Помоги проекту - поделись книгой:
1934
М.А. Алданов - B.A. Маклакову{105}, 12 июня 1934
12.VI.34
Дорогой Василий Алексеевич.
Вчера вечером получил Ваше письмо, сегодня побывал у Мережковского. Оказалось - недоразумение. Д. Серг[еевич] [Мережковский] сегодня же Вам напишет о нем, а Злобин{106} (его секретарь) заедет к Вам за деньгами. Детердингам{107} напишет благодарственное письмо М. Цетлина. (Я - первый подписавшийся только по алфавиту). Пишу Вам с почты - поэтому [два слова нрзб.] и неразборчиво.
Кстати (или некстати) Ел[изавета] Аким[овна] мне сказала, что Миронов Вам не послал билета на свой вечер{108}. Неужели не послал Марье Алексеевне?!! Все билеты рассылал, естественно, он. Но Вам - какой же билет? Ведь Вы предназначались председателем и, если я правильно Вас понял (тогда, у Альперина{109}), Вы, скрепя сердце, согласились. Председателям и докладчикам Миронов билетов не посылал. Мы Вас ждали, - очень жаль было, что Вы не пришли и что не было председателя. Моро говорил прекрасно.
Сердечный привет Марье Алексеевне и Вам.
Ваш М. Алданов
Автограф. HIA.2-11.
1935
М.А. Алданов - В.А. Маклакову{110}, 14 сентября 1935
14.IX.35
Дорогой Василий Алексеевич.
К сожалению, я не все разобрал в Вашем письме. Но главное разобрал. Искренно Вам благодарен. Если разрешите, при встрече попрошу у Вас уточнения Вашей поправки. Мне казалось, что Вы и самый эпизод с Карабчевским{111} рассказали нам для характеристики его отношения к делу защиты и к роли адвоката?
Шлю Вам самый искренний привет. Еще раз очень благодарю.
Глубоко уважающий Вас М. Алданов
Автограф. HIA.2-11.
1937
М.А. Алданов - B.A. Маклакову, 2 мая 1937
11 rue Gudin, XVI 2 мая 1937
Дорогой Василий Алексеевич.
Я сейчас пишу для «Сегодня» статью о Ваших воспоминаниях{112}. Пожалуйста, сообщите мне, можно ли упомянуть в ней о Вашем рассказе, - как Вы беседовали в 1917 году с генералом Алексеевым{113}. Помнится, он признал невозможным сотрудничество с Романовыми (с кем именно?), ссылаясь на то, что «лучше их знает», чем Вы, и предпочитает работать с общественностью; а Вы ответили, что общественность Вы лучше знаете и боитесь, что и с ней будет трудно. Так?
Разумеется, если Вы найдете, что печатать это неудобно, то я ни одним словом об этом и не упомяну{114}. В противном же случае, пожалуйста, напишите мне, верно ли я излагаю эту интереснейшую беседу, и когда именно, где и по какому в точности поводу она происходила. Заранее искренно Вас благодарю и прошу простить, что отнимаю у Вас время.
У меня почерк не намного лучше Вашего, и я теперь все письма пишу на машинке, - не удивляйтесь. Шлю Вам сердечный привет.
Глубоко уважающий Вас М. Ландау-Алданов
Машинопись. Подлинник. HIA.2-11.
B.A. Маклаков - M.A. Алданову, 22 мая 1937
Париж, 22 Мая 1937 г.
Дорогой Марк Александрович,
Боюсь, что у Пти{115} разговаривать неудобно; а мне хотелось Вам кое-что высказать. Не по первой части, здесь я поневоле безмолвствую. Если бы я соглашался, я бы уподобился Грузенбергу{116}, если бы я стал спорить, я бы вспомнил изречение Лярошефуко{117} [так!]: «le refus des louanges est le désir d'être loué deux fois»{118}. Но по второй части мне хочется кое-что уяснить. Конечно, не для печати, а для Вас самих, во-первых; во-вторых, отчасти, и для меня самого, ибо если «мысль изреченная есть ложь»{119}, то мысль невысказанная есть ровно ничего; а в-третьих, то, что я Вам скажу, может быть, для Вас будет интересно, если Вы когда-нибудь будете писать мой настоящий некролог.
Вы предполагаете, что я переменился, и интересуетесь знать, до какой степени. За это предположение говорит и видимость, и, если позволите сказать, общее мнение. Но я по совести думаю, что это ошибка и что Вы были гораздо ближе к истине, когда в первой половине обмолвились фразой «да и принадлежал ли он к левому лагерю». Я всегда сознавал необходимость обоих принципов, которые составляют государственную антиномию, и которые для краткости обозначу Вашими терминами «права человека и империи». Они противоречивы, но оба необходимы. Мы все достаточно видели, к чему приводит империя, которая пренебрегает правами человека; таков был наш старый режим, теперь фашизмы разного рода. Но я отлично понимал, и очень давно, к чему приводят одни права человека; я был близок к толстовцам, а студентом целое лето к анархисту Реклю{120}. Я инстинктом понимал, в чем они не правы. Освободительное Движение, I-ая Дума, 17-ый год - это все примеры того, что делают права человека, если они забудут об империи. Но нет спасительной формулы к примирению обоих начал; нет универсального компромисса; грань между обоими принципами постоянно передвигается как в зависимости от внешней обстановки (мир, опасность, войны, война), так и от степени общественной культуры, потому что можно иметь далекие идеалы, но вопрос о том, что нужно и почему нужно сейчас, решается не благородством наших идей, а грубыми фактами жизни. Тут политические деятели поневоле уподобляются докторам.
А отсюда и вопрос тактики. Если все дело в степени культуры в широком смысле этого слова, то она достигается только медленным воспитанием, известными навыками, а не насилиями и приказами. Тут еще больше нужно знать, что возможно, а не только то, что нужно и что желательно. Вы, который знаете французских ораторов, может быть, припомните пассаж Гамбетты{121} об оппортунизме, не помню, в какой речи, который кончается словами: «Vous pouvez tant que vous voules appliquer à cette politique une épithète malsonnante et même initelligible, je vous dirai que je n'en connais pas d'autre: car c'est la politique de la raison, j'ajouterai même la politique du succès»{122}.
Эти несложные мысли составляют то, что Вы называете «золотым фондом»; они у меня остались и теперь, как были тогда, даже в студенческую пору. Меняться, пожалуй, могло только одно: понимание фактической обстановки [и] степени нашей некультурности и неподготовленности. Но можете ли Вы сказать, что доктор изменил свои взгляды и понимания, если он считает организм больного более слабым, чем считал его раньше. Все мои нападки на общественных деятелей либо характера тактического, ибо они преследовали не la politique du succès, или иногда программного, ибо в защите прав человека они доходили до забвения прав империи. И в моей книге{123} напрасно было бы искать чего-нибудь другого; принципиального характера она поэтому не носит.
А теперь два слова о частностях. Я уже заговорил с Вами о четырехвостке{124}, которую Вы напрасно смешали с всеобщим избирательным правом. Впрочем, именно в этом пункте, если хотите, с моей стороны некоторые перемены. Прежде я считал только Россию не готовой для четырехвостки; а сейчас я считаю ее одним из заблуждений всякой демократии. Отрицаю я только прямые выборы, сохраняя их многостепенными по образцу Советов. Не каждый человек может судить о нуждах государства, но почти каждый о нуждах своего дома или своей улицы. Я бы открыл всеобщее избирательное право для самой мелкой самоуправляющейся единицы. Люди, которые будучи так выбраны надо считать доступными не только их уму [так!], но и уму их избирателей, опытом жизни покажут способнейших. Им и предоставлено будет право выбирать и в более крупную единицу, уезд, потом губернию, область и, наконец, имперский парламент. Таким образом, чтобы быть депутатом, нужно пройти через целую школу и ряд выдвижений. Не будет возможно то, что происходит сейчас, что вчерашнее ничтожество возносится до вершин политической лестницы. Конечно, это многим закроет дорогу, но это зло бесконечно меньшее, чем то, которое происходит от быстрых политических карьер. Ведь раньше чем командовать армией, всякий военный командует взводом, ротой, полком и т. д.; это необходимая для него подготовка; почему же для политика это считается ненужным. Быстрых карьер вообще не делают честными путями; всякий нувориш в лучшем случае только спекулянт, удачно сыгравший на бирже, в худшем же - вор и обманщик. Так и политик, который сразу попал к верху, попал, наверное, за то, что он лгал своим избирателям, льстил их страстям и т. д. Когда говорят о необходимости подготовки, возражают насмешкой: «вы считаете, что человеку нельзя позволять купаться, покуда он не научится плавать; это остроумно, но раньше, чем купаться в океане, можно учиться плавать в купальных и других безопасных учреждениях»; это нужно было бы сделать с политикой, она была бы менее эффектна, менее завлекательна для честолюбцев, менее эстетична, если Вы хотите, но гораздо более серьезна и прочна. Но обратите внимание, что в моей книге этого вопроса я совсем не касаюсь, потому что для нас он решался еще проще.
Еще два коротких замечания. Вы неправильно свели мои упреки к общественным деятелям, не поддержавшим Витте, потому что они не пошли в его кабинет. Дело было тогда совсем не в этом; я нисколько не настаивал, чтобы они шли в его кабинет; более того - я согласен и с Вами, и с Милюковым, что это было и невозможно, да и не нужно. Упрекаю я их за другое; Витте, очутившийся в несвойственной ему роли созидателя конституции, просил их совета, что ему делать, и просил их помощи, которая могла быть гораздо разнообразней, чем вступление в кабинет. И в совете, и в помощи ему отказали, требование Учредилки и опубликование всех деталей их разговоров было именно отказом в такой помощи{125}. Если хотите, тут и обнаружилось лишний раз, что либералы думали только о правах человека, а не об империи.
И последнее. Вы вслед за Керенским{126} меня упрекнули, будто я нашел, что конституция пришла слишком рано{127}. Такое слово у меня действительно имеется в 3-м томе, поэтому формально Вы правы; и все-таки это недоразумение, в самом этом месте 3-го тома я смягчаю эту мысль оговоркой - «как это ни парадоксально сказать»; значит, я сам это считаю не утверждением, а парадоксом; конечно, конституция запоздала. Моя идея в том, что, несмотря на такое запоздание, она застала нас, русское общество, неподготовленным; мы требовали конституции, а когда она пришла, у нас не было даже политических партий. Единственно в этом смысле я и сказал, что она пришла слишком рано. Представьте, что гости пришли с опозданием к назначенному часу, а хозяйка все-таки оказалась не готова, повар тоже; я бы сказал, как это ни парадоксально, гости пришли слишком рано.
Вот Вам несколько главных замечаний; остальных писать не стоит, да их и немного.
Машинопись. Копия. HIA. 2-11.
M.А. Алданов - В.А. Маклакову, 21 декабря 1937
11 rue Gudin, XVI
21.XII.37
Дорогой Василий Алексеевич.
Сердечно Вас благодарю за такую любезность, - за особое сообщение об этой встрече, при этом столь интересное. Я, кажется, разобрал почти все, но, к сожалению, кроме одной из наиболее существенных строк - в конце. Спрошу у Вас о ней разъяснений при встрече. В будущем году? Не будете ли на воскресном балу?
Шлю Вам самый искренний привет. Кланяйтесь Марье Алексеевне.
Ваш М. Ландау-Алданов
Автограф. HIA.2-11.
1938
М.А. Алданов - В.А. Маклакову, 23 октября 1938
23 октября 1938
Дорогой Василий Алексеевич.
С большим интересом прочитал Ваше любезное письмо. Вижу, что Вы в общем согласны с прогнозом автора статьи «Голова Газдрубала». Вы пишете, что не согласны лишь с его мнением о «темпах». Однако в статье, кажется, о сроках ничего не сказано. Я склонен думать, что дело идет не более чем о двух-трех годах. Но в этом, разумеется, легко ошибиться.
Сепаратисты - факт, и с ними надо считаться, как с фактом. Они пойдут на что угодно - таково мое от них впечатление. К несчастью, здесь не только идеи (идеи даже преимущественно - красивая ширма), а министерские
Шлю Вам самый сердечный привет.
Глубоко уважающий Вас М. Ландау-Алданов
Машинопись. Подлинник. HIA.2-11.
M.А. Алданов - В.А. Маклакову, 28 октября 1938
28 октября 1938
Дорогой Василий Алексеевич.
Еще раз Вас сердечно благодарю за добрые слова, очень меня тронувшие. Вам (совершенно конфиденциально) скажу, что статья «Гол[ова] Гасдрубала», действительно, написана мною{131}.
Катастрофа европейской культуры почти одинаково касается всех нас, людей либерального, в широком смысле, образа мыслей, независимо от оттенков. Помните, Нехлюдов, кажется, удивлялся, что его называют либералом за то, что он высказывает, казалось бы, элементарные и для всех обязательные истины. Именно эти азбучные истины и переживают катастрофу, а с ними все их защитники, какова бы ни была разница между ними во всем остальном. Вы склонны говорить преимущественно об ответственности. Если так, то разница между Вашим поколением и моим весьма незначительна, - она лишь в том, что Вы и люди Вашего поколения занимали гораздо более видное место. Но, по-моему, ответственность наша отходит теперь на второй, если не на десятый план: все нынешние несчастья имеют основной причиной войну 1914 года, а в ней ни «Вы», ни «мы» никак не виноваты.
Шлю Вам самый сердечный привет.
Ваш М. Алданов
Демидов{132}, Фондаминский, Зензинов{133} очень приветствуют Вашу мысль возобновления наших завтраков в ресторане, - пока их не возобновит у себя Софья Григорьевна{134}.
Машинопись. Подлинник. HIА. 2-11.
1939
М.А. Алданов - B.A. Маклакову{135}, 28 октября 1939
28.X.39
Дорогой Василий Алексеевич.
Искренно Вас благодарю за любезные слова, - простите, что отвечаю с опозданием. Надеюсь обо всем этом поговорить с Вами, - в письме не напишешь.
Пользуюсь случаем, чтобы послать Марии Алексеевне и Вам самый искренний привет.
Ваш М. Ландау-Алданов
Автограф. HIA.2-11.
1940
М.А. Алданов - В.А. Маклакову, 2 апреля 1940
2 апреля 1940 года
Дорогой Василий Алексеевич.
С большим интересом прочитал Ваше письмо от 30-го, полученное мною почему-то только сегодня. Ошибки в этом вопросе я не сделал и действительно не мог сделать: как Вы сами пишете, не стал же бы я без документов приводить столь длинную цитату. Фраза эта
Об «огромном успехе» я писал по следующим данным: 1) при общей ненависти к Клемансо почти всего парламента (о ней он сам говорил и Марте{140}, и другим лицам неоднократно), он получил большинство в 418 гол[осов] против 65 (среди них - 65 - было 63 социалиста); 2) я это слышал от двух человек: от Лебэ{141} и Альбера Тома{142}. Оба они, как Вы знаете, были членами палаты. Неприятно ссылаться на двух покойников, но Тома это рассказывал (в 1919 году?) в салоне Пети, - быть может, Софья Григорьевна это вспомнит; кажется, был при этом рассказе и A.A. Титов{143}. Добавлю, что Тома ненавидел Клемансо. Впрочем, понятие огромного успеха растяжимо.
Что касается Варенна{144}, то газетный отчет дает его и Лебэ
Ваш столь интересный рассказ о речи Клемансо в 1918 году я хорошо помню, но в этой статье я писал о 1917 годе.
Читаете ли Вы «Новую Россию»{146} и как относитесь к ее расхождению с «Посл[едними] Новостями» и вообще к спору, расколовшему русскую эмиграцию?{147} Надеюсь, при встрече с Вами побеседовать об этом.
Шлю Вам самый искренний привет.
Преданный Вам М. Алданов
Я теперь все письма пишу на машине, - извините. В Вашем письме я не разобрал только одной строки.
Машинопись. Подлинник. HIА. 2-11.
М.А. Алданов - В.А. Маклакову{148}, 8 апреля 1940
8.IV.40
Дорогой Василий Алексеевич.
Еще раз очень Вас благодарю за внимание к моей статье. Поговорим об этом при встрече.
А насчет entweder - oder{149} не совсем с Вами согласен. Вы пишете: «самое главное - настроение России». Я думаю, в России, как везде, одни настроены так, другие - иначе. Но, как бы они настроены ни были, это для нас решающего значения иметь не может. О чем тоже поговорим, если разрешите.
Искренне преданный Вам М. Ландау-Алданов
Автограф. HIA.2-11.
М.А. Алданов - В.А. Маклакову, 4 мая 1940
4 мая 1940
Дорогой Василий Алексеевич.
Я послал Вам вырезки из дневника Бриана{150} в связи с нашим спором, но не для доказательства своей «правоты». Конечно, оценка речи всегда очень субъективна. Вы - лучший оратор России, но я отлично помню со времен юности, что расходились оценки Ваших речей под свежим их впечатлением, - говорю о молодых посетителях трибуны Государственной Думы: «Маклаков превзошел сам себя»... - «Нет, он иногда говорит еще лучше...». Как сейчас помню один такой спор, -Вами особенно восторгался мой гимназический товарищ, тогда уже студент, СП. Матюшенко (брат будущего украинского министра{151}). Кажется, это было после той дискуссии Вашей со Столыпиным, при которой он очень лестно о Вас отозвался («трудно спорить с тонким юристом, талантливо отстаивающим»{152} и т. д. - так?). Похвала Бриана, действительно, не столь уж восторженна, однако надо сделать и контрпоправку на личную его антипатию (чтобы не сказать «ненависть») к Клемансо. Вероятно, после очень хорошей речи, скажем, Винавера{153} -Грузенберг отозвался бы о ней именно так. В этом смысле меня в этом отрывке из дневника особенно заинтересовала оценка Пуанкаре{154}, - каких только комплиментов Бриан не говорил ему публично!
Фондаминский хочет возобновить наши завтраки приблизительно в том же составе - у Керенского, который, по его словам, будет очень рад. Я предпочел бы ресторан. Не думаете ли Вы, что теперь было бы интересно приглашать кое-кого из французов? Я поговорю об этом с Александром Федоровичем.
Шлю искренний привет Ваш М. Ландау
Машинопись. Подлинник.
HIA. 2-11.
Поделиться книгой: