Помоги проекту - поделись книгой:
Война – это подвиг всего нашего народа. Всех тех, кто даже в тяжелейших условиях сохранил преданность отчизне. Я беру в руки альбом «Борьба за Ленинград (летчики)» и комок подступает к горлу – большинство из них погибло в ходе войны. Роскошный альбом в полной мере рассказывает о мужестве молодых ребят, боровшихся в небе с противником на далекой от совершенства технике. А там, где штатное вооружение самолета или его мощность не позволяли вести на равных бой, наши ребята мужественно шли на таран. Вот так совершил первый ночной таран Алексей Севостьянов, будущий Герой Советского Союза, погибший в небе над Берлином.
Авторы: старшие лейтенанты А. Н. Яр-Кравченко и В. В. Морозов – поместили в альбоме более двухсот репродукций, на которых показан блокадный Ленинград, воздушные бои и портреты летчиков, 66 из которых стали Героями Советского Союза. Немаловажен блестящий текст, созданный Б. Бродянским. Сам факт выхода в свет альбома весной 1944 (!!) года тоже можно отнести к подвигу.
Опять на глаза навернулись слезы – вспомнились слова песни: «Родина слышит, Родина знает, // как ее сын в облаках погибает…» Читаю: «…в начале зимы здесь шли жесточайшие бои. И из-под снега начали вытаивать убитые ребята. Словно „подснежники“ смерти… Мы их похоронили без документов. Перед боем, как известно, документы надо было сдавать». Это слова скончавшегося А. Н. Яковлева – инвалида ВОВ, бывшего члена Политбюро ЦК КПСС, мужественно обнародовавшего подлинные цифры наших потерь в годы войны – свыше 30 миллионов погибших. (АиФ № 8, 2005)
Эта цифра кричит еще и о том, что после войны в СССР рыдали миллионы неутешных вдов и множество молодых женщин, чьи будущие мужья остались лежать на полях войны, которые так и не обрели простого человеческого счастья. Остается еще пожалеть о миллионах мальчиков и девочек, так и не родившихся, потому как их отцов тоже унес «смерч» под названием: «Вторая мировая»…
Теплилась надежда, что живы
В моем паспорте в строке место рождения напечатано ЛЕНИНГРАД.
Я горжусь этой записью, так как я родилась в Ленинграде, в городе, на долю которого выпали страшные испытания в годы Великой Отечественной войны. Город выстоял благодаря воле, вере и героизму жителей и воинов.
Мой дедушка Гордиенок Антон Иванович (1896–1941) ушел в народное ополчение. В сентябре 1941 года погиб на Пулковских высотах. Бабушка Гордиенок Елена Антоновна (1900–1977) стала вдовой в первые дни блокады Ленинграда. Все 872 дня блокады она жила и трудилась в родном городе. Осенью 1941 года со своей сестрой Сажиной Антониной Антоновной (1911–1976) бабушка поехала собирать серые капустные листья на колхозные поля под Красным Селом, которые они засолили, сделав крошево. Этот припас помог выстоять первую тяжелую зиму.
Бабушка работала на кондитерской фабрике им. Самойловой, где в дни блокады выпускали галеты для солдат регулярной армии. Транспорт не работал. Приходилось вставать в 5 часов утра и пешком идти от Кузнечного переулка до улицы Декабристов. Работа заканчивалась в 19.00. Иногда приходилось работать сверхурочно, так как работ ники не выходили на работу. Умирали или не было сил дойти до фабрики. До дома бабушка добиралась к ночи, чтобы только лечь спать. Утром все повторялось. Мучили голод и холод. Из крошева варили щи-похлебку. Для обогрева сожгли всю мебель, книги.
Гордиенок Елена Антоновна
Возможно, не выжила бы бабушка в блокаду, если бы не отправила мою 12-летнюю маму Гордиенок Зинаиду Антоновну 19 июня в Белоруссию, где мама была всю войну. Довелось ей испытать ужас концлагеря и помогать бойцам в партизанском отряде. В Ленинград мама пришла пешком 9 мая 1945 года.
Всю войну родные люди не знали друг о друге ничего. Но теплилась вера и надежда, что живы! Мои дорогие бабушка и мама прошли достойно страшное испытание! Я, мои дети и внуки храним светлую память о своих родных, об истории своей страны, о страшной ленинградской блокаде и великой Победе!
Красное и белое
Шел третий год войны.
Шел третий год блокады.
Шел третий год моей жизни.
Я была старше блокады на полгода и на три месяца старше войны.
Когда в марте 1941 года у моей мамы родились двойняшки, был обыкновенный год, обыкновенный март. Это потом, после 22 июня, его будут называть страшным годом, мертвым годом.
В июне 41-го мой отец ушел, как положено, на фронт, на Ленинградский.
Домой он вернется с орденом боевого Красного Знамени, с медалью «За отвагу» и с нашитым на гимнастерке прямоугольничком с красными полосками, означавшими, что ранение было тяжелым.
Но это будет потом…
А тогда, тогда в 41-м, моя мама с двумя трехмесячными малышами решила остаться в Ленинграде. «Что будет – то будет». Если выживем – вместе, если не выживем – тоже вместе.
Но блокада распорядилась по-своему. Мой брат умер, когда ему было полтора года. Умер дедушка, потому что он был очень большой и ему не хватило еды, чтобы выжить. Умер от голода. Тогда это было обычное дело.
И вот мы остались с мамой одни. По ее рассказам, я знаю, что детям-грудничкам было положено детское питание в виде жидкой манной каши, но почему-то я ее невзлюбила. А у мамы – слезы градом – кормить чем-то надо. И она меняла эту кашу на рынке на картошку, которая и была для меня спасением.
Это все я помню по рассказам моей мамы. Но есть блокадный эпизод, который помню я сама.
Начиналась весна, но зима не хотела сдаваться, и было еще очень холодно. Мы опять едем на трамвае № 3, везем в большом белом узле сшитые мамой теплые вещи для фронтовиков. Каждый делал для фронта что мог. Отец – на фронте. А мама и другие ленинградки – здесь, в блокадном городе.
Скамейки в трамвае тогда располагались вдоль вагона. Я стояла, прислонившись к узлу… Он был такой мягкий. Потом что-то произошло – и мы оказались в подворотне на Садовой, около «Пассажа». Вслед за нами двое санитаров в белых халатах поверх ватников внесли носилки. На них лицом вниз лежала женщина. В зимнем пальто, из которого торчала вата почему-то красного, а не белого цвета. Потом носилки накрыли чем-то белым, и красное пятно стало расплываться по белому… Что было потом, я не помню, но… с тех пор я долго еще панически боялась красного на белом.
В то время в продуктовых магазинах все продавщицы были одеты в белые хлопчатобумажные куртки и почему-то очень любили красить ногти лаком ярко-красного цвета (а другого тогда и не было). Так вот, после той подворотни еще долгое время больших трудов маме стоило завести меня в продуктовый магазин. Что-то тогда случилось. И красный цвет надолго перестал для меня быть красивым. А ведь еще совсем недавно я рисовала красные цветы на белом листе бумаги, потому что это было красиво. Что же случилось тогда в подворотне, после чего на меня наводили ужас ярко-красные ногти продавщиц?
А «случилась» война, «случилась» блокада, «случилась» бомбежка, и на носилках лежала женщина, из которой уходил красный цвет, цвет крови, цвет жизни…
…Со мной все обстояло не так-то просто, потому как белыми были не только одежды продавцов, но и врачи носили белые халаты, а посему и визиты в детскую поликлинику тоже становились делом нелегким.
