Убу

Давно была потеряна живость, давно уже нечему было радоваться на свете. Гиганта среди горбачей одолевали старческие болезни. Вскоре он, наверно, умер бы своей смертью, если бы его дряхлость не была замечена врагами.

Однажды Убу возвращался из Антарктики, куда вновь стал заглядывать с тех пор, как вспомнил свое молочное детство, свою мать и когда прекратил путешествия с китихами.

По пути ему встретилась стая косаток.

Убу не любил косаток с детства, но зла от них ни разу не видел. Теперь один из зубатых китов совсем близко подплыл к Убу и уставился в его кроткие глаза своим злобным, осьминожьим взглядом. Стая окружила Убу.

Косатка-вожак, самый крупный в стае, медлил. Ему не так уж часто приходилось нападать на горбачей. Это было неприятным, опасным делом. Но все были голодны. Дней пять назад они напали на минке и не дали ему вынырнуть. И когда кит задохнулся под водой, они устроили пир. Но с тех пор у них не было удачной охоты. И теперь, глядя на Убу, вожак мысленно раздирал зубами нежный большой язык горбача.

Взгляды косаток, наконец, встревожили Убу, и он поплыл, ожидая, что они расступятся. Сейчас же острые зубы вонзились ему в хвостовой плавник. Убу ударил хвостом и встал головой к нападающим. Тотчас косатки повисли на всех его плавниках.

В те времена, когда горбач был помоложе, он легко переносил боль, но тут у него от внезапной слабости отвисла челюсть — и стремительный, как отпущенная пружина, вожак сунул голову ему в пасть. Убу сомкнул челюсти, но косатка уже несся от него прочь с куском языка в зубах.

Больше Убу не подпустил к себе ни одного кита. Гневная сила наполнила его тело, словно омолодила его. Верткие злобные враги, как брызги, разлетались от него в разные стороны, Страшные удары его плавников подняли волны.

Все же исход схватки был ясен. Это был последний огонь, еще живший в теле Убу. Он догорал. Косаток подвела лишь нетерпеливость их вожака, чей аппетит разгорелся еще сильнее.

Когда клубок хищников, как волна, отхлынул от Убу, вожак бросился вперед один, ничего не видя в окровавленной, кипящей, вспененной толще воды. Тогда на его спину обрушился такой удар, что гибнущий вожак еще услышал хруст своего позвоночника.

Его разрубленное почти пополам тело отнесло к стае. Стая смешалась и исчезла в мгновение ока.

Горбач медленно продолжал свой путь. Он чувствовал, что умирает — может быть, от ран, может быть, просто от утомления. Пришла пора отдаваться новому ощущению, когда кажется, что тело становится водой и сливается с океаном.

Кит подумал о косатках, увидел айсберг и подплыл к нему.

«Я победил их! Но я устал», — подумал Убу.

А косатки опомнились. Они снова шли по следу горбача.

Вскоре нагнали его.

Горбач больше не вступал в битву. Его тело вздрагивало от предсмертных судорог, а в мозгу расцветала симфония моря, впервые услышанная им в пору младенчества. Видеть он никого не видел. Только весь потонул в звуках. Потом оглох. Все кончилось.

Но хищники все еще думали: «Притворяется или нет? Пора или не пора?..»

Е. Кондратьев

Морской волк Наму

1

В их движении угадывалось что-то жуткое и настораживающее, словно в косом взгляде нераспознанного убийцы. Но кто мог бы поднять тревогу? Птицы видели стадо косаток, но равнодушно молчали, и серые киты, эти беззащитные коровы, любящие морскую капусту, резвились в полосе прибоя, чувствуя себя сытыми, гладкими, глуповато-счастливыми. Их круглые многометровые тела, выходя из воды, мокро поблескивали на солнце, а серая или буроватая кожа казалась потертой, плешивой, пестрела от пятен, оставленных на китах усоногими раками.

Один из китов, не боясь обсохнуть во время отлива, переваливался с боку на бок, когда набегали волны. Он сладостно терся зудевшим брюхом о прибрежную гальку и бил хвостом, меряясь своей силою с накатом. Другой лежал на середине лагуны и дремал, позволяя птицам садиться на его голову и склевывать с нее паразитов. Остальные плавали и ныряли вдоль берега.

Молодая китиха кормила молоком приемного детеныша. Рядом с ней плескались ее собственный китенок и еще один сирота. Молока хватало на всех троих, и молодая мать была счастлива своими заботами.

Между тем косатки — их было около ста — успели окружить мирное стадо.

Многотонные чудища сбились в кучи, крутились, сгибали тела, колотили по воде плавниками, в китовых дыхалах дрожали клапаны — казалось, что низко ревело, фыркало, плескалось само небо над морем. То там, то здесь из воды вырывалась голова серого кита, но тотчас со звуком перестрелки щелкали челюсти хищников, и голова уходила под воду.

Не битва, а резня шла в бурлящей, клокочущей лагуне.

Один за другим серые киты, обмирая и не пытаясь сопротивляться, как сонные рыбы, переворачивались вверх брюхом. Волны, омывая их раны, алели и несли к берегу кровавую пену. Распростертые плавники китов трепетали, огромные беззубые пасти были плотно сомкнуты.

Косатки тыкались мордами в их сжатые губы, пытаясь добраться до языка. То одной, то другой черной голове удавалось войти мощным клином между челюстями. И это был конец. Косатки отваливали от жертвы, оставляя ее умирать с разинутой опустелой пастью.

Погибла и мать с тремя сосунками.

Увидев врагов, она поднырнула под детенышей — и пока острые зубы рвали ее брюхо и горло, китята прятались на ее спине.

Но вот она перевернулась — и тотчас двое детенышей были разорваны. Последнего — он оказался приемышем — китиха приподняла над водой своими короткими плавниками и держала так, пока у нее были силы…

Поразбойничав, стадо косаток неторопливо удалилось. Серые киты, все растерзанные и мертвые, затонули.

Дотемна носились над волнами чайки, высматривая и глотая сгустки крови. Темнеющая вдалеке таежная стена сделалась совсем черной. Над ней осталась лишь красная полоса света. Потом дружно засияли звезды.

От стены леса отделился темный клубок.

Бурый медведь подошел к мертвой туше лежащего на галечном пляже кита, тронул лапой и, подняв морду, проворчал, приступая к ночному пиршеству.

2

Мы знали от вертолетчиков, что появились косатки, и все же вышли на шлюпке в Берингово море.

На эту глупость меня толкнула необходимость срочно окольцевать несколько сивучей, вернее, их маленьких детенышей, которые червями ползают по скалам и кричат, как барашки: «Бэ-э-э-з».

К тому же мой друг, радист Брошин, жаждал пострелять дичи. И еще ему не терпелось блеснуть гением своей Чарки.

— Ересь! — уверял он, размахивая волосатыми руками. Волосы у него росли даже на плечах, как шерстяные погоны. Чтобы лайка да была только для белки и куницы?! Поедем увидишь мою Чарку в деле!

Цепь базальтовых скал тюленьего острова казалась безжизненной, пока мы не услышали протяжный рев заметивших нас сивучей. Так ревел бы прибой.

Стало видно, что тюлени раскачиваются на месте, поднимают головы, сталкивают друг друга с камней, залезая повыше.

Чарка навострила уши. Она лишь мельком взглядывала на нас, и все в ней, наверно, пело от предвкушения чего-то необычайного в ее жизни. Она не знала еще тюленей, ее впервой взяли на острова. То новое, что она увидела, волновало ее.

На вершине скалы, сильно раздувая толстую шею, лаял старый секач. Он походил на живой мешок, сшитый из блестящего меха и пытающийся принять гордую, повелительную осанку. Его бурая шкура выцвела от солнца и времени и порыжела на его голове и плечах, как мех самок.

Самки вторили секачу высокими голосами, хрипло кричали чайки, каркали черные, как ворон, бакланы, — и весь этот концерт так увлек нас, что мы не заметили появления косаток.

Внезапно высокий нож плавника подплыл к нашему борту и пошел рядом. Чарка залилась лаем, глядя в воду, потом шерсть на ее загривке встала дыбом, собака попятилась и свалилась с банки, подняв визг.

Мы глянули за борт. Лиловый глаз десятиметровой косатки был виден сквозь воду. Он следил за нами и был, казалось, до предела налит злобой, от которой леденило спину, как при встрече с коварной ядовитой змеей.

Радист вырвал из моих рук винтовку.

— Отдай! Ты что? Какой глупец стреляет в косаток?

— Болтовня! Дребедень! — дрожа от возбуждения, процедил он, прицеливаясь.

Ерошин жил в этих краях уже год и кое-что слышал о косатках. Но у него была манера: если ему говорили о чем-нибудь «страшно», «трудно» — радист решительно отзывался: «чепуха», «ересь», «дребедень».

Он выстрелил.

Точно подводная скала ударила в днище шлюпки. Разгребая руками воздух, мы ринулись ввысь, потом влетели в воду и втроем — Ерошин, я и Чарка, — уже ничего не ощущая, кроме панического отчаяния, бросились к острову.

Какое счастье, что берег был рядом! Визг собаки заставил нас оглянуться, когда мы уже забрались на камень. В углу сомкнувшейся пасти мелькнул белый клок. Косатка лениво изогнула тело и отплыла в сторону.

Ерошин разразился бранью.

— Зубастая мразь! Обормоты! — честил он косаток, окруживших скалу целыми зарослями плавников. — Какая была собака! И месяца у меня не пожила. У, волки!..

Мы оказались вдвоем на острове в бесчисленной компании сивучей. Тюлени продолжали реветь, пугаясь косаток и не глядя на нас. Секачи угрожающе мотали головой, самки подползали к обрыву.

Лежа на скалах, все они были в безопасности, но один вид хищников переполнял их жирные тела такой мукой, что слабонервные долго не выдерживали.

Забыв о детях, они бросались в воду. Их тотчас разрывали.

Под вечер я увидел, как одна из косаток погналась за упавшим тюленем и разбилась о камни.

Косатка оказалась матерью: возле ее неподвижной туши сновал маленький детеныш с плавником необычной раскраски. У косаток они черные, но у этого детеныша на нем был узор — желтая звездочка, точно солнце. Утром, когда уже никого из хищников не было поблизости, плавничок с «солнцем» все еще ходил возле берега.

Потом за нами прилетел вертолет, и появилась новая винтовка взамен утонувшей. Наш пилот прицелился по молодой косатке, но пуля пробила маленькую дырку в плавнике детеныша, и зверь, высоко подпрыгнув, исчез в море.

Мы и не подумали тогда, что наш пилот стрелял по косатке, которая еще удивит ученый мир…

3

Итак, зубастый малыш — будущий Наму — не только лишился матери, но и отстал от своих.

Океанская толща полна была неведомых врагов. Что-то острее укусило его в плавник. Отчего-то странно затихла его мать. Кто скажет?..

Маленький Наму умел лишь одно — плыть за китихой и мягко толкать ее в бок своею мордой. Прикоснешься к ее упругому животу — и улетучиваются все страхи, смятения, брызжет на язык вкусное молоко. Как же теперь утолить голод, не видя рядом с собой матери? И что еще можно съесть?

Китенок знал, что взрослые набрасываются на дельфинов, котиков, птиц, белух или врываются в стада моржей — по нескольку косаток в ряд, строй за строем. Морские волки охотятся вместе. А что он может один?

Три дня Наму бродил голодным, ощущая такую боль в пустом желудке, что на четвертые сутки готов был наброситься на первого встречного зверя. Но тут язык китенка ощутил какой-то новый, аппетитный привкус морской воды, сладковатый аромат чего-то молочного. Сначала Наму вспомнил про мать. Но это было что-то другое.

Обезумев от голода, превращаясь в сплошной желудок с зубами, китенок яростно заработал хвостом, как мотором.

Дразнящий след пищи привел его к шумной громадине, которая двигалась по волнам, не обращая внимания на молодую косатку. Заманчивый вкус все еще сохранялся вблизи этого великана. На камбузе судна домывали обеденные тарелки с остатками молочной рисовой каши. Наму ткнулся мордой в металлическое днище, но только разбил губы.

Ни сил, ни решимости отойти от судна у Наму уже не было, и он продолжал следовать по пятам громадины.

После судового ужина он проглотил кости, а на следующее утро ему достались рыбьи кишки и головы, но даже эти крохи не пошли ему на пользу. Его стало выворачивать от новой пищи. Все же он продолжал глотать отбросы и помои с камбуза и вскоре привык к ним, хотя это его не насыщало.

Рыболовное судно, идущее в район промысла, сделалось для него пусть мачехой, но все же существом полезным. Рыбаки иногда бросали косатке кусочки сала, и маленький Наму не терял надежды, что придет такой день, когда все эти кричащие и машущие руками люди, наконец, сбросят ему в воду что-то очень большое и вкусное.

Но тут у людей началась страда, сельдь завалила палубу, отняла сон и отдых, и про малыша забыли.

В море было полно рыбы. Наму то и дело нырял в глубину, откуда до него доносились беспрерывный писк и посвистывание косяков сельди, и возвращался на поверхность с туго набитым желудком. Проходило полчаса, и он снова мог есть и вновь заглатывал рыбу, словно стараясь запастись ею на черный день.

Теперь черные дни стали редкостью в жизни смекалистого кита. Он полюбил рыболовные траулеры и вскоре стал известен многим экипажам, которые с одинаковым добродушием говорили о нем: «Наш бобик опять за нами увязался!» Одинокая маленькая косатка с «солнцем» на плавнике никому не мешала.

Уже месяца через три Наму отблагодарил рыбаков за их благожелательность.

Он быстро рос и умнел, у него была замечательная память, прекрасное чутье и более чем обезьянья сообразительность. Уже лучше рыбаков угадывал он, где искать рыбу, и, если траулер шел неверным курсом, Наму на время покидал его, а потом возвращался сытый, отяжелевший и вновь плыл за кормой.

Люди, наконец, сообразили, что надо последовать за Наму. Их ожидала удача. И сразу пошел слух про кита-разведчика, и, без сомнения, слава Наму покатилась бы дальше по белому свету, но не может повзрослевший волк жить без стада…

Однажды рыболовная флотилия, «возглавляемая» Наму, пришла туда, где хозяйничали, распугивая добычу, сотни косаток.

Надо было вызвать китобоев. Но что будет с Наму? Не отпугнут ли его пушечные выстрелы?

Наму близко подплывал то к одной, то к другой косатке, играл с ними, гонялся вместе со взрослыми за рыбой и, наверно, готов был последовать за своими собратьями хоть на край света.

— Смотрите не попадите в «Солнышко»! — тревожились рыбаки.

Судно-охотник подошло к старой косатке и выстрелило.

Гарпунер не промахнулся.

Раненый зверь с торчащим в его хвосте гарпуном, часто ныряя и отфыркиваясь, стал уходить к горизонту.

Наму расслышал, как под водой понеслись сигналы китовой тревоги — они звали всех китов прочь: здесь каждого ожидает участь их старого товарища. И каждая косатка, заслышав и передав сигнал дальше, устремилась вслед за раненым.

Могучая сила тревожных звуков взбудоражила Наму — мышцы его словно сами начали сокращаться быстрее, а тело разворачиваться в сторону уходивших. Он ощущал не страх, а необходимость. Тяжело, грозно, отзывно стучало его сердце. Но знакомые механические громадины тоже звали его к себе — просили остаться шумом своих винтов, криками людей.

Уплывали киты, исчез за горизонтом последний зверь, а Наму все еще колебался. Потом он затосковал, словно к нему возвратилось одиночество сосунка, потерявшего мать. Он сделал медленное движение хвостом. Еще, еще… — и поплыл быстрее, быстрее… Он покидал флотилию.

Для рыбаков он был потерян.

Наму еще не раз возвращался к траулерам, но так же внезапно оставлял их, как появлялся. Было замечено, что он превратился в атамана небольшой стаи косаток. Видели, как вместе с косатками он нападал на морских животных. Наму делался все более прожорливым хищником, он не мог больше довольствоваться рыбой и в день удачной охоты не раз поглощал больше десятка тюленей, морских свиней и котиков.

Его часто видели у островов Берингова моря, затем он ушел к берегам Канады. О нем долго не было никаких слухов, пока он не попал в рыбацкие сети и не был продан в научный океанариум, где и получил имя Наму.

Конец его был блистательным. Но расскажем все по порядку.

4

Наму не привык к тому, чтобы сети ставили между островами. Он погнался за рыбой и вместе с ней попал в ловушку.

С той поры и до конца жизни между ним и бескрайней морской далью возникла какая-то стенка, от которой звуки его локатора отражались с утомительной, скучной, назойливой неизбежностью, и он боялся ее.