Помоги проекту - поделись книгой:
Подсвинки 86 голов — 1204 долл.
Свиньи 350 голов — 1750 долл.
100 акров кукурузы на Бассет-Крик — 6000 долл.
8 бочонков виски — 350 долл.
2 бочонка коньяку — 280 долл.
1 бочонок рому — 70 долл.
Запасы мануфактуры, галантереи и до — 1100 долл.
35 акров пшеницы — 350 долл.
Кожи 2000 штук — 4000 долл.
Запасы мехов и шляп — 600 долл.
Запасы посуды — 100 долл.
Кузнечный и плотницкий инструмент — 250 долл.
Сожженные и разрушенные дома — 600 долл.
4 дюжины бутылок вина — 48 долл.
За 1814 год:
120 акров кукурузы на Алабама-Ривер — 9500 долл.
Урожай гороха, кормовых трав и пр. — 3250 долл.
Итого: 34952 долл.
Проценты на сумму 22202 доллара,
считая с июля 1813 года
по ноябрь 1860 года,
всего за 47 лет и 4 месяца — 63053 долл. 68 ц.
Проценты на сумму 12750 долларов,
считая с сентября 1814 года
по ноябрь 1860 года,
всего за 46 лет и 2 месяца — 35317 долл. 50 ц.
Итого: 133323 долл. 18 ц.
На этот раз он не позабыл ни одной мелочи. Индейцам он не дал даже хлебнуть вина (ягодного) и побить посуду. В непостижимой ловкости хватательных движений Джон Б. Флойд не имел равных среди современников, да, пожалуй, и в рядах сошедших в могилу поколений. Вычтя из указанной итоговой суммы 67 000 долларов, выплаченных неукротимым наследникам Джорджа Фишера, мистер Флойд объявляет, что им еще приходится с государства 66 519 долларов и 85 центов, «каковая сумма, — как заключает он эпически, — подлежит выплате наследникам Джорджа Фишера, ныне покойного, или их поверенному››.
Но тут на беду наших несчастных сирот вступил на свой пост вновь избранный президент. Бьюкенен и Джон Флойд удалились из Белого дома, и наследники Фишера денежек не получили.
Собравшийся в 1861 году Конгресс немедленно аннулировал решение от 1 июня 1860 года, под прикрытием которого Флойд строчил свои импровизации. А затем мистер Флойд и наследники Фишера в силу причин, от них не зависящих, отложили свои финансовые махинации до лучших времен и надели мундир южной армии.
Вы думаете, что наследники Джорджа Фишера погибли в сражениях? Ничуть не бывало. Они снова здесь, в Вашингтоне (я пишу это в июле 1870 года). Через посредство широко известного своей крайней застенчивостью и способностью густо краснеть Гаррета Дэвиса[73] они требуют от Конгресса новых выплат по своему десятимильному счету за кукурузу и виски, съеденные и выпитые буйной толпой индейцев во времена столь от нас отдаленные, что даже бюрократы в правительственных канцеляриях не в силах толком решить кто, что и когда там съел.
Таковы фактические обстоятельства этого дела. Я изложил их с педантизмом историка. Если у кого-нибудь еще остались сомнения, пусть он обратится в Сенатский архив в Капитолии и спросит 21-й том «Отчетов Палаты представителей» 2-й сессии Конгресса 36-го созыва и 106-й том «Сенатских отчетов» 2-й сессии Конгресса 41-го созыва. Дело изложено полностью в 1-м томе «Отчетов» Суда по разбору претензий.
Я твердо убежден, что пока стоит американский материк, наследники Джорджа Фишера, ныне покойного, будут продолжать свои паломничества в Вашингтон из флоридских болот за очередной порцией денежек (получая последнюю выплату, они заявили, что доселе полученное составляет лишь четвертую часть того, что им причитается за плодородное кукурузное поле их предка) и что они отыщут всегда очередного Гаррета Дэвиса, чтобы протаскивать свои людоедские счета через Конгресс.
Добавлю: это не единственный многолетний мошеннический заговор против многострадальной казны (спешу снова оговориться, что факт жульничества по суду не доказан), преспокойно передаваемый от отца к сыну, из одного поколения в другое[74].
РАССКАЗ О ХОРОШЕМ МАЛЬЧИКЕ
Жил на свете один хороший мальчик по имени Джейкоб Блайвенс. Он всегда слушался родителей, как бы нелепы и бессмысленны ни были их требования; он постоянно сидел над учебниками и никогда не опаздывал в воскресную школу; он не пропускал уроков и не бил баклуши даже тогда, когда трезвый голос рассудка подсказывал ему, что это было бы самое полезное для него времяпрепровождение. Все другие мальчика никак не могли его понять — очень уж странно Джейкоб вел себя. Он никогда не лгал, как бы выгодно это ни было в иных случаях. Он утверждал, что лгать нехорошо, и больше ничего знать не хотел! Да, честен он был просто до смешного! Странности этого Джейкоба превосходили всякую меру. Он не хотел играть в шарики по воскресеньям, не разорял птичьих гнезд, не совал обезьянке шарманщика накаленных на огне медяков. Словом, этот Джейкоб не имел ни малейшей склонности к каким бы то ни было разумным развлечениям. Другие мальчики пробовали иногда объяснить себе, почему это так, пытались его понять, но ничего из этого не вышло. И, как я уже говорил, у них только создалось смутное впечатление, что Джейкоб немного «тронутый», — поэтому они взяли его под свое покровительство и никому не давали в обиду.
Наш хороший мальчик читал все книжки, рекомендованные для воскресных школ, и находил в этом величайшую отраду. Весь секрет был в том, что он свято верил этим книгам, верил в примерных мальчиков, о которых там рассказывается. Он мечтал хоть раз встретить в жизни такого мальчика, не ни разу не встретил. Должно быть, они все вымерли раньше, чем Джейкоб родился. Всякий раз, как ему попадалась книжка о каком-нибудь особенно добродетельном мальчике, он спешил перелистать ее и заглянуть да последнюю страницу, чтобы узнать, что с ним сталось. Джейкоб готов был пройти пешком тысячи миль, чтобы посмотреть на такого мальчика. Но это было бесполезно: всякий хороший мальчик неизменно умирал в последней главе, и на картинке были изображены его похороны. Все его родственники и ученики воскресной школы стояли вокруг могилы в чересчур коротких штанах и чересчур больших шляпах, И все утирали слезы платками размером ярда в полтора. Да, таким-то образом Джейкоб всегда обманывался в своих надеждах: никак ему не удавалось встретить добродетельного мальчика, потому что все они умирали в последней главе.
У Джейкоба была одна высокая мечта: что о нем напишут в книжке для воскресных школ. Ему хотелось, чтобы его изобразили на картинке в тот момент, когда он героически решает не лгать матери, а она плачет от радости; или чтобы он был изображен на пороге, когда подает цент бедной женщине с шестью ребятишками и говорит ей, что она может тратить эти деньги как хочет, но расточительной быть не следует, потому что расточительность — большой грех. И еще Джейкоб мечтал, чтобы на картинках показали, как он великодушно отказывается выдать скверного мальчишку, который постоянно подстерегает его за углом, когда он возвращается из школы, колотит его палкой по голове и гонится за ним до самого дома, крича: «Н-но! Н-но! Вперед!» Такова была честолюбивая мечта юного Джейкоба Блайвенса. Ему хотелось попасть в книгу для воскресных школ. Правда, иногда ему бывало не по себе при мысли, что хорошие мальчики в этих книжках почему-то непременно умирают. Ему, видите ли, жизнь была дорога, и такая особенность хороших мальчиков его сильно смущала. Джейкоб убеждался, что быть хорошим — очень вредно для здоровья, знал, что такая сверхъестественная добродетель, какую описывают в книжках, для мальчика губительнее чахотки. Да, он знал, что все хорошие мальчики недолговечны, и больно было думать, что если о нем и напишут когда-нибудь в книжке, ему этого прочитать не придется, а если книга выйдет до его смерти, она будет не такая интересная, потому что в конце не будет картинки с изображением его похорон. Что уж это за книжка для воскресной школы, если в ней не будет рассказано, как он, умирая, наставлял людей на путь истинный! Однако ему оставалось только примириться с обстоятельствами, и в конце концов он решил делать все, что в его силах, — то есть жить праведно, быть стойким и подготовить заранее речь, которую он произнесет, когда настанет его смертный час.
Но почему-то этому славному мальчику не везло! Никогда ничего не происходило в его жизни так, как бывает с хорошими мальчиками в книжках. Те всегда жили припеваючи, и ноги ломали себе не они, а скверные мальчишки. А с Джейкобом что-то было неладно — все у него выходило наоборот. Когда он увидел, как Джим Блейк рвет чужие яблоки, и подошел к дереву, чтобы прочесть Джиму рассказ о том, как другой воришка упал с яблони соседа и сломал себе руку, Джим действительно свалился, но не на землю, а на него, Джейкоба, и сломал руку не себе, а ему, а сам остался цел и невредим. Джейкоб был в полнейшем недоумении: в книжках ничего подобного не случалось.
В другой раз, когда какие-то негодники толкнули слепого в лужу, а Джейкоб бросился к нему на помощь, уверенный, что бедняга будет благословлять его, — слепой «благословил» его палкой по голове и закричал:
— Ишь, пихнул в грязь, а теперь прикидывается, будто помочь хочет! Ну, попадись ты мне в другой раз!
Это не лезло ни в какую книгу! Джейкоб перелистал их все, чтобы проверить, бывают ли такие случаи, но ничего не нашел.
Очень хотелось Джейкобу встретить хромую бездомную собаку, голодную И забитую, привести ее к себе домой, ухаживать за ней и заслужить ее вечную благодарность! И вот наконец ему попался такой нес, и Джейкоб был счастлив. Он привел пса домой и накормил, НО когда хотел его погладить — пес бросился на него и разорвал на нем сзади всю одежду, так что Джейкоб представлял собой потрясающее зрелище! В надежде найти всему этому какое-нибудь объяснение, Джейкоб изучал авторитетнейшие источники, но так ничего и не понял. Собака была той же породы, как и те, которых в книгах встречали добрые мальчики, а вела себя совершенно иначе.
Да, что бы ни делал наш Джейкоб, он всегда попадал впросак. Те самые поступки, за которые мальчики в книгах получали награду, для него оказывались невыгодными и приносили ему одни неприятности.
Однажды по дороге в воскресную школу, он увидел, что несколько скверных мальчиков поехали кататься на лодке под парусом. Это его очень расстроило: ведь он знал из книг, что те, кто в воскресенье катается на лодке, непременно тонут. И вот он вскочил на плот и поплыл за ними вдогонку, чтобы их предостеречь, но одно бревно под ним перевернулось, и он упал в воду. Его сразу вытащили, врач выкачал из него воду и спас его, нагнав ему воздуху в легкие. Но Джейкоб успел простудиться и пролежал в постели больше двух месяцев. А самое непостижимое во всей этой истории было то, что дурные мальчики весь день благополучно катались на лодке и вернулись домой как ни в чем не бывало, живые и здоровые. Джейкоб Блайвенс был просто ошеломлен. Он уверял, что в книгах таких вещей никогда не бывает.
Выздоровев, он, хотя и был уже немного обескуражен, решил все же не отступать. Правда, все его подвиги до сих пор для книги не годились, но ведь еще не истек срок, который положен таким хорошим мальчикам, и Джейкоб надеялся, что все-таки его будет за что увековечить в книге, если он стойко продержится до конца. Даже если во всем другом его будет преследовать неудача, у него остается в запасе предсмертная речь!
Он снова обратился к авторитетным источникам и решил, что сейчас пришло для него время стать юнгой и уйти в море. Он отправился к одному капитану корабля и предложил свои услуги, а когда капитан потребовал рекомендаций, он с гордостью предъявил ему религиозную брошюру и указал на надпись: «Джейкобу Блайвенсу от любящего учителя». Но капитан оказался пошлым грубияном и сказал:
— К черту эту ерунду! Это вовсе не доказательство, что ты сумеешь мыть посуду и управляться с помойным ведром. Нет, пожалуй, ты мне не подойдешь!
Это было уже что-то из ряда вон выходящее! Ничего подобного Джейкоб в жизни не слыхал! Во всех прочитанных им книгах трогательная надпись учителя на брошюрке неизменно будила самые нежные чувства в сердцах суровых капитанов, открывала путь ко всем почетным и выгодным должностям, какие они могли предоставить. А тут… Джейкоб просто ушам своим не верил!
Трудно приходилось этому мальчику! В жизни все оказывалось совсем не таким, как в книгах, которым он свято верил. Наконец однажды, когда он слонялся в поисках дурных детей, чтобы их увещевать, он наткнулся на целую ватагу в старой литейне. Эти шалопаи развлекались тем, что, связав вместе длинной вереницей четырнадцать или пятнадцать собак, привязывали к их хвостам, в виде украшения, пустые жестянки из-под нитроглицерина. Сердце у Джейкоба дрогнуло. Он сел на одну из банок (ибо, когда нужно было исполнить долг, никакая грязь его не пугала) и, ухватив за ошейник переднюю собаку, обратил укоризненный взор на негодного Тома Джонса[75]. Но как раз в эту минуту на сцене появился разъяренный олдермен Мак-Уэлтер. Все скверные мальчишки разбежались, а Джейкоб Блайвенс встал спокойно, в полном сознании своей невиновности, и начал одну из тех полных достоинства речей, которыми изобилуют книги для воскресных школ и которые всегда начинаются словами: «О сэр!», хотя в жизни никакой мальчик, ни хороший, ни дурной, так не говорит. Однако олдермен не стал слушать Джейкоба. Он схватил его за ухо, повернул спиной к себе и дал ему хорошего шлепка…
И вдруг этот добродетельный мальчик пулей пролетел через крышу и взмыл к небу вместе с останками пятнадцати собак, которые тянулись за ним, как хвост за бумажным змеем. Не осталось на земле следа ни от грозного олдермена, ни от старой литейни. А юному Джейкобу Блайвенсу так и не пришлось произнести сочиненную им с таким трудом предсмертную речь, — разве что он обратился с ней к птицам в поднебесье. Большая часть его, правда, застряла на верхушке дерева в соседнем округе, но все остальное рассеялось по четырем приходам, так что пришлось произвести пять следствий, чтобы установить, мертв он или нет и как все это случилось. Никогда еще свет не видел мальчика, который бы до такой степени разбрасывался[76].
Так погиб хороший мальчик, который, как ни старался, не мог уподобиться героям книг для воскресной школы. Все мальчики, поступавшие так, как он, благоденствовали, а он — нет. Это поистине удивительный случай! Объяснить его, вероятно, так и не удастся.
ОТЧАЯННАЯ ЖЕНЩИНА
(
— Сидя вот здесь, за этой старой кафедрой, — сказал судья, — я председательствовал, когда разбиралось дело одного здоровенного наглого испанца, самого настоящего головореза; судили его за убийство мужа хорошенькой, бойкой мексиканки. Стоял знойный летний день, он длился бесконечно, и свидетели были несносны. Никто не проявлял ни малейшего интереса к делу, кроме неутомимой, беспокойной мексиканки, сущего дьявола в юбке; вы сами знаете, как эти люди любят и ненавидят, а мексиканка любила своего мужа всеми силами души; теперь любовь ее обратилась в ненависть к убийце, которая так и пылала в ее глазах, и казалось — вот-вот испепелит испанца; признаюсь, и меня иногда задевал за живое этот жгучий, подобный молнии взгляд. Итак, я скинул свое облачение, поднял ноги и сидел, развалясь и обливаясь потом, раскуривая одну из тех сигар, которые весьма напоминали капустные листья, — в те времена в Сан-Франциско считалось, что и такие для нас сойдут. Адвокаты тоже разоблачились и, не обращая никакого внимания на ход дела, курили; так же вели себя свидетели и сам обвиняемый. Но правде говоря, в те времена дело об убийстве и не могло никого заинтересовать, в таких случаях неизменно выносился вердикт — «не виновен», так как присяжные надеялись, что обвиняемый когда-нибудь сам окажет им подобную услугу. Вот и в тот раз, хоть все улики прямо и недвусмысленно говорили против обвиняемого, мы знали: если мы его осудим, нас заподозрят в самовольстве и в желании бросить тень на всех джентльменов города; в те времена не было выездов и ливрейных лакеев, на принадлежность к «высшему обществу» мог претендовать лишь тот, кто хоть нескольких человек отправил к праотцам. Но эта женщина, видно, решила но что бы то ни стало отправить испанца на виселицу; видели бы вы, как она то бросала на него полный ненависти взгляд, то умоляюще глядела на меня, то засматривала в лица присяжных, потом закрывала лицо руками, как будто потеряв всякую надежду, и через секунду снова оживала, полная силы и огня. Но когда присяжные объявили вердикт — «не виновен» и я сказал обвиняемому, что он свободен и может идти, женщина встала и выпрямилась во весь рост; она стояла высокая и величественная, как военное судно, имеющее на своем борту семьдесят четыре пушки. И она заговорила!
— Судья, не хотите ли вы сказать, что человек, убивший моего мужа на глазах у меня и моих крошек без всякой на то причины, получил по заслугам все, что могут воздать ему правосудие и закон?
— Совершенно верно, — сказал я.
И что же, по-вашему, она сделала? Как дикая кошка, она бросилась на этого самодовольного испанского дурака, выхватила свой пистолет и сразила его наповал тут же, перед лицом суда.
— Да, отчаянная, ничего не скажешь.
— То-то и оно, — восхищенно продолжал судья, — ни за что на свете я не хотел бы пропустить это зрелище. Я тут же объявил заседание суда закрытым; мы оделись и вышли на улицу и собрали немного денег для этой женщины и ее птенцов, а потом отправили их к друзьям, подальше от наших мест. Да, отчаянная была женщина!
МОИ ЧАСЫ
(
Мои прекрасные новые часы полтора года шли не отставая и не спеша. Они ни разу не останавливались и не портились за все это время. Я начал считать их величайшим авторитетом по части указания времени и рассматривал их анатомическое строение и конституцию как несокрушимые. Но в конце концов я как-то забыл завести их на ночь. Я очень расстроился, так как всеми признано, что это плохая примета. Но скоро я успокоился снова, поставил часы наугад и постарался отогнать от себя всякие дурные предчувствия.
На другой день я зашел в лучший часовой магазин, чтобы мне поставили часы по точному времени, и сам глава фирмы взял их у меня из рук и приступил к осмотру. После небольшой паузы он сказал: «Часы опаздывают на четыре минуты надо передвинуть регулятор». Я хотел было остановить его, сказать, что часы до сих пор шли очень правильно. Так нет же, этот капустный кочан не желал ничего слушать, он видел только одно — что мои часы опаздывают на четыре минуты и, следовательно, надо передвинуть регулятор; и вот, пока я в тревоге плясал вокруг него, умоляя не трогать мои часы, он невозмутимо и безжалостно совершил это черное дело. Мои часы начали спешить. С каждым днем они все больше и больше уходили вперед. Через неделю они спешили как в лихорадке, и пульс у них доходил до ста пятидесяти в тени. Через два месяца они оставили далеко позади все другие часы в городе и дней на тринадцать с лишним опередили календарь. Октябрьский листопад еще крутился в воздухе, а они уже радовались ноябрьскому снегу. Они торопили со взносом денег за квартиру, с уплатой по счетам; и это было так разорительно, что я под конец не выдержал и отнес их к часовщику. Он спросил, были ли часы когда-нибудь в починке. Я сказал, что нет, до сих пор не было никакой нужды чинить их. Глаза его сверкнули свирепой радостью, он набросился на часы, стремительно раскрыл их, ввинтил себе в глаз стаканчик из-под игральных костей и начал разглядывать механизм. Он сказал, что отрегулировать их мало, их надо, кроме того, почистить и смазать, и велел мне прийти через неделю. После чистки, смазки и всего прочего мои часы стали ходить так медленно, что их тиканье напоминало похоронный звон. Я начал опаздывать на поезда, пропускать деловые свидания, приходить не вовремя к обеду; три дня отсрочки мои часы растянули на четыре, и мои векселя были опротестованы. Я незаметно отстал от времени и очутился на прошлой неделе. Вскоре я понял, что один-одинешенек болтаюсь где-то посредине позапрошлой недели, а весь мир скрылся из виду далеко впереди. Я уже поймал себя на том, что в грудь мою закралось какое-то смутное влечение, нечто вроде товарищеских чувств к мумии фараона в музее, и что мне хочется поболтать с этим фараоном, посплетничать на злободневные темы. Я опять пошел к часовщику. Он разобрал весь механизм у меня на глазах и сообщил, что корпус «вспучило» Он сказал, что в три дня берется их исправить. После этого часы в среднем работали довольно прилично но только, если можно так выразиться, в конечном итоге. Полсуток они спешили изо всех сил и так кашляли, чихали, лаяли и фыркали, что я не слышал собственного голоса; и пока этот шум не прекращался ни одни часы в Америке не могли за ними угнаться. Зато вторую половину суток они шли все медленнее и медленнее, и все часы, которые были ими оставлены позади теперь догоняли их, И к концу суток они подходили к судейской трибуне как раз вовремя, так что, в общем, все было в порядке. В среднем они работали совсем неплохо, и никто не мог бы сказать, что они не выполняли свой долг или перестарались. Но неплохая в среднем работа не считается большим достоинством, когда дело идет о часах, и я понес их к другому часовщику. Тот сказал, что у них сломан шкворень. Я ответил, что очень этому рад, я боялся более серьезной поломки. По правде говоря, я понятия не имею, что такое шкворень, но нельзя же было показать постороннему человеку, что я совсем профан. Он починил шкворень, но если часы выиграли в этом отношении, то во всех других проиграли. Они то шли, то останавливались и стояли или шли сколько им заблагорассудится. И каждый раз, пускаясь в ход, они отдавали, как дедовское ружье. Я подложил на грудь ваты, но в конце концов не выдержал и через несколько дней отнес часы к новому часовщику. Он разобрал весь механизм на части и стал рассматривать их бренные останки в лупу, потом сказал, что, кажется, что-то неладно с волоском. Он исправил волосок и снова завел часы. Теперь они шли хорошо, если не считать, что без десяти минут десять стрелки сцеплялись вместе, как ножницы, и так, сцепившись, шли дальше. Сам царь Соломон не мог бы рассудить, сколько на этих часах времени, и мне пришлось опять нести их в починку. Часовщик сказал, что хрусталик погнулся и ходовая пружина не в порядке. Он заметил, кроме того, что кое-где в механизме нужно поставить заплаты, да недурно бы подкинуть и подошвы. Все это он сделал, и мои часы шли ничего себе, только время от времени внутри механизма что-то вдруг приходило в неистовое движение и начинало жужжать, как пчела, причем стрелки вращались с такой быстротой, что очертания их тускнели и циферблат был виден словно сквозь паутину. Весь суточный оборот они совершали минут в шесть или семь, потом со щелканьем останавливались. Как ни тяжело мне было, я опять пошел к новому часовщику и опять смотрел, как он разбирает механизм на части. Я решил подвергнуть часовщика строгому перекрестному допросу, так как дело становилось серьезным. Часы стоили двести долларов, починка обошлась мне тысячи в две-три. Дожидаясь результатов и глядя на часовщика, я узнал в нем старого знакомого пароходного механика, да и механика-то не из важных. Он внимательно рассмотрел все детали механизма моих часов, точь-в-точь как делали другие часовщики, и так же уверенно произнес свой приговор. Он сказал:
— Придется спустить в них пары: надо бы навинтить еще одну гайку на предохранительный клапан!
Я раскроил ему череп и похоронил на свой счет.
Мой дядя Уильям (теперь, увы, покойный) говаривал, что хороший конь хорош до тех пор, пока не закусил удила, а хорошие часы — пока не побывали в починке. Он все допытывался, куда деваются неудавшиеся паяльщики, оружейники, сапожники, механики и кузнецы, но никто так и не мог ему этого объяснить.
СРЕДНЕВЕКОВЫЙ РОМАН
Спустилась ночь. В величественном старинном замке барона Клюгенштейна царило безмолвие. Близился к концу 1222 год. Только в дальней, самой высокой башне замка мерцал одинокий огонек. Там шло тайное совещание. Старый суровый хозяин замка, задумавшись, сидел в своем кресле. Наконец он сказал с нежностью:
— Дочь моя!
Молодой человек благородной наружности, с головы до ног облаченный в рыцарские доспехи, ответил:
— Я слушаю, отец!
— Дочь моя, наступило время открыть тайну, которая окутывала всю твою юную жизнь. Знай теперь, что причиной ее послужили те события, о которых я расскажу тебе сейчас. Мой брат Ульрих — великий герцог Бранденбургский. Наш отец на смертном ложе своем завещал, что, если Ульриху не суждено будет иметь сына, право наследования перейдет к моему дому, но лишь в том случае, если у меня родится сын. Если же у нас обоих будут не сыновья, а дочери, наследницей трона явится дочь Ульриха при условии безупречного поведения; в противном случае герцогство переходит к моей дочери, которая тоже обязана сохранить незапятнанное имя. И вот мы с твоей старой матерью стали горячо молиться, прося бога даровать нам сына, но молитвы наши не были услышаны. Родилась ты. Я был в отчаянии. Могущественная власть ускользала из моих рук, прекрасная мечта рушилась. А я так надеялся! Пять лет прожил Ульрих в браке, но жена все еще не подарила ему наследника — ни сына, ни дочери.
«Постой, — сказал я себе, — не все еще потеряно». Спасительный план пришел мне в голову. Ты появилась на свет в полночь. Только лекарь, нянька да шесть прислужниц знали, что родилась девочка. Не прошло и часа, как я всех их повесил. А на следующее утро жители баронетства веселились и ликовали, узнав, что у Клюгенштейна родился сын — наследник могущественного герцога Бранденбургского! И все осталось в тайне. В детстве тебя нянчила родная сестра твоей матери, а уж потом опасаться нам было нечего. Когда тебе исполнилось десять лет, у Ульриха родилась дочь. Мы были огорчены, но еще возлагали надежды на болезни, на врачей и на других естественных врагов детства, однако нас всякий раз ожидало разочарование. Она жила, она цвела — да покарает ее небо! Но что с того? Нам ничто не угрожает. Ха-ха! Разве у нас нет сына? И разве наш сын не будущий герцог? Так я говорю, наш нежно любимый Конрад? Ибо, хотя ты, дитя мое, родилась женщиной и тебе уже двадцать восемь лет, никто не называл тебя иным именем, чем то, которым я когда-то нарек тебя!
И вот наконец время наложило свою руку на моего брата: он состарился. Государственные заботы чрезмерно обременяют его, а поэтому он желает, чтобы ты приехала к нему и стала герцогом — пусть не по титулу, но по делам своим. Твои слуги готовы, ты отправишься сегодня в ночь.
Теперь слушай хорошенько. Запомни каждое мое слово. Существует закон, столь же древний, как сама Германия: если женщина хоть на мгновение сядет на большой герцогский трон до того, как она будет всенародно коронована,
— О мой отец! Неужели только ради этого вся моя жизнь была сплошной ложью? Неужели из-за этого я должна лишить мою невинную сестру ее законных прав? Пожалейте меня, отец, пожалейте свое дитя!
— Что, дерзкая девчонка? И это награда мне за ту высокую судьбу, которую я уготовал тебе? Клянусь прахом отца моего, мне не по сердцу твои слезы! Немедля отправляйся к герцогу и берегись расстроить мои планы!
На этом закончим их разговор. Нам достаточно знать и то, что мольбы, просьбы и слезы великодушной девушки ни к чему не привели. Ничто не могло поколебать решения упрямого барона Клюгенштейна. И вот наконец с тяжестью в сердце дочь увидела, как ворота замка закрылись за ней, и вскоре, окруженная группой вооруженных вассалов-рыцарей, за которыми следовали преданные слуги, она верхом на коне пропала во мраке.
После отъезда дочери старый барон долго сидел молча, а затем, обернувшись к своей опечаленной горем жене, сказал:
— Жена, дела наши, по-видимому, идут превосходно. Прошло три месяца с тех пор, как я отправил коварного красавца графа Детцина с дьявольским поручением к Констанции, дочери моего брата. Если его миссия провалится, нам грозит опасность, но если он добьется успеха, никакая сила не помешает нашей дочери занять герцогский трон, хотя злая судьба готовила ей иное.
— Мое сердце полно предчувствий; кто знает, как это кончится.
— Тсс, женщина! Не накликай беду. Идем разделим ложе и предадимся мечтам о Бранденбурге и будущем величии!
Спустя шесть дней после событий, о которых рассказано в предыдущей главе, блестящая столица герцогства Бранденбургского сияла пышным великолепием военных доспехов и вся так и гудела, переполненная ликующими верноподданными, — это приехал Конрад, юный наследник короны. Сердце старого герцога было исполнено счастья: красота и изящные манеры Конрада тотчас завоевали его расположение. В больших залах дворца толпились придворные и с восторгом приветствовали юношу. Все вокруг казалось таким светлым и радостным, что его страхи и сомнения сразу исчезли, уступив место счастливому спокойствию.
А в дальних покоях дворца происходила совсем иная сцена. У окна стояла принцесса Констанция — единственная дочь герцога. Ее глаза, красные и опухшие, и сейчас были полны слез. Она была одна. Горько рыдая, она сказала вслух:
— Коварный Детцин покинул меня… Он бежал из герцогства. Сначала я не поверила этому, но — увы! — это истинная правда! А я так любила его! Я осмелилась полюбить его, хотя знала, что герцог, мой отец, никогда не даст согласия на наш брак. Я любила его… А теперь я его ненавижу! Я ненавижу его всем сердцем! О, что станется со мной? Я погибла, погибла, погибла! Я сойду с ума!
Прошло несколько месяцев. Все жители хвалили правление молодого Конрада и превозносили мудрость его решений, мягкость приговоров и скромность, с которой он держался, несмотря на свое высокое положение. Старый герцог вскоре передал все дела в его руки, а сам с горделивым удовлетворением слушал со стороны, как его наследник провозглашал решения короны из кресла первого министра. Казалось, человек, которого так любили, хвалили и почитали, как Конрада, не мог не быть счастливым. Но, как ни странно, юноша не был счастлив. Он с ужасом стал замечать, что принцесса Констанция полюбила его! Любовь других людей была для него только радостью, а эта таила в себе угрозу! Заметил он и то, что восхищенный герцог тоже узнал о страсти своей дочери и уже мечтает о свадьбе. С каждым днем все меньше следов глубокой грусти оставалось на лице принцессы; постепенно надежда и оживление засветились в ее взоре, и время от времени даже легкая улыбка освещала ее лицо, прежде такое печальное.
Тревога овладела Конрадом. Он горько упрекал себя за то, что, когда он приехал во дворец и никого еще там не знал, он подчинился инстинкту, заставившему его искать мужской дружбы, меж тем как скорбная душа его жаждала участия, на которое способно только женское сердце. Теперь он начал избегать своей двоюродной сестры. Но это лишь ухудшило положение, потому что, естественно, чем больше он избегал ее, тем упорнее она искала встречи с ним. Сначала он только удивлялся, потом это озадачило его. Девушка преследовала его, она охотилась за ним, она встречала его всегда и повсюду, днем и ночью. Она казалась необычайно настойчивой. По-видимому, здесь крылась какая-то тайна.
Далее так продолжаться не могло. Весь двор уже говорил об этом. Герцог недоумевал. Из-за постоянной тревоги и душевных волнений бедный Конрад стал похож на привидение. Однажды, когда он выходил из своей приемной, прилегающей к картинной галерее, его встретила Констанция и, схватив обе руки юноши в свои, воскликнула:
Поделиться книгой: