Убу

И что тут начинается!

Кричат, ухают малыши Роман и Вега.

Визжит во всю силу своих богатырских легких Сильва.

Со свистом раздувается грудь орангутанга — сейчас он начнет плеваться.

А Сатурн — этот черный дьявол или бог-громовержец — колотит по железному листу с силой быка, бьющего рогами.

Кажется, что обезьяний дом зашатался.

Гром, гам, визг достигают такой силы, будто взрывная волна бьет нас в грудь. И вдруг все смолкает. Сатурн, плюнув, исчезает из виду…

Какая мощь! Женщина немного побледнела. Взрослый шимпанзе в четыре раза сильней атлета. Даже с Романом, у которого рост трехлетнего ребенка, нам не справиться. И какие глотки! А ярость?..

Я подхожу к Сатурнову окошку с угощением и вижу — он забился в дальний угол клетки.

— Сатурн! — зову я. — Возьми! — Он сидит, крепко обняв себя руками и опустив голову, боком ко мне — в позе огорченного, обиженного, не желающего даже, слушать человека. Услыхав, что я повторил его имя, он кинулся к боковому окну и посмотрел на улицу, все еще не соизволя замечать меня, затем, отпрыгнув, появился передо мной и опять затряс решетку. Вслед за этим он сел возле окошка, враз притих и принял угощение — уже совсем спокойно.

Мимолетная обида…

А каприз? Служительница начала кормить обезьян. Сильва выбросила капусту. «Уронила», — подумал я и поднял. Она выждала, когда я подойду ближе, и выбила капусту из моих рук.

— Кипа, — сказала служительница Кипарису. — Дать в твою пользу? Ты мельница такая, все смелешь!

Тихо в доме. Мирное чавканье. Роман покряхтывает от удовольствия и не выпускает из внимания кухонный стол. Полка обезьянника — лучший в доме наблюдательный пункт, и потому Роман у обезьян вроде дозорного. Стоит Роману завидеть что-нибудь вкусное — рот его сразу раскрывается, нижняя губа вытягивается, он произносит вопросительное «Р-р?», переходящее в «Ух! Ух!», которое означает: «Ух ты, что там! Ух, как здорово!» А когда ест — приговаривает: «Ах!.. Ах!..», и это, конечно, означает: «Ах, как вкусно!»

— Ну вот, покормила, напоила. Теперь надо идти к своим низшим, — говорит служительница (в воскресный день дежурит Ирина Владимировна). — Все же человекообразные интересней, чем мои…

— А капуцины? — спрашиваю я, вспомнив слова Анфисы Митрофановны.

— О, капуцины замечательные! Особенно наш Микки! Хотите посмотреть? Это прелесть!..

4

Дом низших обезьян — по контрасту показался хоромами. Просторно, светло, солнце в окнах. И не сразу заметно, что в глубине зала, уставленного клетками, тоже сумрачно, как у высших.

Бросилась в глаза маленькая клетка, вся в солнечных бликах, — и в ней знакомый мартышонок-котенок.

— У него полхвоста не стало — наверно, папаша откусил, вот и отсадили от родителей… Гвоздичка! — позвала Ирина Владимировна.

— Кыр-кыр… кыррр, — ответила Гвоздичка голосом озерной лягушки и на всякий случай попятилась.

Мы отошли к окну, где стояла клетка с двумя отделениями. В правом отделении я увидел белоплечую и белолобую обезьянку. Так, значит, вот кого хвалила Ирина Владимировна!

— Микки? — сказал я.

И тотчас к решетке прильнуло светлое личико, не меньше кошачьей морды, с большими темными глазами, глядящими очень внимательно и чуть исподлобья, а сквозь прутья просунулась маленькая рука, которой в пору было бы обхватить только один мой палец. Я помедлил — и тут же ко мне протянулся длинный хвост, загибающийся на конце, и ухватил меня за карман плаща.

— Микки, наш самый веселый обитатель зоопарка! — подтвердила Ирина Владимировна и пожала протянутые капуцином пальцы. Потом капуцин позволил и нам забрать всю его руку, до локтя, в наши ладони.

Мы все еще переживали грубую сцену ярости шимпанзе, того отчаяния, полоумной злобы и обиды, которые были вызваны нашей «нерасторопностью», и думали о нечеловеческой силе человекообразных — и вдруг слабенькая теплая ладонь Микки, его доверчивость, говорящая о большой смелости.

— Микки, большелобая ты обезьянка, ты чудо!..

Микки не застеснялся похвал. Зная о своей неотразимости, он потребовал от нас полиэтиленовую сетку с лежащей в ней книгой о животных Африки, и лихорадочно завозил в ней лапками.

Сообразит ли?

Но задача оказалась слишком простой для Микки. Он сунул обе руки в авоську, расширил ее, вытащил книгу, не шевелясь, просмотрел все картинки, какие мы ему показали, потом попробовал корешок зубами и вдруг, метнув взгляд на авоську, выхватил ее из наших рук и запрыгал с ней по клетке — грациозно, легко, обрадованно. Мгновение — и он надел себе сетку на голову. Зоопарковские обезьяны знают сачок и боятся его, но авоська ему явно понравилась. Только дав ему прутик, который он принялся ломать, мы вернули сетку.

— Э! Тыр-выр-вы-и? — пропел птичий голосок из соседнего отделения. И мы увидели маленькую обезьянку ростом с Гвоздичку и очень на нее похожую.

Вопросительная интонация соседки, несомненно, была приглашением, чтобы и на нее кто-то обратил внимание. Мы ошиблись, думая, что ей нужны мы. От нас она отодвинулась бочком и сказала:

— Увр? — Что вам надо?

Мы пригляделись к ней. От Гвоздички она все же отличалась — особенно черными «кожаными перчатками» на всех четырех лапках. На ее мордочке были черные «очки мотоциклиста». Глаза круглы, янтарны, с куриным ободком век, а личико плоское, совиное и все же прелестное.

— Карликовая мартышка, которая почти не будет расти, — сказала о ней Ирина Владимировна. — Красотка Неги. Она еще малыш — не старше Гвоздички. А подарил ее моряк, который принес Неги в зоопарк на своем плече.

— Ува, ва! — позвала обезьянка с нежным именем — и Микки подскочил к решетке, которая их разделяла.

Сидя, как суслик, столбиком, прижав к своим пушистым бокам локотки, Неги принялась наблюдать, как Микки пытается дотянуться до нее рукой. Рука была коротка, и Микки достал Неги хвостом. Но хвост Микки — орудие несовершенное: он только гладил мартышонка. И тогда Неги решила помочь своему соседу. Она чуть пододвинулась к Микки, наклонила голову и подставила под его пальцы свое ушко. Пальцы уцепились за ухо и поволокли упирающуюся Неги к перегородке. Тут она попала в крупную переделку и начала визжать, но тотчас успокоилась, когда Микки дал ей покусать свои пальцы. Зубы у обоих слабы, и они кусали друг друга играя.

Внезапно, кусанув еще раз и оставив за собой последнее слово, Микки отскочил от Неги к противоположной стене и снова занялся кусочком прутика.

И тут что-то случилось с Неги. Маленькие лягушачьи лапки ее затряслись, вся она задрожала, рот на смешном ее личике округлился — и по обезьяннику потек такой панический визг, который может быть только у зверька, попавшего в беду или защемившего лапку.

— Уи-и-и-и-и… — паниковала Неги, точно поросенок, но слабеньким, мышиным голоском, не отрываясь от перегородки и пожирая Микки обиженными, как стало ясно потом, глазами.

Слушая непрерывный визг и видя Негины лапки, которые как будто застряли между прутьями решетки, хотелось скорее позвать ушедшую Ирину Владимировну.

Но тут Микки снова прыгнул к мартышонку — и тот мгновенно смолк, пытаясь схватить капуцина трясущимися пальчиками.

Вот как! Неги не хочет уступать своему соседу, который выше ее в три раза! Она визжит не от страха и боли, а от обиды, что осталась неотмщенной! Ай да Неги!..

Я стал приходить сюда каждый день.

Неги быстро привыкла ко мне и стала брать леденцы из круглой жестяной коробки. Она встречала меня мирным вопросительным: «Уви-и?», иногда сама же и отвечая на свой вопрос утвердительным и добродушным: «Гы-ы!» Микки нетерпеливо хватал меня за плащ и, просительно постанывая, тянул его к себе, обшаривал мои карманы, вынимал оттуда ключи, карандаши, газету. Леденцы в коробке, которую он сам открывал, не очень его привлекали — он их ронял на пол клетки, зато зеркально блестящая изнутри крышка будила в нем жадное внимание, почти алчность.