Трехлетняя Валя с любимым мишкой
Я и раньше-то не горела желанием общаться с доктором, ну а уж после перенесенного стресса я считала, что имею полное право отдохнуть от медицины, и заманить меня к врачу было невозможно ни кнутом, ни пряником.
К счастью, день за днем страшное для меня событие постепенно уходило в прошлое, и во мне все налаживалось. Тем более что в жизни блокадного ребенка были и свои радости. Так, в три года у меня появился игрушечный медведь. Его купили на барахолке (сейчас сказали бы «на блошином рынке»). Сделали его из какого-то мехоподобного материала шинельно-серого военного цвета, а еще у него были янтарные глаза и черные «ладошки». На долгие годы он стал моим верным товарищем и любимой игрушкой. Кстати, этот медведь жив до сих пор, хотя, конечно, состарился, его шкурку поела моль, из него слегка сыплются опилки военного времени, но янтарные глаза смотрят вполне бодро. Сейчас ему идет уже восьмой десяток. И он, конечно, многое мог рассказать, если бы только умел говорить.
А еще счастливыми были дни, когда мы с мамой ходили в кино. Может показаться невероятным, что в голодном блокадном городе работали кинотеатры.
Мы жили на Лахтинской улице, в доме № 1. Рядом был кинотеатр «Молния», а немного подальше – «Люкс» (потом его переименовали в «Свет»).
Фильмы показывали и довоенные («Светлый путь», «Трактористы», «Парень из нашего города», «Александр Невский»), и фильмы военных лет («В шесть часов вечера после войны», «Машенька» и др.). Я хорошо помню все фильмы, потому как и после войны они еще долго не сходили с экранов.
Конечно, эта «кинотерапия» помогала мне поскорее забыть ту страшную подворотню на Садовой.
Может быть, не так часто, как хотелось бы, но мы с мамой ходили в кино. В принципе я вела себя вполне прилично. Тем более что, уютно устроившись на маминых коленях, можно было и немножко вздремнуть, немножко посмотреть, что там делается на экране.
Но для меня главным было другое…
Минут за 15 до начала сеанса в фойе устраивали небольшие концерты, обычно это были сольные музыкальные номера, но случались и дуэты, и арии из оперетт. Очень популярной в ту пору была оперетта И. Кальмана «Сильва». Лично мной она была очень любима. Вот тут-то и была собака зарыта.
Дело в том, что я очень любила петь, причем петь громко. Как оказалось, со слухом тоже все было в порядке.
В мои почти четыре года я знала довольно много песен и пела с удовольствием, причем не только дома, но и, как оказалось, «на публике». И, главное, громко.
И вот, если мне случалось бывать в кино, да еще в фойе исполняли что-нибудь из «Сильвы», тут уж промолчать не было никакой возможности. Как только главный герой начинал свою арию – я подключалась с ходу, и мы пели уже вдвоем: «Сильва, ты меня не любишь, // Сильва, ты меня погубишь…» – и аплодисменты делили на двоих. Мама рассказывала, что остановить меня было сложно, да особо и не останавливали, видимо это было забавно. Люди с удивлением и по-доброму улыбались и хоть на миг забывали о войне.
А война все не кончалась. И моя четвертая весна, хотя уже не была блокадной, но была еще военной.
Страшнее всего была мысль, что мама погибла!
Когда началась война, мне не было еще 6 лет, а моему брату Саше только что исполнилось 4 года. Когда в Ленинграде началась эвакуация из города школьников и детей детсадовского возраста, нас эта кампания не коснулась, так как мы в детский сад не ходили, а воспитывались бабушкой. Вместо эвакуации мама отправила нас к своему брату в деревню Старое Колено, расположенную недалеко от Сиверской. Однако долго прожить в этой деревне нам не удалось. Однажды рано утром мы проснулись от грохота и дребезжания окон в доме. Было страшно, мы плакали, Саша от испуга после этого долго еще заикался. Оказалось, немцы бомбили аэродром в Сиверской. Вскоре за нами приехала мама. Пассажирские поезда к этому времени уже не ходили, но маме удалось погрузиться в какой-то санитарный поезд, остановившийся на платформе, на котором мы и вернулись в Ленинград.
Мы жили в большом деревянном доме на окраине города, и к тому времени, когда мы вернулись, наш двор был весь перекопан траншеями, заменявшими бомбоубежище. Начались бомбардировки города. Окна в доме были заклеены бумажными полосами, и как только начиналась бомбежка, мама брала мешочек с детскими вещами и мы выскакивали из дома. Недалеко от нас находились заводы: Металлический, «Арсенал», «Красный Выборжец», и из наших окон было хорошо видно, в какой из заводов попали бомбы. Постепенно мы привыкли к бомбежкам и престали выбегать из дома, хотя казалось, что горело все вокруг. Вскоре бабушку парализовало, и вопрос о нашей эвакуации из города отпал сам собой.
В первых числах ноября перед отправкой на фронт к нам зашел с группой однокурсников мой двоюродный брат Петя, курсант Артиллерийского училища. По этому случаю мы все вместе съели последнее, что у нас было: баночку килек и несколько картофелин. После этого у нас не осталось ни крошки съестного, а Петю мы больше так и не увидели, он погиб на войне.
К этому времени норма хлеба по карточкам была уменьшена до минимума, и начался голод. Саша постоянно плакал, просил поесть, но еды не было. Я молчала, понимала, что просить бесполезно, только смотрела на часы, ждала, когда мама придет и хоть что-нибудь сварит. Мама пробовала сварить суп из фикуса, молола сено, но ничего не получалось. В феврале умерла бабушка. Я всю зиму на улицу не выходила, но как-то держалась на ногах, а Саша вообще перестал ходить. Весной его отправили в стационар и немножко подкормили – так, что он не хотел уходить оттуда домой. У мамы развилась цинга, ноги покрылись язвами. С наступлением тепла мы стали собирать разные травы, пригодные для еды. Крапива не успевала вырастать, ее съедали на корню. Я особенно усердно собирала лебеду, из которой мама делала вполне съедобные лепешки. Однако увлечение лебедой не прошло даром: я сильно отекла, в особенности отекли лицо и руки. Откуда-то появилась не известная никому до войны дуранда, она казалась нам лакомством вкуснее конфет. Понемногу увеличивали норму хлеба, жизнь постепенно стала налаживаться.
Саша все время мечтал, что, когда кончится война, мама купит ему пять буханок хлеба, и он их все сразу съест. Думал, что меньшим количеством он не наестся.
За годы блокады мы рано повзрослели, хотя по возрасту оставались детьми. Летом 1941 года я еще была капризным ребенком, одевавшимся с помощью бабушки, а весной 1942 года уже не только полностью сама себя обслуживала, но и во всем помогала маме. Осенью 1943 года я пошла в первый класс. Ключей у меня не было, и ко времени окончания занятий мама, которая работала неподалеку от нашего дома, приходила, чтобы впустить меня домой. А Саша всю первую половину дня сидел взаперти. Жизнь несколько улучшилась, но бомбежки не прекращались, а временами их интенсивность даже увеличивалась. Вспоминаю такой эпизод. Однажды я пришла домой из школы, но мамы не было. Мы с Сашей переговаривались через открытую форточку и поначалу не очень беспокоились.
Мира Петрова (в центре) с подругами. 1959 г.
Но время шло, начинало темнеть, хотелось есть, а мама все не появлялась, и мы не знали, где она. Началась очередная бомбежка, нам было страшно, и страшнее всего была мысль о том, что мама погибла и мы остались одни. Соседка, увидев меня плачущей у дверей дома, пригласила к себе и даже предложила кусочек хлеба. Есть хотелось страшно, но в голове вертелась мысль, что хлеб придется отдавать, а неизвестно – будет ли он у нас, и я отказывалась, говоря, что сыта. На счастье, тут появилась мама, живая и здоровая. Оказалось, она была командирована в центр города, попала под обстрел и оказалась в бомбоубежище, откуда ее долго не выпускали.
В 1944 году после снятия блокады бомбежки и обстрелы прекратились, а скоро и война подошла к концу. Хорошо помню День Победы в мае 1945 года. Был теплый и солнечный день, и казалось, что после такой войны и такой победы будет бесконечный мир и сплошное счастье. Очень этого хотелось.
Мы с мамой выжили, потеряв всех родных
Я родилась в 1936 году в Ленинграде.
Когда началась война, мы жили на Геслеровском проспекте в квартире, где было две семьи.
Моя: папа – Писаров Михаил Федорович, мама – Погодина Наталия Николаевна и двое детей – я и мой брат Костя, 1940 года рождения.
Вторая семья – это семья сестры моей мамы: Петр Васильевич Дежорж, его жена Антонина Николаевна и два сына – Николай и Лев.
Так случилось, что мы остались в блокадном Ленинграде. Отец ушел на фронт, а в ноябре мы получили известие, что он пропал без вести. И до сих пор о нем ничего не знаем.
Начался холод, голод, как у всех ленинградцев. Мы поселились в одной комнате, поставили буржуйку; на нее клали кирпичи, чтобы их положить в постель для согревания.
Мой маленький братик, только начавший говорить, произносил целую речь по вечерам: «Мама, пич (кирпич) к ненькам (ножкам)». В комнате темно, окна занавешены, все теплое клали сверху на одеяла.
Света (слева) с мамой и братиком
Воды в водопроводе не было, а над туалетом выросла гора льда и не таяла.
Рано утром мама уходила отоваривать хлебные карточки. И вот однажды она вышла из дома, и ее внимание привлек труп человека, лежавшего на рельсах метрах в 200 от нашего дома. Ей показалось что-то знакомое, и она подошла. Ужас! Это был ее племянник Левушка 16 лет, он был мертв, раздет до нижнего белья и даже кончик носа примерз к рельсам.
Левушка окончил 9 классов и поступил в военное училище, откуда на воскресенье приходил домой. Но в тот день он немного не дошел до дома. Мама ничего не сказала сестре, а та была уверена, что ее сын жив.
В январе из Ленинграда эвакуировалась сестра Антонина и ее сын Николай. Но в дороге она умерла, а Николай выжил. Он не вернулся в Ленинград.
Моя мама по профессии учитель, и поэтому в начале 1942 года ее взяли на работу в детский дом. Вместе с мамой и я находилась в детском доме, а вот братика не разрешили взять и направили в детские ясли. Иногда я и мама приходили проведать Костеньку. Шли пешком с Охты на Петроградскую сторону навещать малыша. Однажды, когда мы шли по Свердловской набережной, где стоял транспорт, занесенный снегом, лежали трупы лицом вниз, а очень большой человек лежал на спине около ограды из львов, проходя мимо, я посмотрела на лицо: у него были вырезаны щеки…
Света с мамой
Наступил апрель. Мы пошли навестить Костеньку, но оказалось, что он умер, не дожив до двух лет одной недели. Дома мы взяли сундучок, он пришелся как раз по длине нашего мальчика, положили его туда, и какой-то мужчина помог отвезти его на Серафимовское кладбище. Там на снегу лежало много трупов. Мы сняли сундучок и поставили около снежного сугроба.
Мы с мамой выжили, потеряв всех родных. Сегодня уже нет в живых и моей мамы.
Я стараюсь каждое 9 Мая ходить на Серафимовское кладбище и кладу цветы на братскую могилу, где стоит дата 1942 год. Наверно, там лежат мои родные братья: Костя и Левушка.
После войны я закончила школу, поступила в институт имени Герцена на исторический факультет и более 50 лет проработала в школе Калининского района.
Поделиться книгой: