Убу

Наконец голод победил в нем растерянность. Убу отправился на охоту. Когда он подкрепился едой, то несколько минут думал о себе, о том, как ему теперь хорошо. Он сильный, взрослый, один… Но эта вспышка энергии вдруг иссякла, как электрический разряд, и совсем неожиданно вслед за ней Убу показалось, что он, наоборот, непривычно, невыносимо утомлен охотой, самим приемом пищи, даже смыканием и размыканием челюстей. Захотелось дремать. Он заснул.

Ему приснилось что-то тихое, знойное и в то же время прохладное, легкий плеск волн о побережье, счастливая истома, которая однажды так сильно охватила его в тропический день, — все это замерцало в сонном мозгу каким-то теплым, сияющим, как солнечный диск, пятном, а потом стало мягко, нежно темнеть и сделалось матерью с черной спиной, белым брюхом, сладким молоком… Убу протрубил и проснулся, будто на него что-то обрушилось.

Больше Убу ни разу не приблизился к китихе.

5

Убу шел третий год.

За спиной молодого кита был уже новый рейс в Антарктику. Ходил он туда со стадом, но держался от всех особняком. О матери он не вспоминал. При встречах они не узнавали друг друга — таков закон животной памяти.

«Зачем помнить все, что было когда-то важно, но отныне и на всю жизнь потеряло значение?»

Убу очень вырос, вытянулся и стал четырнадцатиметровой громадиной. По росту он сравнялся со многими пожилыми китами стада. Пожалуй, только некоторая худоба выдавала его молодость.

Вот как он выглядел.

У него были выпуклая, как будто с горбом, спина и еще более выпуклое брюхо. Тело, словно одетое в толстую резину черного и белого цвета, походило на мощное веретено, которое кто-то изо всех сил пробовал раздуть в шар, да отступился. Притупленная шишковатая морда с черным усом в приоткрытой пасти и мешковидный, провисающий подбородок, который напоминал, кроме всего прочего, ковш экскаватора, — все это придавало Убу вид простака и увальня. Живыми в этой туше были только маленькие наблюдательные глаза.

Жизнь в одиночку не принесла Убу и доли тех радостей, какие в раннем детстве доставляли ему минуты бегства от матери. Он сделался менее впечатлительным. Все, что мог увидеть своими глазами, он уже видел на свете. Слух тоже ничто не радовало: все звуки океана были известны. Врагов у него не объявилось. Конечно, они встречались ему, но их останавливал взгляд на мощные саблевидные плавники горбача с бугристыми краями и острыми концами. Убу оставалось наслаждаться пищей и безмятежностью, от которой начинал дремать мозг. Но Убу с некоторых пор чего-то не хватало. А он еще не понимал своего желания.

Теперь иногда случалось, что во время охоты за рачками у кита внезапно пропадал аппетит. Горбач даже забывал закрыть пасть, уже набитую шевелящейся кашей. Было какое-то чувство потери. И чтобы найти это непонятное, ранее не существовавшее, но все же как будто потерянное, Убу все чаще подплывал к китам.

Он стал замечать, что в стаде возникают молодые пары. Это его одногодки, киты и китихи, начинали жить вместе. Когда Убу приближался к китихам, то его всего охватывало чувство, сходное с приятной истомой погружения в сон. Убу начинал метаться среди китов, выныривать, выставлять морду из воды, а затем взбивать хвостом водяную пыль, И все потому, что после воспоминания о сне во всем теле росло тягостное онемение.

Проходили недели. Все меньше оставалось молодых китих, не нашедших себе пару. На глазах Убу возникали брачные союзы, а он все бродил один. Казалось бы, природа его не обделила. Напротив, она дала ему то, чего не было у других молодых горбачей. Ни у кого из сверстников не было таких мощных плавников. Никто не умел так быстро плавать, как Убу.

Первое подобие романа началось у него с молодой чернобрюхой китихой несколько меньше его ростом. Убу нередко встречал ее в местах своей охоты. Сначала, только наблюдая за ней, он научился узнавать о ее появлении по звукам. Китиха плавала по-своему. Ее ни с кем нельзя было спутать. Бурный поток плесков, всегда словно окружавший ее, приобрел для Убу прелесть музыки. И был день, когда он подплыл к Чернобрюхой.

Подошел он шумно, изо всех сил стараясь быть замеченным. Фыркая, плыл рядом. Потом чуть прикоснулся боком к ее телу.

Кожа горбача толста и груба, но сверху она покрыта нежнейшей шелковистой пленкой. Прикосновение на какой-то миг и увлекло за Убу молодую китиху. Она догнала его и словно завороженная поплыла с ним бок о бок. Тогда Убу стал играть.

Он выскочил из воды до половины туловища. Потом упал на спину и захлопал по воде плавниками.

Когда же он успокоился, Чернобрюхой поблизости не оказалось. Было только слышно, как она быстро удаляется. Китиха ушла уже так далеко и так спешила, что озадаченный Убу даже не поплыл за ней. А на другой день, встретясь с Чернобрюхой снова, он увидел ее в паре с небольшим, едва-едва созревшим китом.

Чем же этот малыш был интересней Убу? Загадка разъяснилась лишь после второго неудачного знакомства.

Началось оно месяц спустя после первого. К тому времени в стаде уже не оставалось незанятых молодых китих, кроме одной, родившейся на полгода позднее Убу.

Среди молодняка это была самая молоденькая и самая маленькая китиха, недокормыш, на четыре метра меньше, чем Убу.

Убу и Маленькая должны были непременно сблизиться: ведь больше никого не было. Но в их движениях была какая-то скованность. Горбачи неохотно, словно кто-то тащил их силой, подходили друг к другу и еще более равнодушные расходились в стороны. Некая медленная мысль нарождалась у обоих под давлением их чувств. А чувства были странные: Убу рядом с Маленькой казался себе китихой. Маленькая же чувствовала себя китом. Приближался день, когда их мысли должны были проясниться.

Это случилось. И китиха ушла от Убу, подумав: «Какой большой!», а незадачливый кит ощутил острое пренебрежение: «Какая маленькая!» Ему, его телу стало так легко от обретенной ясности, будто он похудел наполовину.

Горбачи не оригинальны в том, что делят все на приятное и неприятное взгляду. Оригинален их вкус. Надо, чтобы китиха обязательно была крупней кита. Так ведется испокон веку. Убу урод! Он рослее многих китих. Это нехорошо. Это нарушает неведомый закон жизни и потому кажется безобразным.

Это Убу, наконец, понял.

Он отыскал в стаде старую-престарую самку и обошел вокруг нее, предлагая союз. Старуха была длиною пятнадцать метров.

Но и здесь союзу не суждено было возникнуть. Когда Старая после приглашения Убу попробовала разыграться, то внезапно скончалась.

Больше Убу не мог найти себе пару, характер его стал портиться, и он навсегда покинул стадо.

6

Он исколесил в поисках подруги весь океан.

Ему все попадались стада малорослых горбачей. Еще полгода не мог он найти себе ровню.

Встреча произошла вдали от всех стад. У незнакомки были большие глаза и узорчатые, как в орнаментах, подбородок и брюхо. Тело ее было огромно. Для своих лет она была слишком велика и потому одинока, как Убу. Зато молодая китиха могла составить ему прекрасную партию. И свое согласие она выразила тем, что, пройдя мимо Убу, дотронулась до него.

Отныне они не нуждались ни в ком. Они и не задумывались, что где-то бродят стада горбачей, что киты стараются держаться вместе. Вдвоем можно было идти куда угодно.

Стоял апрель — осенний месяц южного полушария. В Антарктике свирепствовали холода и бури. Идти туда было рано. Зато незнакомое еще северное полушарие теплело и звало к себе всех скитальцев. Не все ли равно, где бродить по свету? В Убу проснулась его детская непоседливость и бесстрашие — и он вместе с Узорчатой повернул на север.

Шли они медленно и долго. Они не спешили. Еще ни к одной китихе не было у него такого чувства, как к Узорчатой. Это напоминало Убу давнюю тягу к матери. Но возле матери он был мал и слаб, иногда, уставая, искал утешения. Теперь же он был взрослым, чувствовал себя могучим, хотелось резких движений. Он и Узорчатая то плыли, касаясь друг друга боками, то покачивались на волнах. Киты теряли голову в играх. Пробовали вырваться из океана, взлететь, стать птицами! Однажды Убу так выбросился в воздух, что даже его хвостовой плавник забился над волнами, будто крыло. С каким же оглушительным бомбовым громом свалился он в море, подняв тонны воды!

Затем эти прыжки им пригодились в охоте за сельдью. Стоило обрушиться в гущу косяка, в этот серебристый, кипящий, клокочущий поток, как рыба глохла и, сонная, словно сама шла в пасть.

Особенно много сельди Убу и Узорчатая встретили у берегов Гренландии. Здесь им так понравилось, что они по неопытности оставались до самого ледостава. Когда же двинулись в обратный путь, в проливах уже схватывало льдом воду. Потом лед ломало штормом. И снова схватывало.

Сначала горбачи не очень встревожились. Кто их мог предупредить об опасности? Волны скромно шуршали ледяными иглами. Этих игл было так много, будто прошел сильный дождь и каждая капля превратилась в сосульку. Ледяшки приятно щекотали тело. Струилась потемневшая вода. Раздавались тихие, спокойные звуки.

Ночью лед загустел. По волнам поплыла шуга. Ледяные комки еще легко крошились, стоило им только ткнуться в китовый бок. Но утро встретило горбачей уже окрепшими льдинами.

К середине дня поднялась крупная зыбь. Море забеспокоилось, заговорило. Когда киты выныривали, лед царапал им кожу до крови. Но и под водой горбачам слышалось угрожающее бормотание льдин.

На третий день путешествия налетевший ураган загнал китов в тихое убежище между двумя большими островами.

Пролетающим птицам эти два острова казались всегда берегами проточного озера. Оно было такое широкое, что, садясь на скалы одного острова, птица не видела даже полоски второго. Но вели сюда только два узких пролива.

Здесь, в этом подобии озера, Убу и Узорчатая расчистили себе огромную полынью и стали резвиться.

За островами дышал открытый океан. Ураган спадал. Киты ждали.

Вот ветер стих. Но когда чайки поднялись над островами, они увидели, что вход закупорен айсбергом, а выход забит приплывшими льдинами.

Убу и Узорчатая оказались в ловушке. А тут еще ударил мороз, и на глазах китов полынья стала стягиваться, как ледяная петля.

Это была верная гибель. О том могли бы рассказать птицы. Птицы знали, что, если лететь со скоростью кита, то ледяное поле, закрывавшее выход, можно миновать за столько-то взмахов крыльев. (Люди бы сказали: за сорок минут.) Столько времени плыть подо льдом горбач не может. Он задохнется. А весной можно будет прилететь и клевать его тушу…

Но Убу и Узорчатая не знали того, что знали птицы. Да и что им оставалось? Только уйти под ледяной потолок.

Они погрузились в глухую подледную толщу.

Раньше уже через шесть минут киты выходили глотнуть воздуха. А теперь шли минуты, киты плыли, превозмогая удушье.

К счастью, на десятой минуте они услышали над головой раскатистое «гр-р-рах!» и увидели, как между льдинами забрезжила полоса света. С каким же облегчением они выставили головы из воды, положив морды на края льдин!

Потом — еще двадцать минут пути… Убу пробовал приподнять лед спиной. Не поддавался. Узорчатая плыла все медленней, Иногда она останавливалась, слабо шевеля плавниками. Убу возвращался к ней. Он грубо толкал ее — и она оживала.

У него начали мерзнуть плавники. Какая холодная вода!

Даже глазам становилось холодно. Узорчатая погибала. Она уже клонилась на бок. Убу подплыл, чтобы поддержать ее, и тогда китиха начала кричать. Убу ответил ей таким же пронзительным криком.

«Льдина. Голова — удар!» — подумал Убу и круто пошел вверх на сближение со льдом.

От первого удара головой он оглох, как сельдь. Обезумев, он шел вперед, все время тараня ледяной потолок. Лед все никак не поддавался. Лишь в одном месте он слабо, чуть слышно треснул — Убу замер прислушиваясь.

Он протаранил снова и снова. Каждый удар в этом месте сопровождался все тем же однообразным треском.

Тогда Убу нырнул и в бешенстве ринулся вверх с такой скоростью, словно хотел взлететь над морем. Если б чутье его обмануло, а лед выдержал, горбач разбился бы насмерть. Но пронесшиеся над морем птицы видели, как брызнули ввысь ледяные осколки и как, опадая, застучали по большой черной голове в проруби. А голова тотчас исчезла, даже не выпустив фонтана.

Убу позвал и подтолкнул к пролому китиху.

Он уже не видел и не слышал своей Узорчатой. Он словно окутывался тошнотворным дурманом и, сам не замечая, тонул все глубже и глубже. Потом Убу почувствовал, что кто-то обхватил его, прижал к себе. Понес все выше и выше. Это Узорчатая понесла Убу к воздуху.

Кто ей сказал, что так надо? Никто.

Просто она не раз в своей жизни видела, как поступают матери, неся новорожденных китят, чтобы они могли сделать первый вдох.

7

Все же у этого путешествия не было счастливого конца.

Когда Убу и Узорчатая выбрались, наконец, на вольный простор Атлантики, их ждала новая беда. Правда, она пришла не сразу. На голове Убу успели зарубцеваться раны и перестали болеть ссадины, напоминавшие о ледовом сражении. Окрепла и повеселела Узорчатая. Начались новые игры. И в это время легкий дымок показался на горизонте.

Дымило приземистое темное судно.

Оно было похоже и непохоже на махину, за которой горбачи уже плыли однажды. Тот корабль не был окутан облаком пара, как этот. И возле того вода имела вкус нефти, а возле этого она была сальной. Киты подошли посмотреть. Они стали нырять под судно, идя то с правого, то с левого борта.

Что-то кричали люди на борту, махали руками. Еще одно маленькое судно, рядом с большим похожее на детеныша, отошло от матери и вперевалку стало надвигаться на горбачей.

Значит, у стальных махин тоже бывают дети?

Киты ушли под воду и вынырнули возле детеныша.

Суденышко разворачивалось на месте и, наверно, хотело разглядеть их глазом, в котором вместо зрачка сидел якорь. Вверху, на самом носу детеныша, стоял человек с длинной рукой, поворачивая и опуская ее. В это время Убу скрылся в глубине и не понял, что произошло. Еще под водой его поразил звук хлопка и вслед за тем крик. Это Узорчатая звала на помощь.

Но когда Убу увидел ее, она уже молчала и, выставив из воды голову, заваливалась на спину. А когда подплыл, то наткнулся на что-то железное в боку Узорчатой. Еще минуту мелко дрожали ее плавники. Потом она замерла.

Убу ощутил в своей пасти вкус крови пополам с водой. Медленно, как усталость, по его телу прошло чувство утраты и ужаса. Теперь он мог только кружить возле неподвижной китихи и поддерживать ее, чтобы она не утонула. Ничего нельзя понять в этой жизни. Может быть, есть надежда на чудо? Что, если Узорчатая снова станет такой, какой была? Но откуда тогда этот ужас и эта кровь?

От нового выстрела Убу вздрогнул всем телом. Кто-то ударил его пониже спинного плавника. В тяжелом недоумении он взглянул на суденышко. Что-то сверкнуло в длинной руке, потом со злобной оглушающей силой толкнуло Убу в голову, и он затих, как Узорчатая.

Где-то рядом шла жизнь, кто-то ругался, но киты этого уже не слышали.

— Олаф! Заснул? Одну накачали, давай другого, — орали на суденышке.

— Компрессор сломался, — отвечал голос.

— А!.. Давай так. Скорей!

Суденышко было рядом с плавучей базой, и кита можно было передать, не накачивая воздухом: затонуть не успеет. Затарахтела базовская лебедка, выволакивая на палубу туши горбачей. Тотчас набежали люди с ножами, крюками, тросами.

Возле Убу вдруг удивленно заговорили:

— Не разберем! Отчего погиб? Один гарпун в хвосте, смешно, другой в голове, но не пробил. Косо ударил и торчит в сале. Смотри…

Тут хвост Убу поднялся и шлепнул по палубе, расшвыривая китобоев. Случайно еще не привязанный, Убу пополз по жирной палубе, прижимая какого-то матроса к фальшборту.

Матрос закричал и прыгнул за борт. Кит надвинулся на фальшборт, раздался треск, скрежет, в глазах людей мелькнули только лопасти хвоста. Черная громада полетела в море. Вслед за тем базовская палуба содрогнулась, словно за бортом взорвалась мина.

Пока спасали матроса, кит исчез.

8

Он долго и тяжело болел. Его черная спина даже как будто посветлела за это время. Минуло больше месяца, а он все не покидал Северную Атлантику, где был так несчастлив. Он и больной мог уйти, но мешала мысль об Узорчатой.

Часто ему представлялось, что китиха просто потеряна. Он испытывал желание найти ее, но где искать — Убу не знал.

Когда он вспоминал вкус крови пополам с водой, то к нему подступала тоска и безысходность. Тогда он поворачивал на юг. Но вскоре забывал об этом, загорался надеждой и снова проплывал сотни миль в сторону Гренландии.

И даже потом, когда прошло уже много лет со дня гибели Узорчатой, да и сама Узорчатая была забыта, а на смену ей приходили другие китихи, Убу чаще посещал воды Гренландии, чем Антарктику. Что-то по-прежнему тянуло его сюда.

Много было еще разных историй в жизни кита. Много приключений. Если бы он мог о них рассказать, сколько бы горбачей позавидовало ему!

Хотя после контузии он оглох на одно ухо, а в хвосте у него так и осталась торчать железная болванка, Убу не перестал быть великим скитальцем и побывал во всех еще не исследованных им океанах — в Тихом, Индийском, Северном Ледовитом… С годами он многое узнал, и хотя с беспечностью горбача немало и перезабыл, все же кое-что его память сохраняла всю жизнь, а кое о чем он даже научился думать, насколько это занятие доступно горбачу.

Особенно запомнились ему годы, когда он бродил у берегов Европы.

Это было время исчезновения китобойных судов. Иногда, правда, горбач замечал в океане их знакомые силуэты, напоминающие о чем-то давно прошедшем и неприятном, но суда не обращали внимания на кита. Может быть, отныне у них были другие заботы в море? Случалось, Убу заставал их в огне и дыму. А сколько стало этих огней, молний, грома повсюду — и в море и в небе!

Иногда Убу видел, как что-то огненное и тяжелое неслось с неба и обрушивалось в океан, а потом слышал грохот и оглушительное шипение огромного столба пара и воды. И еще где-то в глубине моря часто возникали корабельные шумы и скользили таинственные металлические акулы. Все это была беспокойная, незнакомая жизнь, рождающая тревогу и отпугивающая китов более робкого десятка, чем Убу. Но горбач продолжал смотреть.

Где-то рядом был смутно угадываемый особый, огромный мир — чуждый, любопытный и грозный. Там стальные животные дружили с маленькими существами. Они вместе часто отправлялись в небо и в море. Когда же они сталкивались с другими такими же союзами, то сколько тогда извергалось друг на друга огня и грома! Непонятна была эта жизнь (шла вторая мировая война), но Убу каким-то чутьем угадывал, как много живого гибнет при этом и что не только у него, Убу, есть свои беды и печали, но ими сейчас затоплен весь тот мир, которого он не знает, но который, как чувствовал Убу, лежал где-то за пределами океана. Однажды, увидев сотни тонущих людей. Убу попробовал вынести хоть одного на поверхность моря, но человек соскользнул с покатой и склизкой спины кита и захлебнулся возле самых глаз Убу.

Потом загадочный мир стал стихать. Успокоился.

И тогда вновь появились китобойные суда, но не было, наверно, на свете другого такого горбача, как Убу, который бы так хорошо научился чувствовать и счастливо избегать опасности. Ведь всю войну он из-за своего внимания к взбудораженным землянам чаще других китов был близок к гибели.

Еще много лет он прожил после войны. И вот пришла старость, почти дряхлость.

Убу, пятидесятитонное чудище, сильно ослаб и почти весь оброс, как панцирем, известковыми ракушками, в которых жили усоногие раки, а на раках поселились еще морские уточки, похожие на цветы, и кит сделался одновременно старчески красив и безобразен.