Помоги проекту - поделись книгой:
По дороге я тяжело заболела двусторонним воспалением легких, мама смогла поставить меня на ноги только к весне, и мы продолжили путь в Усть-Каменогорск.
По дороге через окно вагона ночью у нас вытащили единственный чемодан, остались только узелок с едой и портфельчик с фотографиями и документами, который мама днем не выпускала из рук, а ночью подкладывала под голову.
Усть-Каменогорск встретил жарой, сухими ветрами, кратковременным цветением степных тюльпанов… Там я после долгого перерыва пошла в обычную школу, и у меня даже было два собственных учебника и личный портфель!
После освобождения Украины в 1944 году Моисея Корнеевича направили на Украину в Винницкую область, где он в качестве главного инженера руководил восстановлением разрушенных сахарных заводов в Гоноровке и Степановке. Ритм жизни у нас тогда был авральным – мама чертила бесконечные чертежи, Моисей Корнеевич дома почти не появлялся, на заводе и ел, и спал.
Но было тепло и солнечно, цвели сады и клумбы, у многих работников завода были подсобные хозяйства, и после всего пережитого мне все это казалось раем. На премиальные деньги Моисея Корнеевича купили корову, и я ее пасла, а мама доила, и у нас появилось свое молоко!
Первую годовщину полного снятия блокады Ленинграда праздновали 27 января 1945 года всем техническим отделом завода. Там же застала нас Победа!
В день Победы, в мае 1945 года, весь наш заводской поселок был в цвету деревьев и лугов, на клумбах распускались цветы, и мы, дети, радостно бегали с букетиками и флажками, а взрослые поздравляли друг друга, целовались и обнимались. Когда я, устав от праздничных переживаний, вернулась домой, то застала маму и М. К., тоже вернувшихся после праздничного «банкета» на заводе, сидящими за столом, и на нем лежал кусочек пирога – они всегда в подобных случаях приносили мне что-нибудь лакомое – кусочек сахара, конфетку и т. п.
Мама и М. К. молча перебирали ленинградские фотографии, мама плакала и строго сказала мне: «Садись и не шуми».
После тяжелой авральной работы на Украине Моисея Корнеевича посылают восстанавливать и запускать разрушенный в Кореневке (Краснодарский край) 2-й Кубанский сахарный завод, затем переводят на работу в судоремонтный отдел порта города Сочи. Сочи в те годы представлял собой общесоюзный госпиталь. Как сказали бы сейчас, реабилитационный центр для раненых со всего СССР. Здесь уже после Победы я встретилась с войной. В реабилитации раненых активное участие принимали ученицы школы, где я училась. Мы выводили раненых на прогулки, писали под диктовку письма, читали книги, давали концерты детской самодеятельности. Летом вместе с пионервожатыми часто ходили на «заработки» в совхозы: помогали убирать урожай.
Связь с родными не прекращалась никогда
Получив извещение о гибели моего отца в 1942 году, мама сразу послала письмо по единственно точно известному адресу наших родных – в Ярославль, место высылки семьи Сухоносовых. Ответ пришел быстро. Бабушка, Анна Федоровна, сама разыскивала нас: прислала удивительное письмо со словами любви и поддержки. Оказалось, к этому времени, к 1942 году, из трех ее сыновей погибли двое – мой отец и его младший брат Михаил, способный к математике, мечтавший поступить в Ленинградский авиационный институт. Его не приняли, по-видимому из-за анкетных данных. В 1941 году он поступает в Ленинградский институт железнодорожного транспорта, а в январе 1942 года призывается в ряды Красной армии. Михаил пропал без вести в сентябре 1942 года, предположительно – его эшелон, движущийся к линии фронта, попал под авиационную бомбежку.
Многолетние поиски обстоятельств его гибели ни к чему не привели, но мы продолжаем искать и надеемся до сих пор.
Единственный оставшийся в живых из трех сыновей, Федор, как до войны, так и во время войны продолжал профессию деда – военного строителя фортификационных сооружений. Федор возводил в городе Ваенга сооружения, необходимые для защиты судов Северного конвоя союзников. Этот конвой поставлял по ленд-лизу военную технику – танки, самолеты, «студебеккеры», авиационное топливо и др., а также продукты питания. На ящиках с продуктами стояла надпись: «Только Ленинграду». Это имело большое значение не только в военном, но и в моральном плане.
Братья Сухоносовы. Федор (слева), Михаил, 1937 г.
Теперь о четырех дочерях моей бабушки Анны Федоровны. Две дочери А. Ф. – старшая Анна и младшая Нина Сухоносовы – пережили блокаду Ленинграда, пройдя через все ее жуткие этапы – голод, холод, утрату карточек, дистрофию.
Анна до начала войны успела закончить два курса филологического факультета ЛГУ, одновременно работая в библиотеке факультета, проживала по-прежнему на улице Пестеля, дом 14.
С самого начала блокады работала санитаркой в эвакогоспитале, с 1943 года – сотрудницей газеты «Ленинградская правда» в отделе писем. Вторая волна репрессий 1946–1948 гг., направленная на преследование творческой интеллигенции, коснулась и ее. Из газеты Анну уволили, на работу ее никуда не брали, и только близкие друзья помогли ей устроиться на работу экскурсоводом по историческим местам Ленинграда и пригородов.
Нина, студентка сельскохозяйственного института в городе Пушкине, была направлена в сентябре 1941 года на строительство оборонительных сооружений под Ленинградом, также оказалась в кольце блокады, работала кочегаром в госпитале. Встретила Анну, и сестры жили вместе на улице Пестеля. Были украдены продовольственные карточки и когда, продав драгоценности, Нина эвакуировалась в Ярославль, то она была так истощена, что бабушка А. Ф. подумала, что это не ее дочь, а ее 75-летняя сестра.
Еще о двух дочерях А. Ф.
Варвара была на фронте, служила в одной из дивизий Северо-западного фронта при штабе дивизии. Вернувшись с фронта, много работала, поддерживала родных и близких.
И только Вера, жена офицера Красной армии действующих на фронте войск, жила и воспитывала детей в Баку.
Сохранить традиции
Мне выпало счастье жить с двумя бабушками – Евдокией Ивановной (по линии мамы) и Анной Федоровной (по линии отца). Е. И. была очень статной, полной сил и энергии, в молодости красавицей, в семье ее шутливо называли Екатериной II. Ее любили не только родные, но и соседи. Весь семейный уклад держался исключительно на ней, так как мой дедушка был вечно в работе. Он рано заболел тяжелой астмой – типичной бедой его профессии. Моей бабушке Е. И. пришлось отказаться от своей мечты – получить хорошее образование, и она полностью посвятила себя семье, ухаживала за мужем, воспитывала двоих детей и в довоенные годы в отсутствие моей мамы занималась моим воспитанием. Ее самоотверженность, энергия и любовь в годы блокады спасли нас с мамой.
Вторая моя бабушка – А. Ф. всегда была в центре семьи Сухоносовых, она ее цементировала и объединяла, особенно духовно. Вырастив и воспитав 7 человек детей, она получила государственную награду – орден «Материнская слава III степени». И это в условиях нечеловеческих трудностей послереволюционного периода, периода репрессий, а также тяжелых лет Отечественной войны. У А. Ф. не опустились руки бороться даже в 1937 году за реабилитацию своего мужа, несправедливо осужденного. Именно она в 1956 году написала письмо Хрущеву H. С. с просьбой о реабилитации мужа. В то время эпоха реабилитации только начиналась, не носила массового характера. И А. Ф. уже тогда добивалась для мужа полной реабилитации.
И, конечно же, меня всегда и до сих пор удивляет и восхищает мужество моей мамы – Кружковой Анны Петровны, маленькой, хрупкой, тяжело заболевшей уже в начале войны ленинградки. Ее самоотверженность часто превосходила ее физические силы. Ее открытость, постоянная готовность поделиться последним, ее любовь спасали людей вокруг нее и были также спасением и для нее. И мне есть за что благодарить судьбу.
В истории нашей семьи, как в капле воды из огромного океана истории страны, отразились основные этапы ее непростого развития периода конца 19-го и середины 20-го века. По моему глубокому убеждению наша большая типичная для России этого периода семья в годы тяжелых испытаний выжила и сохранилась только благодаря традициям, заложенным старшими поколениями. Эти традиции мы и стараемся сохранить.
По-прежнему мы часто общаемся, вместе переживаем беды и радости, помогаем друг другу, несмотря на территориальную разобщенность – ведь отдельные «веточки» нашей семьи проживают в Москве, Санкт-Петербурге, Выборге, Севастополе, в Польше и США. Конечно же, нашу большую семью составляют не только родные по крови, но и те, кто помогал нам в годы больших потрясений, и те, кому помогали мы. Им всем низкий поклон и огромная благодарность.
Несколько слов об авторе
Окончив среднюю школу в Сочи в 1953 году, я поступила в Московский государственный университет, окончила его и была распределена на работу в конструкторское бюро С. П. Королева, генерального конструктора космической техники страны (занималась материалами для защиты космических объектов). Потом работала в Московском институте стали и сплавов на кафедре кристаллографии. Стала профессором, выпустила многих специалистов-материаловедов, была руководителем более десяти кандидатских диссертаций, написала ряд учебных пособий по кристаллографии и кристаллофизике, некоторые их них переведены на иностранные языки. Внесена в индекс Международного Союза кристаллографов.
Подснежники смерти
У ленинградцев, переживших 900-дневную блокаду, остановивших фашистские дивизии буквально на окраинах города, потерявших более полумиллиона жителей только от голода, навеки сохранилось чувство гордости за Ленинград, которому было присвоено звание: Город-герой!
«Но в эвакуацию мы отправились не сразу, остались в Москве до середины октября. Прекрасно помню 14 октября. В ЭТОТ ДЕНЬ В МОСКВЕ ЖДАЛИ НЕМЦЕВ, И ПОЧЕМУ-ТО ОТКРЫЛОСЬ МНОГО КАФЕ. (Выделено мною
В сентябре 1941 года в Ленинграде сгорели Бадаевские продуктовые склады (бомбежка), а в конце октября кто-то съел нашу Забияку – лайку, а вы про кофе.
А теперь я расскажу об одном из тех, кто прошел всю войну солдатом.
В 50-е годы я с другом Юрой были молодыми, амбициозными стилягами. В один из майских дней мы завернули в шашлычную на Литейном и, пробираясь между пьющими, дымящими и орущими компаниями, обнаружили столик, за которым восседал мужчина средних лет. Я только открыл рот, чтобы попроситься за стол, как «хозяин» жестом пригласил присоединиться. Официант принял заказ и удалился, а мужчина разлил «свою» водку в три стакана и сказал:
– Молодые люди! Сегодня десятилетие со дня Победы. Давайте помянем тех, кто уже никогда не выпьет, не полюбит, не…
Тут он крякнул и опрокинул стакан. Мы тоже выпили и скорбно молчали. Я исподтишка рассматривал воина, который совсем не походил на былинного богатыря, не напоминал покалеченного солдата и не выглядел умудренным офицером.
Ранее я уже насмотрелся на пьяных «героев», которые рвали на груди рубаху с криком: «Я за тебя, сволочь, кровь проливал!» (Позднее, в милиции выяснялось, что «раненый» всю войну прослужил в похоронной команде или возил на машине командира части, стоявшей у Берингова пролива.)
Внешне наш «сографинник» на героя не походил. Я, чтобы «попасть в тему» и прервать молчание, спросил:
– А где вы воевали?
– Начинал на «Невском пятачке».
– Ого! Там же совсем было плохо?
Он уставился на меня немигающим взглядом. Я уже решил «пошутить»:
– Извините, я что-то не то сказал? – но осекся – его тело начало содрогаться, глаза наполнились слезами, которые тут же потекли по щекам.
– …что ты знаешь про «плохо»? – он говорил, рыдая. – Плохо – это когда соседу, с которым ты только что доел пшенку из одного котелка, сносит осколком мины голову. Плохо – это когда ты достаешь документы из кармана убитого командира и находишь письмо: – «…папочка, мы тебя очень любим и ждем. Твои – Люба, Миша и Настя». Плохо – это когда там же фотка…
Он уронил голову на руки, но я расслышал:
– …это когда полгода в воде по грудь, а кухне до нас не добраться…
Я не помню, чем окончилась встреча. Наверное, мы сопереживали, но…
Из тех, кто вернулся в 1945-м с войны, ныне остались немногие, но как им «приятно» слышать, что льготы отменяются, зато… А я вспоминаю: «Плохо – это когда…»
Совсем плохо нам, ленинградцам, было в течение 900 дней блокады. Невозможно, казалось бы, выдержать все испытания, выпавшие на нашу долю.
Однажды, после моего публичного выступления, ко мне подошел мужчина средних лет и поблагодарив, сказал:
– Мне понравился ваш рассказ. Вот только зря вы добавили для драматизма некоторые тяжкие подробности.
Его замечание загнало меня в тупик, потому как я не рассказал и о половине бедствий и лишений, выпавших на нашу долю.
Разве можно передать постоянное чувство голода и холода, когда день за днем лежишь под теплым одеялом в пальто, ушанке и варежках и мечтаешь о хлебе, и никаких других желаний не испытываешь. Мама строго наказывала:
– Ребятки, будем каждый час по маленькому кусочку хлеба, чтобы…
Тогда я смотрел только на часы. Однажды, когда мама с братом ушли на кухню пилить мебель для «буржуйки», я не выдержал. Выбравшись из «логова», я залез на пианино и перевел часы минут на 20. Родные вернулись, и я тут же указал на часы. Мама заплакала от жалости ко мне, но кусочек хлеба я получил.
Голод – это страшное состояние, а если он длиться месяцами, годами, то человек только о еде думает или сходит с ума. Мы могли погибнуть от бомбежек, артобстрелов, в завалах, но вспоминаем те моменты, когда удавалось покушать. Нас не поражали трупы на улицах, но я запомнил первый в жизни апельсин, который выдали в школе (помощь США). Но вот еще эпизод, оставшийся в памяти навсегда. В солнечный сентябрьский день мы с приятелем возвращались из школы. В тишине, нарушаемой только чириканьем воробьев, с неба раздался угрожающий свист, и в сотне метров от нас в парикмахерскую попал снаряд. Взрывной волной вынесло все наружу. Картина не для слабонервных, но не редкая для Питера тех лет!
Голод приносит страдания, но и доводит до сумасшествия: соседка Нина отправлялась за пайкой хлеба и съедала ее по дороге домой. Уже в коридоре она кричала, что хлеб у нее отобрали. Ее трехлетняя дочь быстро угасла.
Я тоже всю жизнь ношу на совести рубец. До войны мама ежедневно говорила мне:
– Скушай яблочко – будешь здоровым и сильным!
Я послушно откусывал кусочек, а остальное отправлял за буфет, под батарею водяного отопления. Когда началась голодуха, я вспомнил о «сухофруктах» и забравшись (до сих пор не понимаю как) в тайник, стал ежедневно съедать по огрызку. Стыдно потому, что я не сказал никому об объедках.
Но не только голод и холод были убийцами ленинградцев. Фашисты методично вели обстрелы города из дальнобойных орудий. Наши окна выходили на Мальцевский рынок, и любое попадание в него выбивало стекла взрывной волной. Сначала мы вставляли новые, но скоро и те кончились, и окна были забиты фанерой. Наступила темнота. Связь с внешним миром ограничивалась только радиорепродуктором. Рано утром звучал голос диктора: «От Советского информбюро. На Первом Белорусском фронте фашистские войска, неся громадные потери, продолжили наступление и овладели городами… Наши части отступили на заранее подготовленные позиции…» Потом Леонид Утесов пел: «Ведь ты моряк, Мишка, а это значит, // Что не страшны тебе ни горе, ни беда…» И включался метроном.
Вы можете представить себя лежащим в темноте и слушающим, как уходят секунды, минуты, часы вашей жизни?
Но подобный покой часто прерывался сигналом «Воздушная тревога». Под звуки завывающей сирены старшие спускались в бомбоубежище и располагались на цементном полу. Подростки бежали на чердаки, чтобы обезвреживать «зажигалки». Эти походы происходили по несколько раз в день. Артобстрелы были значительно неприятнее. Они начинались всегда неожиданно и наносили громадный ущерб.
Летом 1942 года мой брат с приятелем пошли в кинотеатр. Посмотрев фильм, публика потянулась на выход. Когда первые ряды уже вышли на улицу, в трамвай, стоявший напротив, попали два снаряда. Публика была буквально скошена осколками. Задние ряды, испуганные взрывами, кинулись к выходу, сбивая и топча впереди идущих. Брат рассказывал:
– Нас с Геной сбили с ног, и мы на четвереньках пробирались на улицу среди трупов и луж крови.
Зато, сколько радости доставил нам сбитый фашистский бомбардировщик, упавший на ограду Таврического сада. К сожалению, подобных радостей было мало, а вот истощенные женщины с покойниками на саночках попадались постоянно. Блокада!
Тогда же мы мечтали о победе в этой кровавой войне. Я даже представлял неслыханный праздник в День Победы! Мы ненавидели фашистов, а когда в 1944 году возле нашей школы пленные немцы стали прокладывать трубы, мы жалели их и делились своими скудными завтраками. Вот и пойми русскую (детскую) душу.
И Победа пришла! Мама раздобыла для меня и брата два брикета мороженого. Так что я знаю вкус Победы!
Мои сверстники не участвовали в военных действиях Великой Отечественной войны, но оккупацию, концлагеря, блокаду (в Ленинграде) и даже голодные годы в эвакуации, мы хлебнули полной мерой. Я с ностальгическим трепетом смотрю фильмы о Второй мировой войне и с каждым годом убеждаюсь, что для разных стран-участниц, война имела свой «цвет», свою меру потерь, крови и последствий.
Я помню, как в 42 году мама негромко говорила Долику (мой старший брат):
– Алик наш умирает. Уже ручки распухли…
Олег Яцкевич (справа) с братом
В замечательном фильме «Мост Ватерлоо» возлюбленные – офицер (Р. Тейлор) и балерина (Вивьен Ли) – обсуждают на улице разбомбленного Лондона, в какой ресторан (клуб) пойти поужинать.
Тем горше стало, когда прочитал в газете «Аргументы и факты» № 8 (февраль 2005 года) воспоминания дважды Героя Советского Союза, летчика В. И. Попкова:
«…мы и попали под горячую руку маршала Жукова, который считал, что за безраздельное господство немцев в воздухе должны отвечать мы – семь несчастных летчиков. Жуков настойчиво требовал, чтобы Зайцев расстрелял нас лично. На что наш командир отвечал: „Я своих не расстреливаю! Их и так все меньше с неба возвращается. А стреляю я только по немцам…“ Жуков окончательно вышел из себя, и его люди на наших глазах расстреляли несколько офицеров, чей неприглядный вид вызвал у него отвращение».
Войну мы выиграли, и памятники маршалу Г. К. Жукову заслуженно стоят во многих городах бывшего СССР. Вот только трудно представить количество слез, пролитое родными и близкими тех офицеров, чей «неприглядный вид»…
Я – малолетний участник блокады Ленинграда – в годы войны насмотрелся на трупы людей, сраженных голодом, артобстрелами и бомбежками. До сих пор ненавижу расхожую фразу тех времен: «Война все спишет». Помню рыдания моих близких, когда семья узнала, что мой дядя Володя погиб в советском лагере, куда он был доставлен из фашистского концлагеря после окончания ВОВ.
Много лет спустя я познакомился с сослуживцем – Винокуровым (запамятовал его имя и отчество), который лишился на войне руки и ноги. При этом он вдохновенно работал на скромном посту в конструкторском отделе и что, может быть, главное, оставался по жизни доброжелательным, веселым человеком. А как он радовался, когда спустя 25 лет после окончания войны родное государство одарило его механической коляской (или «Запорожцем», что равнозначно по своей убогости) для передвижения.
Поделиться книгой: