не читал). Мне сказали, что Вы согласились подписать воззвание совместно с Милюковым, Буниным и мной. Тем самым (так, по крайней мере, мы поняли) Вы вошли и в «комитет», поскольку воззвания рассылались от имени Комитета, который, кстати сказать, никакого другого назначения не имеет. С неделю тому назад секретарь Мережковского Злобин позвонил в редакцию с просьбой поместить сообщение о юбилее и о «комитете». - «Но, может быть, это неудобно, особенно с именами?» - спросил я. - «Нет, мы берем на себя», - ответил он. Редакция оттянула заметку на несколько дней, он позвонил опять с тем же. Они и поместили. Вероятно, и Милюков будет недоволен. Нужно это Мережковскому для того, чтобы люди жертвовали деньги. Отказать трудно. Повторяю, мне тоже это очень неприятно, -что же я могу сделать! Если он попросит повторить заметку, я ему скажу, что Вы не согласны и что, по-моему, Вы правы. Во всяком случае, никакого «чествования» «Комитет» устраивать не будет, все ограничится сбором денег - в самый неподходящий момент. Шлю Вам искренний привет.

Преданный Вам М. Алданов

Машинопись. Подлинник. HIA.2-11.

1944

В.А. Маклаков, A.C. Альперин, A.A. Титов, М.М. Тер-Погосян - СВ. Паниной, М.А. Алданову, А.Ф. Керенскому{157}, 8 декабря 1944

Париж, 8 декабря 1944 г.

Госпоже Софии Паниной{158}

Господину М. Алданову

Господину А. Керенскому

Дорогие друзья.

Мы недавно получили письма от всех вас, и мы очень тронуты вашим вопросом о том, чем вы могли бы нам помочь. Как мы уже писали Ал. Ф., Центральный офис по делам русских беженцев был восстановлен под руководством В.А. Маклакова при содействии Альперина, Ступницкого{159}, Тер-Погосяна{160} и Титова. Недавно состоялось собрание, организованное нашим Комитетом.

Присутствовали представители всех прежних организаций (за исключением тех, которые сотрудничали с немцами). Они приветствовали деятельность нашего Офиса, которая состоит в различных формах содействия русским беженцам. Офис признан французскими властями и Управлением Верховного комиссара Лиги Наций. В.А. Маклаков будет назначен директором Офиса. К сожалению, исчезли все лица, управлявшие национальным фондом{161}, на средства которого прежде содержался Офис. Бернацкий{162} и К.К. Миллер{163} умерли, а их преемник пропал (он жил в Нормандии и не вернулся в Париж после освобождения). Таким образом, мы вынуждены собирать средства среди здешних русских. Это довольно затруднительно, так как мы не можем принимать деньги от дельцов, наживших состояния на сотрудничестве с немцами. Мы были бы очень вам обязаны, если вы могли бы организовать комитет и собрать средства для финансирования деятельности Центрального офиса по делам русских беженцев во Франции. Средства, собранные вами, должны быть помещены на особый счет и размещены в США до окончания войны. Нам нетрудно будет найти здесь лиц, которые смогут авансировать нам эквивалентную сумму, как только вы сообщите нам о количестве собранных средств и имена попечителей.

Что касается помощи интеллигенции и детям, доктор Долгополов{164} (Земгор) занимается самой важной работой. Он находится в тесном контакте с нашим Офисом. То же относится и к госпоже Софии Зёрновой{165}, одной из наших сотрудниц. Господин Роговский{166} является нашим представителем в Ницце. Мы надеемся иметь возможность регулярно сообщать вам о нашей деятельности. Мы надеемся на ваш скорейший ответ. Пожалуйста, пришлите его авиапочтой на имя господина Б. Элькина{167} по адресу 21 Grove End Gardens, London N.W.S. С сердечнейшим приветом вам всем

Подписи: В. Маклаков

А. Альперин

А. Титов

М. Тер-Погосян{168}

Машинопись. Копия.

BAR. 6. F. Maklakov, Vasilii Alekseevich. Paris, 8 Dec. 1944 - 27 Aug.

1945. To Mark Aleksandrovich Aldanov.

В.А. Маклаков - М.А. Алданову{169}, 15 декабря 1944

15 Дек[абря][1944{170}]

Дорогой друг, я сегодня получил Вашу открытку от 7-го октября. Вот так идут нынче письма. Ничего! Мы пережили и худшие времена. С Лондоном - не лучше: письма идут по два месяца или вовсе не доходят. Я получил с оказией посылку от Элькина; я не знаю, Ваша ли посылка или его. Так написал обо мне в Ваших газетах, что все расточают мне одобрения и похвалы. Я не захотел бежать, и отказался от грузовика, который мне предоставили, чтобы уехать с [сотрудниками]; я не захотел дезертировать, когда другие оставались{171}. И правильно сделал, так как те, которые уехали, потом вернулись. Но это произошло без всякого старания с моей стороны, и в этом нет никакой моей заслуги. Я не захотел вступать в какие-либо отношения с оккупационными властями и их игнорировал [слово нрзб]. Тогда они назначили другого на мое место и затем меня со всеми моими сотрудниками посадили в Санте{172}. Мы все там просидели два с половиной месяца и весь наш архив и [документы] были украдены.

После ухода [немцев], я решил реанимировать наши институции, но нам не хватает средств. Мы имели наивность обратиться к нашим американским друзьям. Я теперь понимаю, что это было невозможно, и я теперь жалею об этом демарше. Но без финансовой поддержки наша ситуация слишком затруднительна после этих [грабежей].

Забыл сообщить, что Ваша сестра с мужем{173} вернулись из Гренобля и теперь в Париже. Я с ними повидался. Я бы хотел больше Вам написать, но с этой системой открыток это невозможно.

В. Маклаков

Автограф.

BAR. 6. F. Maklakov V.A. Letter fragments and miscellaneous material relating to correspondence.

1945

М.А. Алданов - Б.И. Элькину, 24 марта 1945

109 West 84 St., N.Y. 24 24 марта 1945

Дорогой Борис Исаакович.

Большое спасибо Вам и Анне Александровне{174} за Ваше внимание и участие. Т. М.{175} сама пишет Анне Александровне о себе. Мы оба очень тронуты. Письма идут теперь до изумительного разно: от 10 дней до 2 месяцев. Ваше письмо от 29 января шло бесконечно долго. То же самое - и еще в гораздо большей степени - относится к Франции. Так, я на днях получил от Б.К. Зайцева{176} два письма на расстоянии двух дней, причем первое было от ноября, а второе от конца января!

Со времени моего последнего письма к Вам произошла сенсация: в «Н[овом] Р[усском] Слове»{177} была 7 марта помещена парижская корреспонденция Кобецкого{178} о том, что 14 февраля десять более или менее видных людей, во главе со знаменитым человеком, Маклаковым, посетили полпредство{179}, обменялись речами с Богомоловым{180}, выслушали от него инструкцию о том, что надо относиться сочувственно к «Русскому Патриоту»{181} и затем приняли участие в «завтраке а ля фуршет». Корреспонденция, разумеется, была написана в самом восторженном тоне. Волнение в русских группах здесь было, как Вы догадываетесь, большое. О самом завтраке Вы, конечно, уже давно знаете, - я сообщаю Вам только об отношении к нему здесь. На следующий же, кажется, день собралось человек двадцать пять политических людей (не было Керенского - он в лекционном турне). Негодование среди эс-эров и эс-деков было невероятное и настроение единодушное. Только четыре человека из 25 высказались против резолюций и прочего - до получения более точной информации. К этим четырем принадлежали А.И. Коновалов{182} и я (а потом к нам присоединился и Александр Федорович [Керенский]). Я, в частности, доказывал, что Василий Алексеевич умнейший человек, не мог произнести ту бессмысленную речь, которую ему вложил в уста Кобецкий. Наше выступление вызвало холод, но все-таки резолюция принята не была. Коновалов послал Маклакову телеграмму с запросом и вчера получил ответ: «Иньоре артикль Кобецки. Канву ресеврэ нотр леттр докюмантэ, ву шанжерэ сертэнеман д-эмпрессион{183}. Маклаков, Титов, Альперин{184}, Тер-Погосян». Будем ждать теперь писем. Вы справедливо скажете, что если бы собрание в 25 человек и приняло резкую резолюцию, то это мирового значения не имело бы. Конечно. Однако, участникам «завтрака а ля фуршет» было бы, вероятно, тяжело, если бы с ними порвали друзья всей их жизни. А некоторые эс-эры говорили даже о необходимости исключения из партии двух участников «завтрака а ля фуршет» - эс-эров (Тер-Погосяна и Роговского). О том, что послужило причиной странного акта 14 февраля, у нас есть только догадки. Вероятно, было сильное давление франц[узского] правит[ельства]. Любопытно и то, что подписались под ответной телеграммой Коновалову четыре человека, притом именно те из десяти, которые нас только и интересовали (Ступницкий или Одинец{185} никому не интересны). Они, очевидно, противопоставляют себя другим. От себя скажу, что если «лэттр докюмантэ» и не прибавит, т. е., если и не изменит ничего в статье Кобецкого, то лично я все равно не приму участия ни в каких актах и резолюциях, считая, что каждый человек имеет полное право в любой день признать всю свою жизнь ошибкой и поднять белый флаг. Привлекательного в этом немного, но право совершенно бесспорно. Все это не имеет отношения к переменам в СССР, к победоносной войне и т. д. Я всегда был и остаюсь счастлив, что Россия побеждает, идет от победы к победе. Признаю, что есть немало правды в предсмертной статье Милюкова{186} (скажем, 25%). Не стою на «твердокаменной» позиции Вишняка - Федотова{187}, - там-мол все - зло, - и никогда не стоял. Но в основных идеях были правы мы, а не они - куда бы жизнь ни пошла. И завтракать а ля фуршет с тостами в честь одного господина у меня нет ни малейшего желания. Пользы же от этого не видно (может быть письмо В[асилия] Ал[ексеевича] объяснит ее): едва ли господин объявит амнистию и даст конституцию оттого, что у него позавтракало 10 эмигрантов (некоторые по соображениям чистым и благородным, как Маклаков, Тер-Погосян, Альперин, а некоторые другие по соображениям карьерным). В. Сирин{188} написал Зензинову письмо об этой сенсации, -в очень сильных выражениях{189}, которые не могу повторить (он крайний антибольшевик).

Извините, что пишу об этом бессвязно (очень устал) и что говорю о себе. Напишите, что Вы думаете.

Теперь посылки. Мы (Лит[ературный] Фонд{190}) уже послали во Францию около 150 продовольственных посылок, посылаем и еще. Отправили посылки также другие организации. По слухам, пропадает и расхищается от четверти до трети посылаемого, - как бы не стало еще хуже. Я послал от себя 15 посылок Полонским, 8 - Анне Григорьевне{191} (ей послал еще 4 посылки мой бофрэр{192} Саша). От себя я отправил также по пяти посылок Буниным{193}, Зайцевым{194}, и по одной или по две-три разным другим старым знакомым и приятелям. Кроме 150 индивидуальных посылок Лит[ературный] Фонд получил в виде исключения разрешение на отправку одного большого груза продовольствия по адресу Долгополова для распределения между нуждающимися интеллигентами. Мы единогласно поставили условием, чтобы ни одна посылка не была дана людям, хоть в отдаленной степени повинным в «сотрудничестве» (их, к несчастью, оказалось гораздо больше, чем думали оптимисты). Кстати, Яков Борисович [Полонский] послал прямо Цвибаку{195} корреспонденцию об этих сотрудниках{196}, которая меня чрезвычайно огорчила и расстроила. Я убеждал Цвибака и А. Полякова{197} не печатать эту его статью, - но не убедил, к сожалению. Я считаю, что это не дело печати. Кроме того, очень трудно доказать, что такой-то нажил миллионы на продаже, например, принадлежавших евреям картин{198}.

Разумеется, Василий Алексеевич никак не забыт организациями, отправлявшими посылки. Не забыт, кажется, никто. К сожалению, мы не знали адреса Мельгунова{199}. Не посылаем посылок Гиппиус{200}, Шмелеву{201}, Берберовой{202}, Вышеславцеву{203} и многим другим. О них крепко написал Поляков-Литовцев в «Н. Р. Слове»{204}.

Послать Маклакову или кому бы то ни было «Новый Журнал» мы до сих пор не могли: не разрешалось отправлять русские книги по Францию. Несколько дней тому назад разрешение вышло, но установлен предельный вес: 1 фунт. Между тем «Новый Журнал» весит фунт с четвертью. Очевидно, придется разрезать его на части. Попробуем послать в разрезанном виде Маклакову, Бунину, Зайцеву, Полонскому. Знаю, однако, что Вас[илий] Алексеевич читал седьмую книгу журнала, - он об этом упоминает и расспрашивает. Он сообщил Коновалову, что написал мне. Я его письма не получил.

Не могу понять, что происходит с номерами, высланными Вам. Цетлина{205} мне сообщила, что последний вернулся! Между тем адрес, по ее словам, был правильный. Девятую книгу я послал Вам собственноручно.

Шлю Вам самый сердечный привет. Просьба к Вам: не согласитесь ли послать Б.К. Зайцеву (В. Zaitsev, ДО rue Thiers, Boulogne s/Seine) прилагаемую копию моего письма Бунину. По моим предположениям, Иван Алексеевич [Бунин] уже находится в Париже{206}. Оригинал письма я отправил ему в Грасс, но, быть может, копия дойдет скорее. Письмо касается и Бориса Константиновича [Зайцева], - «с. о.»{207} не нужно. Заранее очень благодарю.

Целую ручки Анне Александровне. Привет Ал[ександру] Б[орисовичу]{208} и его жене.

Ваш М. Ландау

Бромберг действительно кладезь знаний, вроде Делевского. Пишет он мало. Примыкает к евразийцам!!

Машинопись. Подлинник.

Oxford University, Bodleian Library, Department of Western Manuscripts (далее - Bodleian). MS. Russian d. 7. Correspondence of Boris Elkin (далее - Elkin). Л. 24-24 об.

М.А. Алданов - В.А. Маклакову, 18 апреля 1945

Written in Russian

109 West 84 Str., New York 24

En russe

18 апреля 1945

Дорогой Василий Алексеевич.

Получил Вашу открытку, она шла очень долго (так было вначале). Большое Вам спасибо. А.И. Коновалов читает Александру Федоровичу и мне, как ближайшим единомышленникам, все получающиеся от вас и вообще из Франции письма. Я тоже делюсь с ними тем, что получаю я -из Парижа и из Лондона. Теперь и мы трое, и, разумеется, не мы одни, с величайшим нетерпением ждем того «документированного письма», которое Вы, Ал[ександр] Андр[еевич] [Титов], Абрам Сам[ойлович] [Альперин] и Мих[аил] Матвеевич [Тер-Погосян] обещали прислать в телеграмме Александру Ивановичу [Коновалову]. По нашим расчетам, оно должно прийти со дня на день. О политике Вам писали другие. Я поэтому не пишу. Каждый поступает по своему пониманию событий, и едва ли кто-либо кого-либо переубедит.

Мы Вам (а также Бунину, Зайцеву и Полонскому) послали все номера «Нового Журнала», начиная с 4-го. Первая и третья книга распроданы. Вынуждены были послать в разрезанном (на две части) виде, | так как отсюда почта принимает только печатный материал весом в фунт, а «Новый журнал» весит фунт с четвертью. Скоро выходит десятая книга. Журнал был создан мною, но я от него несколько отошел, так I как он отнимал у меня слишком много времени. Редакторы: М.М. Карпович{211} и М.О. Цетлин{212}, а я им в меру сил помогаю. Этот орган довольно I широкой коалиции, от Г.П. Федотова и М.В. Вишняка, статьям которых я далеко не всегда сочувствую, до Н.С. Тимашева{213} и А.Ф. Керенского, с которыми соглашаюсь в очень многом, хотя не во всем (Вы I видите, что «от - до» теперь проходит не в зависимости от «левизны»). Не склонны ли Вы писать у нас? Возможно, что Вы теперь выходите из пределов коалиции «Нового Журнала», но это нам не помешает с радостью напечатать Вашу политическую статью «в порядке дискуссии», а Ваши воспоминания (отрывки из тех двух томов, которые Вы, говорят, написали в последнее время) без всяких оговорок. Думаю, что . Карпович и Цетлин совершенно со мной согласны. Мы надеемся на сотрудничество Бунина, Зайцева, Адамовича{214}, Церетели{215}, Мельгунова, и, б. м., Бердяева. Разумеется, не может быть речи о том, чтобы мы поместили писания беллетристов или публицистов, которые сотрудничали с немцами или торговали с ними. В этом отношении русская колония в Америке настроена совершенно непримиримо. Наш Литературный Фонд принял, например, единогласно постановление не оказывать ни малейшей помощи деньгами и посылками лицам этих двух категорий. Кстати, получили ли Вы продовольственные посылки? И пришел ли, наконец, большой груз продовольствия, одежды, обуви, отправленный здешними организациями на имя Н.С. Долгополова? Это дело стоило большого труда им. Если оно выйдет, мы будем продолжать его. Иначе придется ограничиться почтовыми посылками по 4,4 фунта. Их Литературный Фонд уже отправил во Францию более двухсот.

Могу ли я обратиться к Вам с очень большой просьбой? Вы писали А.И. Коновалову, что для него и Анны Фердинандовны{217} Вы могли бы достать визу во Францию. Не знаю, воспользуется ли Вашей любезностью Ал. Ив., - для него это дело очень сложное по многим причинам. Но, может быть, и воспользуется - не знаю. Во всяком случае, ему страстно хочется вернуться. Не думаю, чтобы к Вам за этим обратился еще кто-либо, по крайней мере в этом году. Одни не хотят, другие не могут. А вот я и жена моя Татьяна Марковна и «можем», и очень хотим. Скажу больше, нам это по личным причинам необходимо: у меня в Париже сестра (Полонская), а у Татьяны Марковны в Гренобле мать (Зайцева), которой 75 лет и которая больна. Нам надо торопиться. Мы с женой прожили во Франции 20 лет и готовы, разумеется, подписать обязательство, что никакой платной (или даже бесплатной) работы во Франции искать не будем. Вы верно слышали об успехе моего последнего романа в С. Штатах, его продано 314 000 экземпляров, издатель Скрибнер{218} купил у меня еще другие книги (пока они не вышли), и я могу представить фотостаты контрактов с ним или текущего счета в банке, для доказательства того, что буду тратить во Франции деньги из Америки; следовательно, материального ущерба от нашего приезда никому не будет. Остановиться я могу у сестры или тещи, так что и с этой стороны все благополучно. Что до моей политической «благонадежности», то я с первых дней в Америке писал и печатал статьи по-английски и по-французски (в «Репюблик Франсэз» - по-французски) со «стопроцентной» защитой ген. де Голля{219}. Одна из этих статей была отсюда французами передана по радио в Африку, где тогда находился генерал де Голль (мне говорили, что он и Палевский{220} ее читали, - но, разумеется, я не знаю, правда ли это). Книги мои переведены на 23 языка. Наконец, сведения обо мне они могут найти в «Британской Энциклопедии». Извините, ради Бога, всю эту «саморекламу», но я боюсь, что она Вам необходима, если Вы любезно согласитесь помочь нам. Не так давно здесь был б[ывший] директор кабинета министра внутренних дел Блюмель{221}. Он твердо обещал сделать все для получения визы тем из нас, которые хотят поехать во Францию, был очень любезен, мы его чествовали обедом с речами. Николаевский{222} дал ему список из нескольких человек, - кажется, кроме меня с женой туда вошли сам Бор. Иванович, Зензинов и Шварц{223} (думаю, что ни Зензинов, ни Шварц, ни сам Николаевский не поедут в близком будущем). Мы дали Блюмелю все сведения о нас, и с тех пор (прошло уже месяца полтора) от него никаких известий. Вчера Бор. Ив. мне по телефону сказал, что Блюмель вышел в отставку, но что связи у него остались. Знакомы ли Вы с ним? Кроме того молодой Эльяшев, французский генеральный консул где-то в Австралии, с полгода тому назад сообщил мне, что говорил обо мне с Палевским, который будто бы ответил, что мне и моей жене виза во Францию будет дана беспрепятственно. Мы с ней поехали бы хоть завтра, если бы получили визу и места на пароходе: так нам необходимо повидать родных. Удовлетворились бы мы и временной визой, скажем, на шесть месяцев, - этого достаточно. Уехали мы из Франции с карт-д-идантитэ{224} и с сертифика д-идантитэ{225}, совершенно легально. О них прилагаю справку ниже. Если бы Вам понадобились какие-либо дополнительные сведения, позвоните, пожалуйста, Я.Б. Полонскому (Jasmin 99-63), он Вам их доставит. Статью в «Репюблик Франсэз» и фотостаты могу Вам прислать, хотя, вероятно, они нужны не в Париже, а в консульстве тут? Если Вы можете оказать нам эту большую услугу, буду Вам, как и Татьяна Марковна, чрезвычайно благодарен. Конечно, я могу обратиться в посольство и в консульство в С. Штатах, - я немного знаком и с послом Боннэ{226}, и с ген. консулом Герэн-де Бомоном и имею с ними общих знакомых. Но я знаю, что они для всех (кажется, даже для французов) обязаны пересылать дело в Париж: все зависит от Парижа.

О Вас мы знаем и из Ваших собственных писем, и из других. Мне писал и Элькин: мы с ним в постоянной переписке. Знаем о несчастном случае с Марьей Алексеевной, и очень нам ее жаль. Мы тем более сочувствуем, что моя жена здесь четыре года тому назад сломала ребро, а четыре месяца тому назад левую щиколодку [так!], и мы тоже пережили много тяжелого. Пожалуйста, передайте Марье Алексеевне мой самый сердечный привет и лучшие пожелания, к которым присоединяется Татьяна Марковна.

Увидимся ли мы в близком будущем? Очевидно, это зависит именно от нашей визы: ведь Вы сюда не собираетесь? (а следовало бы Вам приехать на месяц-другой). Примите сердечный дружеский привет, желаю Вам больше всего здоровья, крепости и бодрости, - того, чего у меня нет. Извините, ради Бога, что утруждаю. Кланяюсь общим приятелям.

Ваш М. Алданов

Машинопись. Подлинник.

HIA. 2-12.

В.А. Маклаков - Б.И. Элькину, 15 мая 1945

Париж, 15 Мая 1945 г.

Дорогой Борис Исаакович,

Сегодня получил Ваше письмо от 9 Апреля. Эта медлительность положительно недостойна цивилизованных государств и отбивает охоту переписываться.

После Вашего письма Фальковский{227} ходил в мэрию. Прилагаю копию его письма ко мне. Я по-прежнему думаю, что хозяин Ваш остался типичным французом, который не гнушается грошовыми выгодами и хочет взыскивать с Вас за квартиру и создать для этого аргумент в свою пользу. А пока Ваши вещи будет держать как залог, да еще взыскивать с Вас за хранение{228}.

Мне очень интересны и ценны Ваши сведения об Америке; они совпадают с моими; мне писал и Коновалов, и Николаевский. Алданов молчит. О статье Полякова{229} слышал, но ее не читал и мне интересно Ваше изложение ее. Но как мог Поляков судить о моей речи? Или она туда дошла? Ведь и Вы ее не читали. В статье Кобецкого все было гнусно искажено и так, что меня самого от моей речи стошнило. Я знаю, что туда собирались послать краткое изложение речей, но не знаю, что послали. Очевидно, кто-то ее сохранил и раздает.

С Поляковской аргументацией я совершенно согласен{230}. Это - главное. Мы понимали и чувствовали, что «советская власть» нас спасает, что ее крушение - наша гибель. И заранее были готовы все ей простить, если она устоит. После этого мы не могли смотреть на нее по-прежнему. Но это эмоциональное соображение не все. Поляков не видал другого. Он не переживал с нами поведения наших русских германофилов, холопства перед Гитлером и Германией, антисемитских воплей, которых мы в старой России не слыхивали, и все это во имя непризнания «советской власти». Быть с ними в этот момент, говорить с ними на одном языке и ругать Советы, даже за то, что в них можно ругать, было бы то же, что во время «погрома» разбирать подлинные недостатки евреев. Мы могли говорить и думать, как ни гнусны большевики, немцы много хуже. И такие переживания обязывают.

Но про дома суа{231} скажу и последнее. Я присяжный защитник «эмиграции». Эта моя миссия не была еще окончена. И я видел ясно, что после всего того, что наши германофилы здесь делали, после негодования, которое они во всех возбудили, рассчитывать на льготы и преимущества, на конвенцию и т. п. потому, что мы «враги советов», было бессмысленно. Если отдельные лица вроде Нольде{232} или Деникина{233} могли жить старыми капиталами, то рядовая эмиграция должна была тон свой изменить. И я считал своим долгом использовать для нее этот момент, сделать так, чтобы она могла этим изменением только себя не унизить.

И последнее. Кроме нас в Париже есть «патриоты»{234}. Одинец, который принялся, как лакей, переменивший господ, славословить советскую власть «безоговорочно» и с «раболепством». И все, кто не стоял на непримиримой позиции, шли к ним и с ними. Надо было показать, что это не необходимо, что можно было не быть ни «Хлестаковым», который якобы «борется», ни «ренегатом», который плюет в прежних богов.

Вот все, что было ясно. Наши друзья, уехавшие в Америку, это не испытывали и это их счастье. Но что они нас «осуждают» не понимая в чем дело, им чести не делает и, право, мне на них [так!] обидно. Не думали же они, что мы подкуплены или испугались. И мои дружеские чувства к ним очень уменьшились.

Теперь вот что. Я послал протокол Саблину{235} 4-го Мая. Просил его из рук не выпускать. Это к Вам не относится. Однако ж Вам даю на одинаковых условиях - не давать никому другому. Здесь был Новицкий{236} и я дал ему прочесть у себя. Других не знаю и не даю. Но Вы его прочтите.

Журнал здесь выйдет 17 Мая{237}; у меня была статья, но она не пойдет в 1-ый номер, а во второй{238}. От этой статьи падают в обморок и справа и слева, но считаю ее правильной и не отрекаюсь. Советы будут недовольны, но я ими тоже.

О втором свидании с Богомоловым 9 Апреля я Вам послал самому [так!]. Главное я Вам изложил. Саблину писал о том же 4 Мая. Чего Вы еще хотите? Для курьеза посылаю копию протокола об одном заседании, бывшем на [слово нрзб.]; но я не ручаюсь за точность и потому не распространяйте.

Ваш Маклаков

Машинопись. Подлинник.

Bodleian. MS. Russian d. 4. Elkin. Л. 24-25.

В.А. Маклаков - М.А. Алданову, 25 мая 1945

Париж, 25 Мая 1945 г.

Дорогой Марк Александрович,

Начну с дела, а о политике после. Я получил две книжки «Нового Журнала», седьмую и восьмую; не в разрезанном виде, значит не те экземпляры, которые Вы послали. Кажется, их привез Андерсон{239}; еще я получил, не знаю от кого, один номер «За Свободу»{240} и один «Социалистический Вестник»{241}. Это очень мало, чтобы понимать Ваши настроения; но это уже я захватываю политику.

Теперь главное дело - Ваш приезд. Я очень охотно сделаю все, что нужно, и надеюсь, что смогу Вам помочь. Но необходимо, чтобы Вы сами об этом просили через местного французского консула. Пока Ваше прошение, посланное через него, сюда не пришло, я просить не могу; мне ответят, что такой просьбы еще не получали. Конечно, все это страшно замедляет дело при быстроте почты; Ваше письмо от 18 апреля я получил 24 Мая. Может быть, это можно ускорить посылкой через вализу, т. е. с едущим сюда человеком, который, может быть, полетит. Этого я не знаю. Но знаю твердо, что только когда просьба придет, мне будет смысл идти в Министерство. Поэтому надо, чтобы, когда просьба пойдет, Вы немедленно меня об этом уведомили; лучше, если смогли бы указать № бумаги, число отправки и т. д. Просьбы поступают в Министерство Иностранных Дел; если оно будет согласно, оно еще запросит Министерство Внутренних Дел; у меня там тоже есть ход. Но начните пока так, как я Вам говорю.

Конечно, Палевский, если он по-прежнему у Голля, может все это ускорить и, может быть, сделает без той процедуры, которую я указываю. Но я и в этом не уверен, зная рутину всех администраций, - а эту рутину сейчас соблюдают гораздо больше, чем раньше. И могу Вас уверить, что когда запрос придет, все сведения о Вас я сумею достать и представить им дело в надлежащем, благоприятном виде. Но это здесь необходимо, чтобы они стали разговаривать.

Вы очень удивили, хотя и польстили меня [так!] предложением писать у Вас, в «Новом Журнале». При удручающей медлительности писем и невозможности, несмотря на все старания, достать Ваш журнал, и поэтому невозможности за ним следить - очень трудно что-либо писать. Ведь я только теперь начинаю понимать, в чем наши различия, т. к. мы, не я один, не предполагали, чтобы Вы так с нами разошлись. Если бы Вы ощутили весь ужас и разврат оккупации, и перспективу немецкой победы, представляли себе, что это счастие было бы для России, и понимали, что спасти от него может только советская власть, и одновременно видели наших германофилов, которые помогали немцам «для освобождения России» - то Вы бы не удивлялись, не хотели быть вместе с ними и чем-то их поддерживать; отсюда мы естественно ощутили, что мы ближе к советам, чем к Германии и германофилам, и считали, что их победа была бы трагичнее для России, чем продолжение советских бесчинств, которые сами готовили себе противоядие. Это я говорю не затем, чтобы Вас переубедить, а чтобы показать, как в этих условиях отчуждения трудно писать на злободневные темы. Что же касается до «воспоминаний» - то был напечатан [в] оккупации том о 1-ой Государственной Думе (вышел теперь); не знаю, дошел ли он до Америки; его издал «Петрополис»{242}, но за отсутствием бумаги в очень малом числе экземпляров. Очевидно, он не годится для книжки; у меня еще написан том о 2-ой Государственной Думе (не напечатан), но не думаю, чтобы отрывки из него могли быть интересны. Интересен он только [в] целом, как и том о 1-ой Думе. Вот Вам ответ на Ваше предложение, если только оно было серьезно, а не ради любезности.

Нужно сказать, что я собрался подать фигурально в отставку от всех должностей и остаток моих дней заниматься только созерцанием того, что происходит. Надо уметь сходить со сцены вовремя; а для меня время настало. Третьего дня мне минуло 76 лет, будущего у меня уже нет, а жить только «воспоминаниями» можно только при уверенности, что они будут других интересовать. И, кажется последнее, что я написал, это статья для новой газеты (второго еженедельника) на тему о «смысле» теперешней русской эмиграции{243}. За эту статью меня будут винить и у советчиков, и у их врагов. Это моя участь, ибо я все-таки, как говорит Ал. Толстой:

«Двух станов не боец, а только гость случайный»{244}.

И так я был всегда, и мне меняться уже поздно. И вот, в заключение хочу Вам сказать совсем особое слово о «политике», не с политической, а личной стороны. Говорю его Вам не потому, что очень ценю Ваш талант, но потому, что от Элькина я знаю Вашу позицию относительно нас, отрицательную, но не порицательную; я не собираюсь ни Вас убеждать, ни себя защищать, но мне хочется [пропущено слово], как если бы я Вам сообщал материал для некролога. И делаю это потому, что в этом не личный интерес, а общий, ибо в нашем шаге было мало личного.

Это первое, что я хотел Вам подчеркнуть; у Вас искали «виновника» и «главу» и нашли его во мне. Это очень неточно; не я это выдумал, не я руководил; с другой стороны, не другой мною воспользовался, как это тоже говорят. Все это возникло спонтанно, по «русскому» выражению. Да, среди людей «моей группы» было мало людей, которые мне импонировали; мои политические «друзья» либо умерли, либо уехали. Один из них, П.Б. Струве, вернулся в Париж, только чтобы здесь умереть{245}.

Этого мало. Я по натуре скорей пессимист и жду худшего. И вот Вам скажу - очень скоро я поверил в победу Германии; я нисколько ей не радовался, скорей ей ужасался, но верил в нее. Вы, может быть, помните мою французскую записку до войны, которая была напечатана в «Днях» без подписи{246}. Соглашение Сталина с Гитлером{247}, слабость, которую СССР показал в столкновении с Финляндией{248}, еще больше убедили меня, что Германия победит. Ее первые успехи, разгром Польши и Франции, явное разложение Франции, нежелание и неспособность драться, а с другой стороны, чудодейственное усиление Германии с 1918 г. убедили меня, что они победят. Одни этому радовались и шли за победителями; этим я не соблазнился; никуда не уехал, решив погибнуть на своем посту, но не сомневался, что спасения нет, что Англия не устоит. В это время русские - одни уехали, хоть в свободный запад, другие оставались здесь и ставили ставку на Германию (комитет Горчакова{249}), - покинул и упрекали меня; я был если не в одиночестве, то в очень разреженной атмосфере. А когда появился Жеребков{250}, его газета{251}, постепенное присоединение к нему даже умных людей, как Бенуа{252}, началась война с Россией, и восторги многих эмигрантов перед «грядущим освобождением России» - я, который не верил в поражение Германии, но не шел к победителю, очевидно занимал безнадежную позицию и делал безнадежное дело: не верить в победу над Германией и не быть германофилом, т. е. стоять за побеждаемых, было нелогично, хотя эта нелогичность соответствовала моему характеру.

И мне тогда были морально близки и нужны люди, которые, как я, не хотели победы Германии, но кроме того в нее и не верили. Они давали моей позиции какое-то логическое оправдание. И я сближался, несмотря на разногласия в других отношениях. Мы собирались время от времени в разных местах и в разных комбинациях; общее у нас было только то, что мы хотели разгрома Германии; но т. к. в это время она могла пасть только от сопротивления Советской России, а не [пропущено слово] от [пропущено слово] в Англии и Америке, ибо при разгроме России и захвате хлеба и нефти, Германия стала бы непобедима, то мы все ставили мысленно ставку на победу России. Это тогда вовсе не предрешало отношения к ней; помню, я полушутя сказал, что если теперь приедет сюда их посол, то я завезу ему карточку; но это была только шутка, на которую так и посмотрели. Тем не менее во время пропаганды германофилов о необходимости победы над С. Россией, я счел полезным зафиксировать наше суждение о том, что победа СССР для России предпочтительнее победы Германии, и что мы должны ей в этом способствовать, нисколько не меняя своего отношения к сов[етской] власти. Это было мною изложено в 7 пунктах и лежало у меня в шкапу [так!], когда я был арестован (28 Апреля 1942 г.). На другой же день люди, знающие про мою бумагу, приехали ее отыскивать, чтобы уничтожить. Так у меня ее больше нет{253}. После моего освобождения, я оказался без дела, а тут пошли и успехи России; мы продолжали это дело и впервые связались с резистанс. Все это велось, пока немцы не ушли, очень подпольно. Но слухи об этом были, эту группу называли моим именем, и я был в списке тех, кого надо было увезти в Германию при приближении союзников. Только стремительность их отступления меня от этого избавила. Один из наших, Кривошеин{254}, еще раньше был арестован и увезен; теперь он освобожден и вернулся, но до Парижа его не довезли. После ухода немцев мы получили возможность уже открыто искать сторонников, выпустили листовку, но у нас не ставился даже вопрос о посещении Посла и о каком-нибудь соглашении с ним. Но тут произошло два обстоятельства. Появились «патриоты», отчасти от Резистанс, а отчасти из германофилов, которые под этим флагом скрывали свое германофильство и нажитые ими деньги; они побежали к Богомолову, оплевали прошлое эмиграции, словом, повели себя, как ренегаты. Одно их присутствие на Гренелль{255} отбило у нас всякую охоту идти туда. Но они стали убеждать нас к ним присоединиться, меня просили стать их почетным председателем, захватили помещение Жеребкова с украденной у нас мебелью, словом, эмиграцию отталкивали. А другое обстоятельство было раздраженное и несправедливое отношение французов ко всем белым русским, которых обвиняли в помощи Германии и измене Франции. Кто не с «патриотами», тот против Советской России, т. е. с Германией. Вот упрощенное рассуждение улицы. Я не знаю, к каким действиям это бы меня побудило. Но мне не пришлось никаких решений предпринимать, когда сам Богомолов через посредника дважды выразил желание со мной повидаться. Он не говорил зачем, и затем речь шла только обо мне, и . после второго приглашения, которое поручил мне передать, я решил пойти «на разведку» и через того же посредника ответил, что его желание совпадает с моим, и просил назначить время. Но тут он уехал с де Голлем в Москву{256}, и все было отложено. После его возвращения об этом больше не было речи. Мы тогда решили все-таки в противовес патриотам наше «объединение» зарегистрировать, выпустили вторую листовку из 3-х пунктов, - Вы ее, по-видимому, знаете, - и назначили в Токио{257} собрание тех, которые ее разделяют. Но за несколько дней до этого собрания, Богомолов через того же посредника мне передал, что возвращается к первому плану о свидании и назначает мне прием, не только меня, но и моей группы, по моему выбору, но желает, чтобы я привел обоих адмиралов, которые к нам входили. Мы решили пойти, именно как группа людей, которые от Советов независимы, но признают их национальной властью, и с ними не борются. Для нас было ясно, что никакой другой власти в России мы им противопоставить не можем, а [не оставлять{258}] борьбу с ними после провала Вермахта есть хлестаковщина. Тогда произошло свидание, протокол которого теперь Вы должны были уже получить{259}, если даже не получили первый, отправленный с оказией, то наверное уже получили второй, заказной, посланный на имя Коновалова. Из него Вы увидите, что мы заявили себя эмигрантами, в Россию не просились, но заявили, что после происшедшего, мы больше не хотим их свержения, и хотели бы не личного, а массового примирения с эмиграцией, как символ установления нового строя. Когда Кобецкий писал, что мы ходили с Одинцом и патриотами, он просто лгал, но заведомо, т. к. наше отношение к патриотам всем было известно, и Кобецкий с ними в контакте. Прибавлю, что через несколько недель Богомолов меня одного вызвал и спрашивал, не хочу ли я поехать в Россию. Я ответил, что поставлю этот вопрос, только когда все эмигранты получат право вернуться.

Вот как происходило это дело - и никакие резкие перемены с нами не произошли; все казалось совершенно логично и естественно; это было спонтанным и общим движением, а не чья-то инициатива пойти по иному пути. И поэтому я считаю, что у Вас вообще подняли много шума по пустякам, и что иначе поступить было нельзя; нельзя было оставлять эмиграцию при Деникинской [программе], с призывом продолжать прежнюю борьбу{260}, или при патриотах, которые писали: «да будет благословенна октябрьская Революция». И если я себя отнюдь не чувствую героем, то не могу считать и преступником. Среднему [слово нрзб.] - нет иного пути.

Но если я Вам объясняю, как это вышло, то очевидно эта позиция основана и на некоторых политических предпосылках. Они таковы.

1. Уверенность в том, что советский режим не только способен эволюционировать, но и действительно давно, хотя и слишком медленно, эволюционирует.

2. Что путь к этой эволюции указан им самим в конституции 1936 г., которая не исполняется, но может быть исполнена при некоторой [фраза не закончена].

3. Что главной и необходимой [пропуск в тексте] является превращение партии в простой аппарат государства.

4. Необходимость упразднить официальную кандидатуру, т.е. преимущество партийных кандидатов.

5. Не нарушая основ конституции, можно увеличивать индивидуальный сектор, менять структуру колхозов, давать свободу прессы и слова, все это в рамках советской системы; от нее останется только одно - мелкая земская единица под заглавием совет, но без его одиозных особенностей.

Но, конечно, советская власть и заинтересованные люди могут этого не желать и сопротивляться, как это делало Самодержавие.

6. А это может означать, что для этих реформ необходимо предварительное свержение власти, т. е. новая Революция; против советов. И тут, по-видимому, главное, что нас разделяет. Еще недавно мы не толь ко этого желали, но считали, что это непременная практика. В этом от ношении мы изменились; мы не верим, что это произойдет, раз Россия выдержала войну; но этого я лично и не хочу. Ибо только два исхода: либо либеральное правительство, как в Феврале, и Россию расчленят и разбазарят соседи и союзники. Или такое же диктаторское правительство, но не коммунизм, а нечто вроде легитимистов, фашистов, и вообще всех тех людей, которые здесь радовались победе Германии. Этого я не желаю и предпочитаю медленную эволюцию свержению власти. Вот здесь я, может быть, с Вами всерьез расхожусь - и этого [так!] не откажусь, да и не считаю важным. Я все равно ни [пропуск в тексте], ни меняться не могу. А своих ощущений скрывать не хочу, и лукавить мне незачем.