Я прижимал крышку к прутьям. Микки впивался в нее глазами. Он видел свое отражение, вопросительно оглядывался назад, поднимал глаза на меня, пробовал, что получится, если поглядеть искоса, протягивал руки и шарил пальцами за крышкой. Он недоумевал и становился даже пугливым. Но стоило мне убрать крышку, он тянулся за ней, издавая характерное «пик!», похожее на звук пальца по мокрому стеклу. Так он всегда что-нибудь у меня выпрашивал.

Вскоре Микки сам стал одаривать меня за дружбу.

Как-то раз он прыгал с цветными лоскутками материи, ухитряясь таскать их с собой все сразу, зацепив даже хвостом, и ни один не забывая на полу клетки. Неги тряпочки не интересовали — он забрал и ее лоскутки. Я дал обезьянкам по ириске.

Неги взяла конфету обеими лапками. Микки ест обычно одной рукой, левой. Правую он протянул мне и положил ее на середину моей ладони. Я поглаживал его пальцы и похлопывал по ним, но он не убирал руки, пока не съел всю конфету. Если на секунду приподнимал лапку, то опять опускал на место. Завершилось это тем, что Микки взял одну из своих драгоценных тряпочек и просунул мне ее через решетку.

Но щедрость Микки и после этого не убавилась.

Я предложил ему игру: кто перетянет лоскуток. Он тянул зубами, как собачка, но помогал себе руками и ногами, отталкиваясь. Игра так его обрадовала, что он подарил мне еще и леденец.

Я зажал леденец в кулаке и сказал:

— А что у меня в руке?

Микки попробовал разжать мои пальцы. Не вышло — и он простонал. Тогда я расслабил кулак. Он отогнул по очереди все пальцы, увидел конфету, похлопал по ней ладошкой и оставил ее лежать на моей ладони.

Не видел я также, чтобы Микки жадничал.

Однажды я дал ему один орех, а другой только показал. С каким удовольствием он ел ядро первого ореха, протянув свои пальцы ко второму, но не забирая его у меня! Минутами мне казалось, что Микки — маленький мудрый человечек из какой-нибудь сказки…

В библиотеке зоопарка я нашел несколько интересных строк о капуцинах.

Эти южноамериканские обезьянки очень любимы индейцами и приручаются ими. Неволю не переносят только старики, а молодые так забывают о свободе, что превращаются в домочадцев. Иногда их растят со щенками — и тогда обезьянки ездят на собаках верхом, плачут в разлуке с ними и мужественно защищают их в собачьих битвах. При дурном обращении капуцины становятся притворами — кричат со страху, если их застают на месте воровства, и делают невинный вид, если их проказа не замечена. Они очень привязчивы. Профессор Нестурх, работавший в зоопарке, описывает, как однажды расстался с обезьянкой Фриком на три месяца. Когда же вернулся, Фрик с радостным криком бросился к решетке и протянул руки. Глаза Фрика были широко открыты и влажны, он весь дрожал от радости. Руками он обвил шею профессора и стал пожимать ее пальчиками.

Капуцины, конечно, собственники, как все животные, но все же отдают предметы своему хозяину, которого любят. По сообразительности они могут потягаться даже с шимпанзе, но, решая задачки, показывают свой характер: стараются подчинить себе человека и учатся только тому, что им важно: открывать коробки, обыскивать карманы, добывать плоды при помощи орудий и колоть орехи камнями.

Впрочем, раскалывать что-нибудь — это у них в крови. Микки при мне пробовал разбить твердую карамель «Дюшес» о железные прутья, а чересчур большую морковку методично бросал себе под ноги, надеясь, что она разлетится на кусочки помельче…

Вскоре пришло время открытия обезьянника.

Для Микки освободили большое жилье, перегнав кое-кого из обезьян в другие клетки.

Тревога, поднятая этими обезьянами, всполошила и Микки. Он метался, раскачивался за решеткой, стоя на одном месте и только перехватывая руками то вправо, то влево. Он вытянулся и казался очень худым и тонким. Теперь он напоминал мне чертика из андерсеновской музыкальной табакерки. Такой же худенький и с длинным хвостом. Только он не черен, а рыж — и нет на голове рожек.

Этот чертик сделался невнимательным ко мне и к Неги. Мои карманы все еще его занимали, но на меня он иногда посвистывал и скалился, словно принимая за кого-то другого. С Неги он тоже не играл. Она скучала. И все же Неги придумала, что сделать. Она прижалась затылком к прутьям перегородки и стала ждать, скашивая глаза вбок, скоро ли Микки схватит ее за шерстку.

Поза мартышонка была слишком заманчива, чтобы Микки заставил себя упрашивать.

Он крепко потрепал Неги, после чего она визжала, а он опять метался по клетке.

В этот же день белоплечий капуцин покинул соседку и стал единственным обитателем просторного железного домика о двух этажах.

5

Мне остается рассказать, как Микки не унывает на новом месте.

Почему-то в большой клетке он показался мне незнакомцем — крупным, подросшим. Сетка с большими ячеями позволяет ему просовывать всю руку до подмышек. И руки словно выросли.

Он взвинчен переселением и соседством бурых капуцинов, которые, вероятно, расстроили его, встретив коллективным визгом. Микки часто ощеривается, лает на меня, дергает все к себе, пробует царапнуть и явно старается укусить за палец. Вот так Микки! Какое непостоянство!

Он особенно нетерпим, если что-нибудь даешь ему в близком соседстве с бурыми. Оглядываясь на них, он авкает на тебя, торопит, злится, ревнует. Леденцы он всегда ест плохо, но, увидев, что я угощаю бурых и что они жадно тянут руки, а потом громко грызут сладкие камешки, Микки тоже стал хватать, грызть и смотреть в рот соседям.

Теперь он часто прыгает по клетке и реже подбегает ко мне. Им очень интересуется бурая капуциниха с бельмом на глазу. Она пробует заигрывать с Микки через решетку, иногда достает до него и бьет пальцами по носу, а он сидит, смотрит, поджимается, не отвечает и не уходит. Только с молоденькой дочкой этой капуцинихи он бывает мил, как с Неги. Дочка чуть мельче матери, бородатая ее мордочка поуже и посветлее. Микки протягивает руку, дочка поворачивается к нему спиной, и он чешет ее, щекочет.

И все же видно, что белоплечему капуцину теперь приятней играть с самим собой, чем с кем-либо. Простор его радует и возбуждает. Он обследует оба этажа клетки, качается на обруче, вынимает из какой-то дыры осколки цемента, ложится на отопительную трубу, прижимаясь к ней грудью и животом, драит камешками стены жилья, подскакивает к поёнке, в которую налит чай, и, разбрызгивая его, барабанит металлической чашей по железной подставке, пугая соседей звоном.

Этот звон долетает до Неги, которая осталась в старой клетке, и лилипутик, цепляясь за решетку, спрашивает кого-то, должно быть, саму себя:

— Уви-и?

И отвечает:

— Гы-ы…

К ней поселили Гвоздичку, и теперь они часто борются друг с другом. Неги потолще Гвоздички, но та злее. К тому же у Неги всегда дрожат лапки, как у старушки в черных, по плечи перчатках. Гвоздичка отнимает у нее конфеты, а меня встречает сердитым «Эр, крр!..» и пятится.

В один из будних дней я привожу сюда Ёлу, четырехлетнюю племянницу, и нахожу, что обезьянник открыт для всех, Неги с Гвоздичкой занавешены полотном по случаю гриппа, а мордочка Микки чуть видна за стеклом стены, окружающей с четырех сторон все клетки. Что теперь увидишь? Недаром Тамара Александровна, заведующая, говорила раньше: «Ваше счастье, что сейчас народу нету, можете смотреть свободно».

А Микки, увидев меня за стеклом, протягивает сквозь решетку руку с обломком печенья, словно говоря: «Подойди же! Видишь, я тебя угощаю!» И когда нам любезно разрешают пройти за перегородку, нас встречает прежняя добрая обезьянка. Значит, снова ему нужны люди? Он трогает Ёлу за пальцы. Тянется к моим карманам. Он берет у нас виноградину, сует ее в свой большой рот и, запрокинув голову, выжимает сок зубами. Я впервые вижу, как он ест виноград, это интересно, и я не замечаю, что у Ёлы в руке появляется резиновый барбосик — игрушка с пищалкой. Барбосика ей подарили недавно, и она с ним не расстается. Оранжевая игрушка издает внезапный писк, Микки отскакивает, оскаливается и лает, пригибаясь головой к лапам, как собачонка. Конечно, я отбираю страшную игрушку, кладу ее в карман плаща, но уже поздно: мир нарушен. Микки подскакивает и бьет меня ладошкой по карману. Ёлу он хватает за палец и пробует укусить. Даже сосед Микки — красноголовая мартышка Петух — и тот дотягивается до Ёлы черными лапами, тащит растерянную девочку к сетке, и мне приходится спасать ее от зубов Петуха.

Дальше следует много других сцен. Ёла, однако, еще не доросла до зоопарка. Она отворачивается и с интересом глядит на столпившихся за стеклом, смеющихся ребятишек. Разве не занятно разглядывать оживленные ребячьи лица?

Жаль, что она не запомнит Микки!..

Б. Воробьев

Сюмусю, дикий пес

«Сюмусю» — слово не русское.

Так называли когда-то японцы нынешний Шумшу, самый северный курильский остров; собаку же окрестили так каюры — народ кочующий, обветренный, в основном молодой, а потому уважающий имена звучные и загадочные. Словом, как бы там ни было, Сюмусю был одичавшим псом-одиночкой, одним из тех изгоев, неуживчивый и крутой нрав которых не позволяет им жить обыкновенной собачьей жизнью. Познав вкус упряжной лямки и на своих боках прочувствовав крепость каюрского остола, они уходят в сопки и живут там жизнью бродячей и полуголодной.

Впервые я увидел Сюмусю летом пятьдесят пятого в рыбацком поселке на берегу Второго Курильского пролива.

Пес появился там среди бела дня. Это было дерзостью, и, глядя на собак, со всех сторон устремившихся к нему, я подумал, что сейчас он будет наказан. К моему удивлению, ничего подобного не произошло. Словно наткнувшись на какое-то невидимое препятствие, собаки стали осаживать, царапая когтями землю. Лишь одноухий Варнак не спасовал перед пришельцем. Воинственно задрав обрубок хвоста, он вплотную приблизился к нему. Сказав несколько слов на местном рычащем диалекте, Варнак прижал единственное ухо и пружинящим шагом обошел чужака, норовя задеть его плечом. В следующий момент я услыхал крик, пронзительный, поросячий. Не верилось, что так может кричать Варнак, общепризнанный бретер и заводила, но тем не менее факт оставался фактом. Схватив Варнака за загривок, пришелец, как тряпку, трепал его. Потом, точно жвачку, выплюнул и вышел из круга безмолвно расступившихся собак. «Чистая работа!» — восхитился я, провожая удалявшегося пса взглядом. «Интересно, чей он?»

Ответить на этот вопрос мне помог случай. Осенью этого же года я познакомился с Сюмусю поближе. Забегая вперед, скажу, что знакомство было не из приятных: большой палец на моей правой руке до сих пор не сгибается до конца.

Озеро, где я стрелял тогда уток, имеет почти правильную овальную форму; берега его пологи и открыты со всех сторон, и утки, жирующие там, чувствуют себя в полной безопасности. Приходилось прибегать к обычному в таких случаях приему — ложиться на живот и по-пластунски подбираться к уткам на выстрел. Помню, как, застрелив нескольких, я поднялся и, на ходу разминая затекшее тело, направился вылавливать добычу из воды. И не очень-то удивился, когда на берегу меня встретил появившийся, словно фантом, рослый, лохматый и поджарый пес — мало ли собак бегало по острову. Изумило меня другое: у ног пса лежали… застреленные мной утки!

— Ах ты, ворюга! — сказал я псу, немного опомнившись. — Ну-ка проваливай!

Мои слова не вызвали у пса никаких эмоций. Он стоял как вкопанный и смотрел на меня спокойными и усталыми глазами человека, только что честно проделавшего трудную работу. Что-то знакомое почудилось мне в независимой позе собаки, и, присмотревшись, я узнал в ней того самого пса, который так бесцеремонно разделался тогда с Варнаком.

— А! — сказал я. — Здравствуй, разбойник! Думаешь поживиться за чужой счет? Не выйдет, — предупредил я пса, решив однако, что одну утку я ему все-таки пожертвую.

Я закинул ружье за спину и развязал вещмешок. Пес сразу забеспокоился и шагнул ко мне, ощерив большущие желтые клыки. Такое нахальство меня возмутило.

— Пошел! — крикнул я и замахнулся.

Как на пружинах, пес отскочил, а я нагнулся за уткой. Свой промах я осознал поздно. Раз! — как затвор, клацнули челюсти. Отдернуть руку я не успел…

Конечно, я мог тут же пристрелить его. Я имел на это полное право. Но я не стал делать этого. Я замотал руку платком и три километра до поселка бежал, думая о том, как бы не заразиться бешенством, и еще о том, как бы заполучить эту собаку.