Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну да! — кивнул Ренки очень уверенно. — Как же еще можно доказать свою доблесть и неустрашимость? Только выстоять под вражеским залпом, дать ответный и сломить противника в штыковой атаке. А все эти ползанья в ночи, поджоги и взрывы… Все это как-то… недостойно солдата! Уж больно похоже на разбойничий налет или работу грабителей. Дроут, Таагай — без обид!
— А то, что четыре десятка человек одними лишь «поджогами и взрывами» заставили почти всю вражескую кавалерию убраться восвояси с театра боевых действий, это, по твоему разумению, проходит как карманная кража или случай вопиющего мошенничества?
— Это… — замялся Ренки… — Это… Все равно как-то это недостойно. Будто выстрел в спину или удар исподтишка. Настоящие солдаты не должны так сражаться!
Ренки снова и снова ловил себя на мысли, что представлял войну совершенно иначе. Да и не было это, как ему казалось, настоящей войной.
Та ночь была какой-то нервной, суетливой… и глупой. И пусть потом остальные сержанты и солдаты радовались и удивлялись тому, что все прошло как по маслу, Ренки особого повода для радости и гордости тут не видел.
Свой обоз кредонцы, вдохновленные тем, что враг стремительно удирает от них, охраняли из рук вон плохо. Нет, приученные палками капралов к жесткой дисциплине часовые на постах отнюдь не спали. Вот только постов этих было чудовищно недостаточно для охраны такого большого обоза. Так что тооредаанские диверсанты проникли внутрь кольца часовых без особых проблем и смогли сделать свое черное дело, не встретив ни малейшего сопротивления.
И никакой погони по горячим следам кредонцы, занятые тушением огня, организовать не смогли. Так что отход был выполнен безукоризненно, и за всю операцию никто даже ранен не был. Скука!
А потом опять долгие марши под палящим солнцем. Разве что груза на плечах теперь было значительно меньше, а вот прятаться и скрываться приходилось куда больше. Они полдороги только и делали, что прятались да крались. Еще бы на карачках их ползти заставили, как каких-нибудь скунсов. Хотя разок и ползали, прячась в какой-то канаве от мелькнувших вдали кредонских егерей. И так — почти две недели.
На взгляд Ренки, гордиться подобными «подвигами» было нечего. Хотя Готор и утверждал обратное, весьма восторженно отзываясь и о сделанном деле, и о том, как лейтенант и сержанты сумели все организовать. Остальные тоже были очень довольны — для них лучше лишние сто верст пробежать под грузом, чем один раз обменяться залпами с врагом. Ну да ведь на то они и простолюдины. А вот чем так восхищался Готор, Ренки понять не мог.
Напоследок им опять улыбнулась удача. Почти возле самого лагеря своих войск особый отряд наткнулся на очередной разъезд кредонских егерей. Большую часть перестреляли (не мудрено — в сорок-то мушкетов), а трех взяли в плен.
От пленных и узнали, что, лишившись возможности снабжать верховых животных водой и кормом, кредонское командование было вынуждено отправить свою кавалерию обратно на побережье. Это соответствовало и данным армейской разведки, которая доносила, что сильно надоедавшие раньше своей охотой на водоносов, фуражиров или отставших солдат всадники, однажды даже устроившие большой налет на обоз, пару недель назад ослабили свой напор и куда-то исчезли. Тооредаанская армия вздохнула с облегчением.
Полковник сообщил лейтенанту, а тот — солдатам, что в штабе ими очень довольны и по такому случаю даже разрешают устроить небольшую пьянку, что обычно строго каралось начальством.
Вообще-то порция вина входила в обязательный ежедневный солдатский рацион. Конечно, не так, чтобы напиться, но слегка захмелеть хватало. И кстати, для многих солдат винная пайка была чуть ли не единственной привлекательной стороной службы, и они весь день жили только для того, чтобы дождаться очередной кружки и забыть на несколько мгновений о тяготах и постоянной опасности, сопровождающей солдата даже в мирной жизни.
Но, как это обычно и бывает, в поход интенданты закупили какую-то смесь уксуса с гнилой водой, которую и пытались выдавать солдатам под видом вина. И теперь даже самые горькие пьяницы предпочитали пить воду, а не мучиться от дикой боли в желудке.
Но для особой команды на этот раз хорошее вино нашлось, неизвестно, из запасов ли маркитантов, офицеров или самих интендантов. А также нашлись и свежая мука для лепешек, немного не подгнившего и не провяленного до каменной твердости мяса, крупа, кувшинчики масла. Что еще надо солдату для счастья, особенно после долгого и тяжелого похода, окончившегося для всех столь благополучно?
Довольны были все, даже Ренки, хотя его счастье подтачивали размышления о том, что если он и впредь будет заниматься подобной «войной», то не сумеет продвинуться хотя бы до сержанта. Уж очень сомнительны были эти так называемые «подвиги». Об этом он, когда их компания опустошила первый бурдюк с вином, и сообщил своим товарищам, после чего у него и завязался спор с Готором.
— Дурень ты, Ренки… — вдруг вклинился в разговор непонятно откуда появившийся Доод. — Совсем сопляк еще! Не стоял ты толком в строю да не палил из мушкета. Смерть там… будто кости кидаешь. Храбрый ты или трус, благородный или простолюдин, умный или дурак — всех под одну гребенку, не разбирая. Сегодня тебя, завтра меня, а послезавтра — нас обоих…
— Я не боюсь смерти! — высокопарно заявил изрядно принявший на грудь мальчишка. — Это долг солдата — умереть за своего короля!
— Своей не боишься! — прорычал Доод. — Своей-то… чего ее бояться? Не такая сладкая солдатская доля, чтобы ради нее ногтями да зубами за жизнь цепляться. А ты вот о них подумал? — обвел Доод зажатой в ладони лепешкой всю компанию. — О товарищах своих? Знаешь, каково это — утром все вместе у одного костра сидели, а вечером ты там один-одинешенек, а всех друзей и знакомцев твоих кого убило, кого искалечило? Вот то-то и оно… — добавил он, увидев, как моментально изменилось лицо молодого капрала, на миг вообразившего, что он остался совсем один. — Разок-другой так попробуешь представить, коли сам жив останешься, и поймешь, почему нам начальство такие пирушки устраивает да на иные наши шалости глаза прикрывает! Эх, Ренки, Ренки… Учить тебя еще и учить!
Собственно, со следующего дня наука и началась. Долго отдыхать воякам Бида не дали — не для того солдат создан, чтобы отдыхать. Денек попили, поели, попраздновали — и будет.
Так что уже на следующее утро капрал Ренки Дарээка со своим капральством в составе роты первого лейтенанта Бида отправился охранять водоносов из… каторжной команды, которой предстояло пройти до ближайшего колодца-ключа двенадцать верст и обеспечить армию запасом воды.
Хотя кредонская кавалерия по большей части и убралась восвояси, однако егеря еще пошаливали, да и нападения небольших пеших отрядов противника, пытающихся заменить кавалерию, случались все чаще. Так что даже такое дело, как доставка воды, приходилось планировать, будто военную операцию. Два десятка кавалеристов создали кольцо дальней охраны. Особая рота лейтенанта Бида шла в ближнем кольце. И еще два капральства топали вместе с каторжниками-водоносами и десятком телег, везущих тару для воды.
Вышли рано утром. К обеду уже были на месте. И пока каторжники очищали колодец и наполняли тару водой, Доод натаскивал своего «младшего коллегу», обучая его правильно организовывать охрану, показывал места, откуда можно ждать нападения, и объяснял, как действовать в том или ином случае.
— Слушай, капрал Доод, — спросил его Ренки, выбрав подходящий момент. — А зачем ты все это делаешь? Ну в смысле обучаешь меня так тщательно. Ведь то, что сейчас в одном капральстве два капрала, — это ненормально. И когда ты меня выучишь, одному из нас придется уйти.
— И ты думаешь, пацан, что уйти обязательно придется мне? — широко улыбнулся Доод. — Может, оно и так. Хотя… Короче, на тебя у кой-каких людей есть определенные планы. Какие? Я и сам не знаю. Но мне велели тебя хорошенько обучить, вот я и стараюсь.
— Но… Какие еще планы? — искренне возмутился Ренки, которому не понравилось, что кто-то играет его жизнью и судьбой, словно фигурой в шахматах.
— Этого я, парень, не знаю, — честно ответил капрал. — Но подозреваю, что тебя хотят двинуть дальше. Может, даже и в офицеры! Потому как
— Что значить — двинуть? Кому это — нам? — не понял Ренки. — Я не желаю, чтобы меня куда-то двигали, и не желаю быть еще «чьим-то» офицером, кроме короля!
— Дурак ты, Ренки, — сказал капрал таким тоном, что Ренки и правда почувствовал себя дураком. — Вроде бы уж достаточно времени в армии мыкаешься, а все еще ведешь себя иной раз, будто барчук, ничего, кроме отцовского дома, не видевший. Пора с тобой уже как со взрослым поговорить. Ты вот выбери как-нибудь момент да посмотри, чего в котлах у других полков варится и в какие мундиры они одеты. И сравни с тем, что у тебя на каждый день есть. Иные полки могли бы позавидовать и тем харчам, что ты лопал, когда каторжником был. Сгнившее зерно пополам с трухой и мышиным дерьмом вместо мяса — вот и весь их рацион. В лепешки сена добавляют, чтобы хоть чем-то брюхо набить. И ходят в обносках. Вон посмотри на Пятнадцатый Гренадерский — там половина солдат к обмоткам деревянные дощечки привязывает, а сапоги (у кого они еще сохранились) тряпками да веревками перемотаны, чтобы на ходу не разваливались. В позапрошлогоднюю кампанию в армии небось две трети потерь с голодухи да от поноса случились, а не в бою. Да и сейчас, вон погляди, без всяких сражений чуть ли не ежедневно по десятку покойников за ограду лагеря выносят. Вот так-то вот! А ты думаешь, почему у нас по-другому? Да потому что правильные люди друг за дружку держатся и помогают, чем могут. Тут только так и можно выжить, на то она и армия! Ты, Ренки, из «благородных оу» будешь. Это у тебя на роже написано. А значит, тебя можно двинуть куда дальше, чем даже нашего Бида, которому выше лейтенантского погона ничего не светит. Зато у него влияния тебя подальше продвинуть вполне хватит, потому как люди Бида уважают. Тут главное — это чтобы и на тебя положиться можно было. Чтобы ты, наверх пробившись, не забывал о тех, кто тебе туда дорогу проложил.
— Если в том, что ты предлагаешь, нет ничего постыдного и идущего во вред королю, то можешь не бояться неблагодарности или предательства с моей стороны, — высокопарно ответил на это Ренки. — Это ведь элементарный долг благородного человека — оплатить втрое за оказанное ему добро!
— Вот это в тебе больше всего и пугает, — честно признался Доод. — То ты вроде нормальный человек и делаешь все правильно. А то вдруг рот откроешь, и оттуда такая чушь польется, что впору за голову хвататься. Будто ты в высокой башне сидел и жизнь только по книжкам да балладам знаешь. А ведь вроде уже и на каторге побывал, и пороха понюхал… Лейтенант говорит, что ты за свою благородную дурь держишься, потому как это единственное, что у тебя от прежней жизни осталось. И со временем дурь у тебя пройдет, а правильные мысли в голове останутся. А я вот иной раз тебе и дело нормальное поручить боюсь: а вдруг у тебя дурь в башке взыграет и ты либо дров наломаешь, либо людей понапрасну погубишь…
— Не думаю, что благородное поведение может хоть в какой-то мере причинить ущерб окружающим, — высокомерно объявил Ренки. — Видимо, ты просто не понимаешь, что движет такими людьми.
— Ренки, я благородных поболее тебя видел, — усмехнулся Доод, вновь посмотрев на Ренки так, что тому почему-то стало стыдно и досадно. — Есть, конечно, и среди благородных нормальные люди. Вон, тот же наш полковник оу Дезгоот — за него любой гренадер Шестого кому угодно глотку порвет! А в том же Пятнадцатом офицеры деньги из солдатского содержания себе в карман кладут, а ведь тоже все сплошь благородные. Но я, собственно, не об этом. Вот ты вчера разную чушь нес. А коли сейчас из-за горизонта выскочат кредонские егеря, ты как поступишь? Капральство в линию выстроишь и по всем правилам начнешь в них из мушкетов палить, а потом в штыки? Либо солдат в укрытие спрячешь и оттель будешь аккуратненько постреливать, предварительно за помощью послав? Вот то-то и оно… Как тебе людей доверить можно, коли ты ни их, ни свою жизнь ценить не умеешь? Да и по другим делам, например, как харчи съедобные у кладовщиков получить или трофеи сбыть… А вдруг и тут из тебя благородная дурь полезет?
— Не вижу ничего недостойного в том, чтобы обеспечивать солдат нормальной пищей, — искренне удивился Ренки. — Как раз наоборот, ведь сытый и здоровый солдат — это только на благо королю и королевству.
— А то, что за нормальную еду, которую ты лопаешь, другим приходится интендантам на лапу давать, а чтобы было, чего давать, надо вражьи трупы обшаривать да добычу тайными путями сбывать… Это тебе как? — оборвал его разглагольствования Доод.
— Но с какой стати? — возмутился Ренки. — Ведь интенданты обязаны обеспечить…
— Ох, Ренки… — тяжко вздохнул Доод. — Вот потому и страшно на тебя солдат оставлять. Не знаешь ты жизни. Не понимаешь, как оно все работает… Кто кому чем обязан и из какой миски ест. А коли начнешь «обязанности» от других требовать, и себя под петлю подведешь, и солдат загубишь безвинно. Да и унтерам мороки добавишь — ошибки твои исправлять. Тебе бы еще годков пять в солдатах походить, а пока одна беда с тобой.
Ренки был искренне удивлен такой постановкой вопроса. Нет, он, конечно, понимал, что в жизни отнюдь не все делается по правилам. И даже, как многие сопливые юнцы, отчасти считал себя циником, способным видеть то, чего более взрослые люди, кажется, не замечают и легко при этом разглагольствуют о
Ему как-то и в голову не приходило, что старшие все прекрасно видят и знают, но просто научились жить в этом мире, раздавая и получая взятки и одновременно рассуждая о честности и неподкупности.
Да и так получилось, что даже на каторге самой грязной частью «выживания» занимались другие. Подмазать охранника, украсть, содрать обувь с трупа… В их компании с этим прекрасно справлялся Готор или те же приятели-грабители Дроут и Таагай, так что Ренки можно было продолжать считать себя безупречным в плане морали.
А тут вот, когда Доод поставил вопрос ребром, Ренки пришлось задуматься обо всех тех вещах, которых он раньше старательно не замечал. И в голове поневоле появилась мысль, что просто пользоваться плодами чужой грязной работы, делая вид, что ее не существует, наверное, еще менее достойно, чем самому в этой грязи ковыряться.
Но ведь, с другой стороны, на то с древних времен и существует разделение на людей благородных и низких, чтобы каждый делал свою работу! Вот только кто он теперь нынче сам-то?
— Ты того, Ренки, — заметив его задумчивую физиономию, проговорил Доод. — Обмозгуй все хорошенько. С Готором своим поговори — он человек на редкость правильный, пустого не посоветует. Потому как, капрал Дарээка, пора тебе уже дитячью дурь свою перерастать!
Часа через четыре работы все возможные емкости были заполнены и караван двинулся в обратную сторону. Кавалеристы потом утверждали, что якобы видели вдали мелькнувших кредонских егерей, но в остальном на этот раз обошлось без происшествий. Если, конечно, не считать таковым легкий сдвиг в сознании у капрала Ренки Дарээка.
Глава 9
Следующие две недели прошли без особых происшествий. Армия Тооредаана неторопливо пятилась на юг, а кредонцы так же неторопливо, делая десять-двенадцать верст в день, ее «догоняли».
Рота лейтенанта Бида по-прежнему чуть ли не ежедневно выходила сопровождать отряды водоносов или фуражиров. А солдаты первого капральства пару раз уходили на разведку «щупать» (по выражению Доода) противника.
У Ренки в голове царили разор и сумятица. С Готором он поговорил, и поговорил не один раз. Втайне Ренки надеялся, что товарищ, явно не менее благородного происхождения, чем он сам, сможет как-то помочь и показать путь, двигаясь по которому, с одной стороны, можно оставаться верным своим принципам, а с другой — не быть нахлебником у собственных сослуживцев. Но Готор полностью встал на сторону Доода.
— Это жизнь, Ренки, — сказал он тогда. — А не книжки и не байки про героев. Уверен, в твоих книжках твои любимые герои ни разу не отлучались нужду справить. Представь, что с тобой будет, если ты попробуешь и в этом следовать их примеру! Во-во… Самому смешно! А единственный смысл в благородстве, я так считаю, — чтобы быть первым во всем. Вести за собой остальных и нести ответственность за тех, кто слабее или не столь хорошо обучен и развит, как ты. Так ведь благородные и появились, из среды вождей и первых воинов, тех, кто заслужил право повелевать другими не длинным списком своих предков, а доказав, что может позаботится не только о себе, но и об окружающих. Вот тебе и предлагают стать таким вождем. Но для этого, друг Ренки, придется научиться думать в первую очередь не только о себе, но и о своих товарищах, чтобы их жизнь и проблемы для тебя стали не менее важными, чем свои собственные. Вот у тебя есть целое капральство — девятнадцать человек. И, как их капрал, ты должен не только орать на них и заставлять исполнять свои приказы, но и заботиться о том, чтобы каждый из твоих подчиненных был сыт, здоров, обут и одет. Чтобы не вляпался в какие-нибудь неприятности, не совершал глупостей от безделья или дури в голове. И уж тем более не был бы убит из-за твоего неразумного командования. А я не уверен, что ты всех девятнадцать по имени знаешь, не говоря уж о том, как они до армии жили… Вот и думай, что для тебя важнее — оставаться благородным на словах или стать для своих солдат настоящим
Ренки попробовал… Он теперь неотступно ходил за Доодом, знакомясь с «полезными людьми» и стараясь понять, как двигаются колесики сложного механизма под названием «армия». Очень скоро он осознал, как сложен этот механизм и какие подводные течения, рифы и водовороты скрываются под кажущейся такой спокойной и размеренной гладью армейского быта.
Даже в Шестом Гренадерском полку существовало как минимум три общества, то конкурирующих, то взаимодействующих между собой. Одно из них организовалось на почве землячества из рекрутов Даангского герцогства. А остальные два — скорее на почве стремления выжить.
Вероятно, даже офицеры и сам полковник сильно бы удивились, узнав, какие интриги подчас проворачивают простые солдаты, чтобы продвинуть на хлебное место каптенармуса, штабного писаря или даже офицерского денщика своего кандидата. Или какие непростые пути проходит иной мешок с зерном, прежде чем попасть в распоряжение нужного отряда. А в обратную сторону такими же непростыми дорогами отправлялась военная добыча.
И тут, как правило, главную роль играли именно капралы. Вообще в тооредаанской армии каждое отдельное капральство вело собственное хозяйство. Когда армия стояла в казармах или на зимних квартирах, то, как правило, капралы просто получали деньги от офицеров (традиция, сохранившаяся еще с тех времен, когда каждый благородный оу приходил служить королю с собственным отрядом) и сами занимались закупками продуктов, обмундирования, хозяйственной утвари и даже боеприпасов. Но в диких землях Зарданского плоскогорья денежное довольствие заменялось продуктовым пайком, который каждый полк «выбивал» с армейских складов, а каждое капральство получало из полкового обоза. Так что места, где разгуляться интендантам и каптенармусам всех мастей и уровней, хватало с избытком. И если капрал не был достаточно изворотливым или не умел налаживать связи, чтобы обеспечить нормальные поставки своему капральству, его подчиненные имели все шансы сдохнуть от голода или болезней, вызванных дурной пищей.
Увы, но быть изворотливым у Ренки получалось не очень хорошо. Нет, он старался, скрывая свою брезгливость при общении с вымогателями-интендантами, и тщательно выполнял все указания Доода по части снабжения своего отряда продовольствием. Но вся эта «подпольная» жизнь в основном строилась на принципах доверия, а Ренки с его происхождением и взглядами на жизнь все равно оставался белой вороной среди остальных солдат.
Нет, в принципе к нему относились с симпатией, подчас даже с уважением и иногда с этаким снисходительным добродушием — однополчане видели его старания и ценили его честность. А во время полевых выходов солдаты подчинялись ему как настоящему капралу, ибо, по словам Доода, он все делал правильно. Но вот стать для них своим, добившись полного доверия, Ренки так и не смог.
— Капрал Дарээка явился по вашему приказанию! — лихо отрапортовал Ренки, ударив себя рукой в грудь и щелкнув каблуками.
— Проходи, садись, — указал ему лейтенант Бид на место у входа в свою палатку. — Ну как у тебя дела? Доод говорит, что ты стараешься?
— Стараюсь, — подтвердил Ренки.
— Ну старайся… — рассеянно кивнул лейтенант, думая явно о чем-то другом. — Значит, так. Для тебя будет новое задание. Пойдешь в разведку с командой Йоовика. Понятное дело, он главный. Честно говоря, там даже простые солдаты будут главнее тебя, потому как знают, что делать, а ты нет. Хватит мозгов это понять? Вот и отлично. Доод мне сказал, что ты стрелять мастак и со шпагой ловок. Вообще-то разведка не стреляет и не дерется. Ее главное оружие — глаза да уши. Но на сей раз эти твои умения нам понадобятся. Доод сказал, что тебе можно верить и ты все правильно понимать начал. Так вот. На сей раз мы будем стараться не столько для армии, сколько для себя — нужна добыча. Это я тебе на тот случай говорю, чтобы ты знал, что Йоовик действует с моего разрешения и полного одобрения. Все понял? Тогда иди вооружайся… И кстати, можешь своего приятеля Готора прихватить, Доод говорит, он стреляет получше тебя.
Ренки уже был опытным солдатом (ну или считал себя таковым), поэтому почти не удивился, что долгожданная схватка с врагом началась с длительного перехода.
Хотя армия Кредона и гналась за тооредаанцами по пятам, однако обе стороны предпочитали сохранять дистанцию в один-два хороших конных дневных перехода. Так можно было быть уверенным, что, если одна из армий вдруг решится дать другой сражение и предпримет внезапный марш-бросок, атакуемая сторона не будет застигнута врасплох. И успеет не только вовремя обнаружить врага, но и подготовиться к бою.
И конечно, это пространство между армиями отнюдь не пустовало. Тут шныряли десятки кавалерийских разъездов, выглядывающих врага. Ходили патрули, ловящие дезертиров, отставших, мародеров или потенциальных перебежчиков. На возвышенностях сидели дозорные от обеих армий, пялясь день-деньской в горизонт в ожидании появления вражеских колонн. Сновали интендантские команды, собирая забытые вещи, ремонтируя сломавшиеся по дороге телеги или воюя друг с дружкой за пучки травы, которые в этих засушливых местах ценились весьма высоко как корм для тягловых животных. А иной раз мелькал маркитантский караван, решивший подзаработать на
В общем, не слишком-то заметно, но жизнь кипела. И отряду Йоовика предстояло переплыть этот «кипяток», по возможности не попавшись на глаза ни чужакам, ни своим. Береженого и боги берегут.
То расстояние, что лошадь может проскакать за день, пехотинец едва преодолеет за два. А если еще и заложить приличную дугу и выбирать дорогу так, чтобы твое передвижение было по возможности наиболее скрытным, то и за все четыре. И все четыре дня туда, четыре обратно и дня три-четыре там надо что-то есть и пить, и весь этот груз приходится тащить на своих плечах.
Пару раз вдали мелькали разъезды кредонских егерей. Но Йоовик избегал боя, предпочитая прятаться в пыли и камнях.
— Что толку-то… — ответил он на вопрос Ренки после первой встречи с неприятелем. — На вон, сам глянь, — сунул он ему в руки плохенькую медную подзорную трубу. — Простая солдатня. И всех ценностей — верблюды да мушкеты с пистолетами. Верблюдов в наш лагерь не приведешь, слишком много вопросов может возникнуть. А мушкеты и пистолеты… Сбыть их, конечно, можно, но не такая это большая ценность, чтобы ради них мараться… Идем дальше. — Угу, — согласился он с Ренки во второй раз. — Три офицера в отряде — это неплохо. В отличие от обычной солдатни у них в сумках наверняка и золотишко может позвякивать, и украшения всякие есть с камешками драгоценными. Да и снаряжение побогаче солдатского будет. Но ведь их отряд на четыре человека больше, чем наш. К тому же они пошустрее будут благодаря своим верблюдам, а на каждый наш выстрел у них три-четыре ответных. Сам давай подумай. Коли мы по ним с дальней дистанции пальнем, всем залпом, дай боги, одного-двух зацепим. — Они на своих верблюдах деру дадут… недалеко, только чтобы мы их не достали. А потом начнут они гнать нас, как волчью стаю, заезжая то с одного, то с другого боку и из длинноствольных своих мушкетов издали постреливая. Долго нам такого не выдержать, это я тебе точно сказать могу. А коли и найдем возможность их на близкое расстояние подманить да в упор залп дадим… свалим человек пять-шесть. Оставшиеся же в нас сначала по паре пистолетов разрядят, а дальше либо в пики, либо опять же издалека перещелкают.
— Но какой тогда вообще смысл в нашем походе? — возмутился было Ренки. — Если мы только и делаем, что прячемся?!
— В поиске хорошей добычи. — Йоовик ощерился глумливой улыбочкой, глядя на недовольное лицо молодого капрала. — А она, парень, сама редко в руки дается. За ней побегать надо. Но ты не боись. Подберемся поближе к вражескому лагерю, там и выбор будет побогаче, и кредонец пожирнее.
Как Ренки ни старался, но песок под его ногами хрустел просто оглушительно. Почему этот хруст до сих пор не всполошил весь вражеский бивуак, лично для него было загадкой. Однако факт на лицо. Противник спал, даже не подозревая, что к нему подбирается смерть в лице лично его, капрала Ренки Дарээка, и сопровождающего его капральства Йоовика.
Увы, ночь только начиналась, а капралу Дарээка уже опять дали понять, как многому ему еще предстоит научиться, чтобы сравняться в мастерстве с остальными солдатами роты Бида. Вот только он сам не был уверен, что хочет этому учиться.
Определенно вид боевых действий, которому отдавал предпочтение этот офицер из простолюдинов, был лишен каких-либо признаков благородства, что бы не твердил там Готор, которого почему-то не коробила необходимость подкрадываться в ночи к спящему врагу, чтобы напасть на него, полусонного, безоружного и растерянного.
Он даже говорил, что в его краях это почитается за особую доблесть, ибо для того, чтобы все это сделать, требуются умения, которых у простого солдата обычно нет.
Зато (Ренки был в этом уверен) у любого разбойника этой «доблести» с избытком. Да и что, в сущности, отличает их рейд от обычного бандитского нападения с целью захвата добычи? Лишь то, что на них мундиры, а свое оружие они получили от короля?
Только вот мундиры по большей части так измазаны в пыли и грязи, что форменную одежду солдата узнать в них весьма непросто. Да и оружие наполовину трофейное, и почти у каждого — свое особенное… Вроде шпаги Ренки, которую он обычно хранит в обозе, вешая на пояс стандартный пехотный тесак, но которую ему позволили взять с собой в рейд вместе с егерским длинноствольным мушкетом и кинжалом неизвестного происхождения, заменяющим штык.
Почему Ренки вообще участвует в этой бандитской авантюре? Потому что Доод очень ловко намекнул ему, что благородный оу Дарээка сейчас ходит в нахлебниках у собственных друзей и подчиненных. Мол, они делают всю грязную работу, а Ренки, чистюля этакий, только сливки снимает, делая вид, что все остальное его не касается. Слышать такое неприятно, особенно когда сам осознаешь, что все сказанное — правда.
Задумавшись, Ренки вдруг понял, что по сути-то даже в их банде от него не было никакой особой пользы. Раньше ему казалось, что он в банде чуть ли не второй человек, ибо кому еще командовать простолюдинами, которые только счастливы подчиняться людям, изначально рожденным для властвования, как не двум благородным оу? Но после того как Готор поведал ему о своем видении обязанностей вожака, Ренки пришлось мысленно признать, что пока банда заботилась о нем, а не наоборот.
Ну да, боец Ренки, может быть, и неплохой и в критической ситуации, особенно с клинком в руке, может внести весомый вклад в общую победу. Но только с клинком в руке пока привелось драться всего один раз. И то — это Ренки тогда втравил всех в драку с целой кредонской армией, и если бы не вмешательство Готора, банда бы просто исчезла.
Есть же хотелось каждый день. И одеваться. И греться у костра. А едой, одеждой и дровами его обеспечивали остальные (кстати, тоже неплохие бойцы).
Надо признать, что с этой точки зрения пока Ренки был всего лишь балластом для своих товарищей. А следовательно, Готор взял его в свою команду исключительно из жалости. Один благородный пожалел другого. Пусть у Готора и весьма странные взгляды на жизнь, но, даже познакомившись с некоторыми из них, Ренки и не подумал усомниться в благородстве своего товарища. Его право повелевать сразу бросалось в глаза.
Сознавать собственное ничтожество и жалость, которую испытывают к тебе окружающие, было просто омерзительно! Это даже в некоторой степени ожесточило сердце юноши. И если раньше он избегал «грязи», то, осознав свою бесполезность и беспомощность, решил, что должен погрузиться в эту «грязь» чуть ли не по шею. Назло себе и всему остальному миру.
Вот потому-то когда они увидели эту группу охотников и Йоовик рассказал всем свой план нападения, Ренки не сказал ни слова возражения, как бы противен ему этот план ни был. Да, в сущности, и не было тут ничего такого особенного. Если постараться, можно было припомнить схожие поступки и у весьма уважаемых героев древности. Просто в книгах это все было как-то… более красиво, что ли. А в изложении Йоовика план смотрелся мерзко и весьма жестоко.
Собственно, когда, приблизившись к вражескому лагерю, они заметили эту группу охотников, именно Ренки первым предложил на них напасть.
— Только очень богатые люди могут позволить себе содержать тут коней и верблюдов для охоты или носиться по степи, гоняя сурков и пустынных лис, пока вся остальная армия воюет, — убеждал он своего командира. — И пусть их больше… Но ведь непосредственно в охоте участвуют только богачи, а слуги едут сзади. Нам надо только дождаться, когда они поднимут лису и начнут ее гнать. Я читал в «Трактате об искусстве охоты», написанном оу Ровом Боонееко, что песчаные лисы имеют привычку убегать по большому кругу. Мы засечем место, где начнется охота, а потом…
— Гм… — вдруг вклинился в разговор один из простых солдат, судя по смугловатой коже и характерной форме лица, — пустынный житель. — Тока чушь все это. Песчаная лиса может и кругами бегать, а может и… как угодно, по-всякому убегать. Уж я-то точно знаю!
— А и не важно! — внезапно встал на сторону Ренки капрал Йоовик. — В одном парень прав — добыча это богатая. Так что дождемся-ка мы ночи, подкрадемся, охрану да слуг в ножи и… Гы-гы… сами знаете. Фадиг, — обратился он к пустыннику, — помнишь, тут, кажется, где-то колодец был? — Тот кивнул, подтверждая. — Думаю, остановятся они рядом с ним, а значит, и нам туда. Только смотрите, куда ноги ставите, чтобы следов четких не было. Коли наступите на песок, лучше сотрите.
Да, еще один пункт в длинном списке того, что не умел Ренки, — ходить, не оставляя следов. Тот же Йоовик всегда умудрялся помнить об этом и, будто бы даже не думая, выбирал для своего пути каменистую почву, старательно избегая песчаных линз, на которых бы его сапоги оставили четкие отпечатки.
Ренки в принципе тоже так мог. Но при этом забывал следить за окружающей обстановкой, солнцем и ориентирами.
А ближе к вечеру он преизрядно насмешил народ, вызвавшись поучаствовать в снятии часовых.
— Хе-хе… Без обид, капрал… — ухмыльнулся ему в ответ один из матерых вояк. — Но ходишь ты, будто при каждом шаге колокольня обрушивается! Тебя за два десятка сажень слышно. Так что извини…
Очень хотелось рявкнуть, осадить развеселившихся негодяев. Но Ренки пришлось опять сдерживать себя, понимая, что в чем-то они правы.
Так что в предстоящем плане его роль была третьестепенная. Когда снимут часовых, когда основные силы нападут на лагерь, вот только тогда ему и Готору можно будет зажечь фитили и отстреливать тех, кто вырвется за пределы бивуака. Роль, конечно, важная, Ренки это понимал, но не слишком достойная. Ни в одной известной ему книге или балладе герой не прятался в темноте, стреляя в спину растерявшимся врагам. Но выбирать, увы, не приходилось.
За всеми этими размышлениями Ренки даже пропустил момент, когда сняли часового. Вот, казалось бы, лунный свет еще отражается от начищенного ствола мушкета вражеского солдата, а длинная тень пересекает дорожку света. А вот уже и нет никого, будто и не было никогда на этих тусклых бесконечных равнинах ничего теплого, живого, имеющего мысли и устремления. Йоовик еще раньше продемонстрировал своему подчиненному, как взрослые люди обращаются с ножом. Так что в печальной участи, постигшей часового, можно было даже не сомневаться.
Но вот в ночи раздался протяжный свист, и в лагерь со всех сторон ворвались темные фигуры, быстро и безжалостно орудуя штыками, шпагами, тесаками и лупя прикладами все еще лежащих на земле людей. Причем тех, кто расположился на ночлег по краям, убили еще спящими. Это было столь хладнокровно и жестоко, что Ренки поневоле поймал себя на сочувствии к кредонцам. Из-за этого он чуть было не забыл запалить фитиль. Исправил эту ошибку, нервно лупя кремнем по огниву. Вставил засиявший тусклым угольком фитиль в щечки курка, подвернул винт. Проверил, как фитиль подходит к полке. Открыл полку и подсыпал свежего пороха. Закрыл полку. Взглянул на лагерь. Кто-то успел подбросить хвороста в костер, и света было вполне достаточно, чтобы увидеть, как успевшие очухаться кредонцы готовятся оказать достойное сопротивление, задорого продавая свои жизни.
Поделиться книгой: